Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Мария Галина // "Новый мир", №4, апрель 2011 года




ФАНТАСТИКА/ФУТУРОЛОГИЯ

Самозванцы, мученики, ученики,
Или еще немного об «Остромове»


Смутные времена вызывают к жизни самозванцев. И настоящих, оставивших след в истории, и литературных.

Иногда из мутного потока истории выныривали весьма странные фигуры. Несколько Лже-Неронов, два Лжедмитрия (был еще и третий, некий Сидорка); Пугачев, выдававший себя за императора Петра III, супруга Екатерины Великой, лже-княжна Анастасия… Политические авантюристы, использовавшие чужие титулы в своей игре — когда крупной, а когда и мелкой, материально-корыстной…

Это только верхний слой, исторические сливки. А есть еще самозваные знахари, лекари, шарлатаны, маги, гадалки, банкиры, принцессы с далеких островов — частью сохранившие себя для истории, частью нет, не столько сливки, сколько пена, поднимающаяся и опадающая, но никогда не исчезающая до конца.

Для писателя фигура самозванца обладает неотразимой привлекательностью — самозванец «не встроен» ни в одну структуру, он — протей, принимающий любые формы, трикстер, взламывающий любые рамки. Писатель более благосклонен к заведомым самозванцам, чем власти или одураченные самозванцами простые граждане. В сущности, в обыденной жизни наше сочувствие, как заметил Никита Елисеев в своей рецензии[1], было бы не на стороне блестящего авантюриста Остапа Бендера, а на стороне одураченной им мадам Грицацуевой, так хотевшей простого женского счастья.

Но литературный самозванец привносит дополнительные степени свободы, он — воздух в плотной ткани бытия, некий зазор между возможным и сбывшимся…

Неудивительно, что в этот зазор порой лезет всяческая мистика.

Странные превращения самозванцев в «Журавлях и карликах» Леонида Юзефовича, живописующих, казалось бы, более чем прагматичную эпоху «первоначального накопления» 90-х, — лишь один и вовсе не исключительный пример.

90-е в России вообще были странным временем, породившим своих пророков и лжепророков. Эпоха, когда биржевые сводки благополучно соседствовали на страницах газет с объявлениями «потомственных колдуний», когда Чумак заряжал воду с помощью самого современного на тот момент средства массовой информации, а Мавроди возводил свою финансовую пирамиду, порождала самозванцев уже в силу самой своей неопределенности, неустойчивости. Самозванцами тогда были почти все, поскольку почти все брались не за свое дело, каждый выступал не в той роли, к которой изначально готовили его семья и общество: доценты шли в челноки, челноки — в доценты, спортсмены — в рэкетиры, учительницы — в лоточницы, студентки — в путаны и так далее... В сущности, те трудности, с которыми сталкивается современный автор в попытке написать более или менее правдивый и притом художественный текст о 90-х[2], связаны с неопределенностью, расплывчатостью социальных ролей; а с ними — и речевых характеристик, и внешности — вплоть до фундаментальных основ личности.

Те, кто будет усматривать в «Остромове», посвященном второй половине 20-х годов ХХ века, параллели с нынешними нулевыми, будут правы, хотя это, конечно, не вся правда. Начало 20-х с той же и даже большей энергией, что и наши 90-е, выталкивало на поверхность бурлящей человеческой массы трикстеров, жуликов и самозванцев; в сущности, самозванство — так же как и в 90-е — было обычным способом человеческого существования, когда социальные роли менялись с такой быстротой, что вжиться в них, приспособиться к ним не было никакой возможности. Оставалось только играть. Остап Ибрагимович (кстати, Остромов был с ним знаком) преуспел просто потому, что играл лучше остальных. К концу 20-х головокружительные возможности социальных перевоплощений начали неудержимо схлопываться — как и у нас, к началу нулевых. Об этом — о превращении «сверхчеловеческого» в не-человеческое, а потом и бес-человеческое — собственно и повествует вся «петербургская» трилогия Быкова, в которой «Остромов» — замковый камень.

Так вот, о мистике.

Несомненный, однако до сих пор «недопроявленный» мистический потенциал 90-х если кем и исследован, то разве что Юзефовичем (да еще Марией Степановой в ее фантастических балладах). Мистический потенциал ранних 20-х воплотился во множестве литературных свидетельств — от пророческого сна булгаковского Алексея Турбина с его посещением построенных загодя райских краснозвездных палат для павших на Перекопе до марширующих по дорогам Первой мировой мертвецов, страшного видения солдата-убийцы в «Сестрах» Алексея Толстого. Или, если вспомнить поэзию, — в визионерской «Песне об отпускном солдате» Николая Тихонова.

В смутное время ткань самого бытия рвется по швам, и трикстер, самозванец, попросту говоря, жулик вполне может оказаться той человеческой машиной, которая аккумулирует некие новые, сверхъестественные возможности, закрытые в эпохи стабильного уклада, и, порой помимо своей воли, пускает их в ход. Именно это и произошло в «Остромове».

Веселый и циничный жулик Остромов в общем-то ни на что не претендует, тем более что рядом с ним (см. рецензию Никиты Елисеева) бок о бок действуют настоящие, неподдельные мистики и странные силы. Но именно он инициирует восторженного и чистосердечного Даню — именно после его смехотворных упражнений в «медитации» Даня наблюдает странное устройство «эонов» и научается левитации. Тем более, как выясняется, именно обман Остромова способен придать страшной машинерии Вселенной видимость человечности: на деле там нет ничего, кроме пустоты и страшных двигающихся шестеренок. Человек (уверяет настоящий, неподдельный и оттого страшный мистик, тоже незримо «пасущий» и опекающий Даню) способен попасть на тонкий план, но только как деталь механизма, смазка для вселенских колес. Не как живое и теплое. И уж во всяком случае, не как личность.

Самозванец, по воле судьбы перестающий быть самозванцем, маска, прирастающая к лицу, — излюбленная тема искусства.

В этом смысле классический фильм «Тень Воина» (точнее, «Воин-тень») Акиры Куросавы (1980) о мелком воришке, который, чтобы избежать повешения, вынужден играть роль местного правителя Такэды и постепенно так вживается в образ, что в конце концов добровольно принимает мученическую гибель, ничем не отличается от не менее классического научно-фантастического романа «Двойная звезда» Роберта Хайнлайна (1956) о невостребованном актере, который берется в отдаленном будущем дублировать «хорошего» политика, ставшего жертвой террористов. Или от недооцененного у нас романа белорусского писателя Владимира Короткевича «Христос приземлился в Городне» (написан в 1966 году, впервые опубликован в 1972 году на белорусском) об апокалиптических ожиданиях обывателей XVII века, заставивших школяра Юрася Братчика и группу бродячих комедиантов не просто разыгрывать сюжет с Христом и двенадцатью апостолами, но соответствовать этим ожиданиям — вплоть до трагического финала. Или от романа Грэма Грина «Комедианты» (1966), в котором авантюрист Браун в конце концов вынужден надеть на себя личину убитого майора Джонса, военного консультанта повстанцев, сражающихся на Гаити против режима Дювалье. Горькая ирония автора здесь заключается в том, что и Джонс — тоже самозванец, фальшивка, но идея, истина как бы лепит сама себя из подручного материала, пускай сам по себе этот материал и не слишком хорош.

Если же человеческий материал и вовсе никуда не годится (как, например, тот же Остромов), идея делегируется его ученикам. Обман становится правдой, но на ином уровне, в иных, чистых руках: не только ведь Даня, опекаемый дополнительно грозными и страшными силами, освоил левитацию и выход на тонкий план, но и простодушная Тамаркина освоила телепатическое общение со своей далекой деревенской родней — именно потому, что была к этому готова («А у нас запросто летал <…> пастух. <…> Однажды корову потерял, так мужики побили его. С тех пор летал. На спор бежать брались — никто не догонял. Как сиганет, так летит. Перескакивал деревья небольшие»).

Авторы, наделяющие идею удивительной способностью формировать характеры и судьбы, возможно, склонны к некоторому идеализму, но открытость, готовность поверить в невозможное сама по себе вполне способна творить странные чудеса.

Коротко напомню содержание опять же классического рассказа Рэймонда Ф. Джоунса «Уровень шума» (1952), в котором спецслужбы собирают ученых, чтобы воссоздать антигравитационный аппарат, изобретенный типичным «сумасшедшим ученым», погибшим при испытаниях. Ученым показывают довольно смутную запись испытаний и последующей катастрофы, предлагают к изучению библиотеку покойного (где есть, в частности, книги по магии и оккультизму) и вообще всячески способствуют напряженной работе. Переоткрыть принцип антигравитации удается — и только тогда выясняется, что никакого ученого-одиночки не было, а запись эксперимента — фальшивка. И вообще, все это — трюк, придуманный психологами ФБР, чтобы «растормозить» воображение ученых, твердо и наверняка знающих, что никакого антигравитационного аппарата быть не может.

Правда, один проницательный человек практически сразу догадался, что это трюк, — и вышел из проекта. Он, разумеется, был прав. Но в результате антигравитацию изобрел не он.

В нашем странном мире, где любая идея порой принимает диковинные материальные воплощения (в эпоху цифровых технологий такое случается сплошь и рядом), отказывать ложным посылам, сознательно или случайно вброшенной дезинформации в способности привести в мир реальные — и ощутимые — результаты по меньшей мере опасно. Остается только надеяться, что этика (каким бы хрупким и смешным ни казалось само это понятие) существует как бы вне каждого отдельного человека — и берет в свои руки управление в самой, казалось бы, безнадежной и бесчеловечной ситуации. Ирония мироздания, превращающая циника в святого путем обмана и клоунской перемены личин, пока внятна только людям искусства. Но если признать возможность чуда — то есть нарушения причинно-следственных связей, вызванного неким благорасположенным к нам началом, почему бы не допустить, что и в жизни, в крайних и необходимых случаях зло просто вынуждено будет обернуться добром, а из запертой комнаты откроется выход — не в соседнюю камеру, а вверх, в недостижимые до сих пор пространства.


[1] См. рецензию Никиты Елисеева на роман Дм. Быкова «Остромов» в этом же номере «Нового мира».

[2] См. рецензию Кирилла Гликмана на роман Антона Уткина «Крепость сомнения» («Новый мир», 2011, № 3), отчасти посвященную этой проблеме.
.
Tags: "Остромов", НОВЫЙ МИР, рецензии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments