?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Беседа Дмитрия Быкова с Иной Туманян // "Собеседник", №51, декабрь 1990 года 
18th-Aug-2017 01:20 pm
berlin
номер "Собеседника" из личного архива Юрия Плевако

в десятку

Ина Туманян: «Живите сами за себя»

Творческое объединение, возглавляемое Иной Туманян, выпустило два, пожалуй, самых нашумевших фильма последних лет. Легендарно кассовая и столь же триумфальная «Маленькая Вера». Легендарно кассовый и столь же творчески бесславный «Супермен». Сама Туманян за двадцать с лишним лет работы сняла самостоятельно пять художественных фильмов. Не знаю, как для мирового кино, а для меня событием был каждый.

Но вот пытаюсь определить сущность ее манеры — и теряюсь. Ну, возьмем «Соучастников». Герой Сергея Колтакова (первая большая кинороль сегодняшней звезды) в четырнадцатилетнем возрасте получил десять лет. И на девятом году отсидки признался: на его совести — еще и убийство. Убивал не один — с компанией. И вот следователь ищет их, соучастников, теперь отцов семейств, сообщает: девять лет назад вы человека убили, идет следствие... И тем вносит в их жизнь — и без того трагическую, полную бытовых, семейных, нравственных катастроф — полный развал. За давностью лет (да и герой Колтакова главную вину взял на себя) никто не пострадал. В смысле юридическом. А потом возвращается из заключения и главный герой. Опыта жизни среди людей у него нет, на работу не берут, приходит к бывшей возлюбленной, она теперь буфетчица на вокзале, оба гладят друг другу руки, плачут... Женщин у него не было. Наконец, совершает дурацкую, явную кражу, только чтобы попасться, только чтобы назад, в зону. Следователь рассказывает всю эту историю сестре героя. А она в финале оказывается при всем ее видимом благополучии несчастней всех: ребенка-инвалида растит одна, жизнь без просвета, без выхода... Смотришь-смотришь — да, более печального, более томительного режиссера, чем Туманян, нет у нас, кажется. Жесткий взгляд, мужская рука, длинные общие планы... Не говорю уж о последней ее работе — «Комментарии к прошению о помиловании», которая у нас практически не шла, а в Штатах и Европе приглашается на все фестивали. Там герой знает: завтра ему являться в тюрьму. Знает даже, какие вещи с собой брать. Бродит по городу, бродит — Арбат, поющая молодежь, осенние парки, бандитье в подворотнях, какие-то развалины — крах, конец жизни, ожидание худшего, ужас. Будто кишки на колючую проволоку мотают тебе, честное слово.

— Ина Суреновна, у нас в редакции теперь лозунг: уводить читателя от отчаяния. Но посмотрите вы на всю западную литературу, на нашу лучшую, на собственные ваши фильмы: разве отчаяние — не нормальное состояние человека? Просто мы жили в розовых очках, под догмой, а теперь поняли — жизнь-то трагична по самой сути своей...

— Но нельзя жить в перманентном отчаянии, как нельзя жить с открытой раной. С осколком можно, с раной нельзя. Сейчас вообще время «бесов», у меня вся эта журналистская, публицистическая, кинематографическая бесовщина уже вызывает иронию, а чернуха — так просто противопоказана. До чего дошло: мы молодым ребятам, которые запускаются с картинами, говорим — сделайте светлый финал! Нет, не хеппи-энд, но дайте вы человеку какую-то надежду, без нее жить нельзя! Одно дело, видите ли, — нормальное осознание трагизма бытия. Другое дело — вечная наша истерика с беспрерывными какими-то разоблачениями, с отрицанием всего — это не жизнь.

— То-то у вас много надежды в финалах! И самое главное, от чего и тоска эта вечная: герои аб-со-лют-но не понимают друг друга. Стена!

— Видите ли, всякое взаимопонимание иллюзорно. Я раньше думала: вот красивые слова — «художник всегда одинок». Теперь понимаю: да. И не только художник. Надо к этому как-то приспосабливаться. Вот я человек очень нетерпеливый, но терпимый. Я многого от людей не требую. Взаимопонимание между ними часто не очень-то возможно, хотя к нему всегда надо стремиться; но оно — дар Божий. Я никогда не жила с отчаянием, никогда не ненавидела наше кинематографическое начальство. Оно, кстати — если смотреть с этой позиции,— сделало мне много добра, в том смысле, что не сделало большого зла, как другим. Но ведь я от начальства никогда не требовала понимания. Мы хотели, чтобы нас принимали, а не понимали. И от палачей нельзя требовать милосердия, это не входит в их функции. Вообще на Западе, как я убедилась, главное — не навязывать другим свои проблемы. Нам, старшим, так жить тяжело, вы, может, еще и сможете. Ни на кого не переваливайте свой груз, и на вас не перевалят. Нас отнюдь не обязаны понимать. Надо жить самому, искать в себе какую-то... ну, я не знаю — приспособляемость к этой жизни. Дарить цветы, любить девушек красивых, читать... Это свобода.

— Получается, что вы живете от минуса, от худшего варианта, по сравнению с которым все другие — праздник. Так сказать, по армейскому девизу «Слава Богу, не убили»...

— Он не столько армейский, сколько советский. Но при всем этом просчитывании худшего варианта — я выживаю. Видите ли, не надо тешить себя иллюзиями ни насчет нашей жизни, ни насчет человеческой природы, не впадайте ни в молитвенный, ни в ненавистнический экстаз перед человеком. В нем все есть — и худшее, и лучшее, надо стараться трезво видеть мир и выживать в нем. Способ выживания у каждого свой, надо и в нашем мраке жить по-человечески. Естественно, от ужаса перед нашей жизнью — кстати, тоже очень советского ужаса — мы никуда не сбежим, и хотя я газет теперь (кроме «Коммерсанта») почти не читаю, но и телевизор, как видите, у меня постоянно включен, и «Свобода» все время говорит — другое дело, что я стараюсь относиться к этому рационально, что ли, без истерики. Что должно подвигнуть человека к такому спокойному взгляду на вещи? А ведь этот покой неизбежен, для жизни и работы он необходим, и многие мои друзья-шестидесятники именно к нему сейчас пришли. Тут может помочь искусство. Может религия, вера, хотя загонять в нее скопом, стадом — еще хуже, да и невозможно. А может — Царство Божие внутри нас, во что я больше всего верю. Опоры, кроме внутренней, не существует. Я одной из первых четверть века назад снимала Александра Меня. Вот был свободный человек! Внутренняя свобода труднее митинговой, а она у него была. Ему, как видим, и не простили ее. И когда я ему рассказала о своей идее внутреннего покоя — он сказал: вы христианка.

Видите, в чем дело. Мы слишком многого хотим. Мы всю жизнь мечтаем об идеальном устройстве общества, а может быть только рациональное. Мы же хотим, чтобы нас еще и понимали. А этого не бывает — или бывает изредка. И мой собственный способ выживания был — жить еще чем-то, кроме профессии. Я после своего самого удачливого фильма «Когда я стану великаном» не снимала очень долго, что ни напишу — все не годится. И я жила друзьями, книгами, общением, у меня другая была жизнь, кроме основной, что ли. Мы, шестидесятники, удивительное поколение — какое-то групповое, коллективистское, очень политизированное. Нужно было выжить, поддержать, спасти. Сейчас — абы все порушить.

— Это я как раз могу объяснить: у вас был сплачивающий позитив, было некое «во имя».

— Но так не бывает! У нынешних тоже есть «во имя», и не только негативное. Просто у нас существовало очень четкое понятие нравственного долга. Нравственный императив. Сейчас этого нет, хотя об этом много говорят...

— Вы не боитесь, что нравственная и социальная свобода вообще отменит понятие долга?

— Нет! Вот Америка — по сравнению с нами пуританская, просто ханжеская страна. Свобода не исключает, а предполагает нравственность. В случае, когда каждый имеет право жить без навязанной ему групповой, клановой правды,— он больше думает об истине. Кроме того, понимаете ли, человек должен жить хорошо. Наша русская философская традиция такова — что он должен страдать. Да! — но не от отсутствия элементарных благ, задыхаясь в очередях, в троллейбусах... Он должен выстрадать что-то свое, человеческое, ибо всякая социальность, куда ни кинь, упирается именно в человека. Меня, например, сейчас ничего не интересует, кроме человека. Мне интересны никому не известные люди, перепечатывавшие «Гулаг», спасавшие запрещенные картины в единственных копиях... Это был поступок самых простых, самых обыкновенных людей — творцам-то, так сказать, воздалось, и многие из них сейчас находят наслаждение в перечислении своих страданий, а ведь еще Достоевский говорил: бойтесь людей, подсчитавших свои страдания...

— В чем вы видите корни нашей сегодняшней чернухи? Только ли в отсутствии внутренних опор? Только ли в несвободе личности?

— Нельзя ввести свободу личности, мы до нее пока не доросли, но можно изменить критерий отношений к жизни. Мы говорим: потерянные поколения, жизнь не удалась... Знаете, всякая жизнь не удалась. Хотя бы потому, что она конечна. Надо исходить из этой данности. Но не впадать в отчаяние, а уважать в себе человека. У нас критерий самоуважения — наличие квартиры, машины, довольной семьи, карьера какая-то... На Руси были нищие странники, которые уважали себя. Не так, как наши бомжи, с нищенской надменностью кричащие: «Да, мы ничего не нажили, но жили честно!» У людей нет выбора, им приходится этой жизнью гордиться. Но гордиться-то надо своей человеческой природой. Тем, что ты понял о жизни.

— В своих картинах вы нигде не говорите об этом напрямик, да и вообще никого ничему не учите...

— Да. Я просто передаю — или пытаюсь передать — свою боль за человека, у которого, как в «Комментарии», случился жизненный крах, потому что атмосфера шестидесятничества не заквасила его, не определила, и он в галичевском выборе «в никуда или в князья» выбрал — «в князья». За что и платит в конечном итоге. Я никого никогда не хочу судить. И знаете — искусство вообще никого не способно ни осудить, ни научить. И больше скажу вам — никому ничего нельзя объяснить, все можно только прожить и понять самому. Никогда не вмешивайтесь ни в чью жизнь! — я говорю это с детства, потому что уж в мою-то столько вмешивались... «Бойтесь того, кто знает, как надо!» — это тоже Галич. Пока вас не попросят об этом — никому не навязывайте свое добро, потому что это добро с вашей точки зрения, а значит — насильственное. Живите сами за себя, на себя же пытайтесь опираться, не переваливайте свою судьбу на чужие плечи и не требуйте этого от других... По-моему, надо искать внутреннюю гармонию.

— Как вам работается в это время?

— Работа — тоже самозащита. Хотя и тут надо знать, что вы на непонимание почти обречены. Во-первых, всегда получается хуже, чем задумано. Прежде всяких начальственных ножниц мы сами уродуем замысел — уже в его воплощении. Во-вторых, я в искусстве никому ничего не должна. Я снимаю так, как могу, а вы, положим, делаете табуретки — каждому свое. Я не обязана расставлять оценки и акценты. Меня вообще сейчас больше всего привлекает образная кинодокументалистика — попытка иного взгляда, без всякой публицистичности, без окрашивания чего-то в определенные цвета… Но вместе с тем в моей теперешней работе — ведь хоть я и руковожу объединением, на самом деле я никем не руковожу, все работают сами, — в этой работе мне интересно делать такие картины, чтобы они все-таки смотрелись. Чтобы зритель не спал, не уходил, чтобы довольны были и умные, и... скажем, не умные.

— Но «Супермен»...

— «Супермена» надо было сделать, чтобы получить хоть крошечный финансовый просвет, возможность, например, дать снимать эмигранту Михаилу Калику. Кстати, и «Супермен» был задуман скорее ироническим боевиком, и тут уж так получилось, что все это потонуло в этакой плебейской зависти к «красивой», «той» жизни.

— Кто вам интересен из коллег?

— Многие и разные. Молодые ребята, которым надоело разрушение и которых влечет созидание. Тут я вижу некий повод для оптимизма: никто их этому не учил, все это у нас именовалось «делячеством» и вытаптывалось — а растут и молодые талантливые менеджеры, и люди, умеющие зрелищно и ярко снимать... Из близкого поколения я больше всех люблю Германа. Завораживающий режиссер. Вадим Абдрашитов — тоже умеет выживать, кстати, и снимает картину за картиной, такой одинокий волк... Кира Муратова. Вот уж человек с трагическим восприятием мира, а ведь какая человечность и мудрость! Это все в ней есть — та же опора внутренняя. Соловьев. Ему все интересно попробовать, искристый, очень талантливый человек. Сокуров. Не близок, но страшно интересен. И творчество, и сегодняшняя позиция Никиты Михалкова. Талантлив Пичул. Талантлив Александров. Так что видите — имена-то есть и есть механизм работы, только для его отладки понадобилось три года. В результате Иоселиани снимает во Франции...

— Сколько, по-вашему, понадобится времени, чтобы здешняя жизнь стала нормальной?

— То, что сейчас происходит, тоже нормально. А чего вы ждали?..

— У вас бывают приступы того отчаяния, с которым нельзя жить, как с открытой раной?

— О, конечно.

— Что вы делаете тогда?

— Книжки читаю.
This page was loaded Nov 22nd 2017, 10:48 am GMT.