?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков (интервью) // "Бульвар Гордона", №38, 20 сентября 2011 года 
3rd-Oct-2011 01:35 pm
berlin

Дмитрий Быков

Писатель, поэт и журналист Дмитрий Быков: «Ленин, скотина такая, писал, что интеллигенция — это не мозг нации, а говно, но тот, кто обзывает интеллигенцию говном, сам в значительной степени говнюк, хотя ко многим делам Ленина я все-таки очень хорошо отношусь»

Новый роман Быкова «Остромов, или Ученик чародея» удостоен престижной российской премии «Национальный бестселлер».

Сегодня, когда даже квасные патриоты перестали называть россиян самой читающей нацией, жизнь дала на этот вызов адекватный ответ, выведя на авансцену Дмитрия Быкова — человека, напоминающего мне таран или круглую чугунную «бабу»: настолько запросто прошибает он стены безразличия, за которыми пытается отсидеться обыватель, чуждый литературного (и не только) процесса. Соотечественник Быкова открывает газету — там колонка или статья Дмитрия, включает радио или телевизор — слышит его голос, входит в интернет — наталкивается на книги с пометкой «скачать бесплатно» (мой тезка принципиальный противник авторских прав в интеллектуальной сфере).

На вакантное нынче место властителя дум не претендовать Быков не может хотя бы потому, что родился 20 декабря (1967-го) — за сутки до дня рождения Сталина и сутками позже дня рождения Брежнева, при этом вездесущий и триединый Дмитрий загадочным образом соединяет в себе разные ипостаси: известнейшего русского писателя, эпатажного журналиста и жертвенного учителя словесности. Своей плодовитостью он вгоняет в ступор и почти религиозный экстаз сограждан, по природе не склонных к стахановским подвигам на любой ниве, в том числе и литературной, поэтому не удивительно, что с той же страстью, с которой одни собирают быковские «Письма счастья» и цитируют сочиненные им сатирические тексты, другие пытаются сбросить его с пьедестала.

Легко отражая выходки недоброжелателей, которые всячески «обидеть норовят», мой собеседник даже цитирует иной раз их перлы типа: «Быков желает быть покойником на всех похоронах и женихом на всех свадьбах» или «Быков — это свинья, проглотившая соловья», а когда некая критикесса заявила, что выкинула его роман «ЖД» в окно, автор радовался, как дитя, — значит, задело ее за живое (хотя одновременно сочувствовал тем, кто проходил в этот момент внизу, поскольку книга увесистая — 700 страниц!).

Особой благодарности россиян, правда, Дмитрий удостоился не за то, что написал почти дюжину толстенных романов и биографий, а за то, что сумел отстоять их исконное право на употребление великого русского мата. Сначала блестяще сделал это в районном суде, где Быкову пытались навесить статью за использование в газете ненормативной лексики (причем защитником его выступал Эдуард Лимонов), а потом и в телепрограмме «К барьеру!», где обсуждалась необходимость введения для сквернословов жестких карательных мер. Фото «РИА Новости»На этом, что интересно, литератор не остановился, а совершил паломничество в Перу в поселок с дивным названием — прошу прощения! — Nahui: посетив отдаленные места, в которые за годы острых дискуссий отправил множество народу, из чистого озорства заглянул и в другой перуанский населенный пункт — Huinja. Кстати, Дмитрий уверяет, что на следующий же день после того, как в «Собеседнике» вышел об этом репортаж, ему позвонили немцы и предложили за их счет — с целью популяризации туризма! — съездить в местечко Nahuja, расположенное в Восточных Пиренеях.

Коллеги окрестили его Гаргантюа и Пантагрюэлем русской словесности, а первый заместитель руководителя Администрации Президента России Владислав Сурков, явно оценивший быковские стихотворные фельетоны, удостоил приятного титула «частушечника всея Руси». Сам Дмитрий в пароксизме самокритики называет себя графоманом и на вопрос: «Зачем вы так много пишете?» — честно отвечает: «Деньги нужны», а ведь с такими-то данными давно мог отказаться от журналистской поденщины и даже разбогатеть. Как? Если бы согласился продать свой талант по сходной цене и обслуживать власть предержащих — вспомним примеры куда более прытких Валентина Юмашева и Сергея Доренко.

Удивительно, но факт: Дмитрий Быков отталкивает руку дающую — он, в частности, единственный (!) российский писатель, который отказался прийти на встречу с премьер-министром Владимиром Путиным, чтобы обсудить с ним проблемы литературы. Времени, сказал, нет, во-первых, а во-вторых, идти к премьеру в день его рождения — значит, светские новости обсуждать, тогда как настоящий писатель глобальные вопросы решает.

Рискну предположить, что реальная причина его эпатажа все-таки в другом. Быков — однолюб: 40 лет живет на одной улице, 15 лет состоит в одном браке, четверть века работает в одной профессии и в одной газете, и менять на 44-м году жизни профессию человека пишущего на более модную и прибыльную специальность человека прогибающегося явно не собирается.

Дмитрий Гордон

«УЛУЧШЕНИЮ НРАВОВ ЛИТЕРАТУРА ОТНЮДЬ НЕ СПОСОБСТВУЕТ — ПИШУЩИЙ ЧЕЛОВЕК ПОЧТИ ВСЕГДА НЕРВНЫЙ. ВСЕ-ТАКИ БОРЬБА ИДЕТ ЗА БЕССМЕРТИЕ, А ОНА ОСОБЕННОЙ ЛЮБВИ К КОНКУРЕНТАМ НЕ ПРЕДПОЛАГАЕТ»

— Да, Дима, в таких экстремальных условиях — на скамейке в скверике да еще под дождем! — я никогда еще интервью не брал...

— (Улыбается). Поздравляю! — все когда-нибудь бывает впервые.

— Вас называют одним из лучших писателей современной России, причем об этом мне говорили такие авторитетные для меня люди, как Виталий Алексеевич Коротич и Евгений Александрович Евтушенко...

— Спасибо, приятно.

— Вы с их оценкой согласны?

— Вопрос на засыпку, ведь если скажу, что нет, естественно, вы меня спросите: а зачем же тогда печатаешься и зачем, собственно, пишешь? А признать, что согласен, — показать себя крайне нескромным. Поэтому я отвечу так: «Мне это слышать лестно, это то, к чему я стремлюсь, но пока подобные слова в свой адрес расцениваю в большей степени как аванс». Мы еще посмотрим, что от всей нашей прозы останется, — процесс, так сказать, далеко не завершен. Россия находится в некоторой бифуркации (раздвоение, разделение, разветвление реки, кровеносного сосуда. - Д. Г.), и не очень ясно, какой она после этого будет. Не исключено, что от всех нас, нынешних, как от литературы позднего Рима, в вечность уйдут каких-нибудь пять имен, и я совершенно не убежден, что мое в этом списке будет.

— Написав книги о Горьком и Окуджаве, вы зарекомендовали себя прекрасным биографом, но с особым удовольствием я прочел вашу книгу «Борис Пастернак», изданную в серии «Жизнь замечательных людей». Интересно, когда погружались в его творчество, какие ощущения у вас были?

— Пастернак — один из очень, как вы понимаете, немногих русских писателей, чью жизнь, именно биографическую ее канву, можно рассматривать как эталон человеческого поведения. Обычно, как мы с вами по себе знаем, улучшению нравов литература отнюдь не способствует — пишущий человек почти всегда нервный (все-таки борьба идет за бессмертие, а она особенной любви к конкурентам не предполагает). Как правило, спокойным нравом писатель не отличается — зачастую он мнителен, болезненно недоброжелателен к коллегам, очень трясется за свое Эго и просыпается в холодном поту: как же я умру и не напишу? Пастернак благодаря своему свободно выработанному, очень вольно понятому христианскому мировоззрению данной участи избежал, и в этом смысле он чрезвычайно показательная фигура, своего рода образец — в каждую минуту все, что Борис Леонидович делал, можно рекомендовать детям как эталон правильного поведения.

Пожалуй, я могу назвать еще только одного человека, чей этический кодекс так же мне симпатичен, — это Марина Ивановна Цветаева: печаль только в том, что Цветаева не всегда своему кодексу верна, а Пастернак — всегда (ну почти). За ним минут слабости я не знаю, и когда он говорил: «Моя жизнь так пряма, что приму любое ее продолжение», нисколечко не кривил душой. Я действительно испытал глубокое наслаждение от работы с этой биографией, и хотя в книге есть и ошибки и вещи, которые сегодня, может, пересмотрел бы, это были два с лишним года (полтора — написать, и потом мы ее еще до ума доводили) такого счастья...

— ...погружения...

— Да, погружения плюс такого, как мне иногда казалось, прямого общения и какого-то поучительства, что об этом я просто с упоением вспоминаю.

— Будучи биографом Булата Шалвовича Окуджавы, вы сейчас слушаете его песни в машине?

— Понимаете, у меня в машине ни радио нет, ни проигрывателя — это мой принцип. Вон она, кстати, — видите, зеленые «жигули» седьмые стоят. Вернейший способ, как вы знаете, вызвать дождь (смотрит на хмурое небо) — это помыть машину (смеется), и существует она не для того, чтобы что-то в ней слушать, — это такое медитативное, созданное для уединенного размышления, место. Я даже с попутчиками, когда езжу, например, к вам в Крым, разговаривать стараюсь по минимуму, но Окуджаву слушаю очень часто — во время работы, или в гостях, или просто, когда сижу у компьютера: расслабляюсь, во что-то играю, — он всегда включен. Как Булат Шалвович это делает, не совсем понятно, но его просто физиологически приятно и слушать, и петь.

— Среди его песен любимая у вас есть?

— «Надежда Чернова»: «Женщины-соседки, бросьте стирку и шитье...», хотя однозначно ответить на этот вопрос я не могу. Это просто то, что чаще всего про себя пою, а так их очень много. Господи, это и «Моцарт», разумеется, в огромной степени, причем оба («Песенка о Моцарте» и «С Моцартом мы уезжаем из Зальцбурга...». - Д. Г.)...

— ...«Синий троллейбус», наверняка...

— «Троллейбус» нет, потому что я слишком много слушал его в детстве. «Дальняя дорога», конечно — ну, я вам штук 20 его вещей перечислю, но «Надежда Чернова» наиболее, что ли, моему самоощущению соответствует.

«НУ ГДЕ ВЫ ПРИ НАШИХ-ТО ГОНОРАРАХ НАЙДЕТЕ НА НЕГРОВ ДЕНЬГИ?»

— Вы удивительный многостаночник и в то же время исключительно плодовиты — минут 20 назад мы о вас с Виталием Коротичем говорили, и я заметил: «Не припомню ни одного автора, который может так много и при этом одинаково профессионально, с большим, чувствуется, багажом знаний на разные темы писать»...

— Ну, я вам с ходу десяток таких авторов назову. Юлю Латынину уж, конечно, знаете, и Андрея Колесникова «коммерсантовского» — безусловно, и его тезку Колесникова-второго — «новогазетовского»...

— Но они же о Пастернаке не пишут...

— Ну и что? — зато Колесников (первый!) пишет о детях: у него замечательная книга «Отцеводство» о том, как их воспитывал, а у Латыниной штук 30 первоклассных романов и еще пять под псевдонимами — иными словами, есть люди, пишущие больше и лучше меня, их просто множество, другое дело, что, вообще, человек, много работающий, в России почему-то  всегда подозрителен: даже не знаю, почему. Кстати, в мире это тоже присутствует, но в меньшей степени. Вы же в курсе, что Стивена Кинга коллеги просто ненавидят, и когда этот неисчерпаемый американский писатель очередной выпускает роман, злорадствуют: «У Стива кризис. Две недели уже ничего — вот катастрофа!». Ну не любят людей много пишущих — правильно...

— ...говорят, у них есть литературные негры...

— (Хмыкает). Или негры, или еще что-то...

— А у вас таковые, простите, есть?

— Нет (машет рукой), я очень мало пишу — роман в два года, так где вы, при наших-то гонорарах, найдете на негров деньги...

— ...да еще в Москве...

— Дело даже не в этом, а в иллюзии многописания, которую производит сегодня большинство более-менее активных журналистов. К их числу я мог бы отнести почти всех «известинцев», большинство авторов «Комсомолки», родной «Собеседник», слава Богу, книжки выпускает исправно. Вся эта иллюзия от какой-то всеобщей расслабленности происходит, но, ребята, вспомните Ивана Франко: он 60 лет прожил и 100 томов написал...

— Или Александра Дюма...

— ...за 68 лет — 300 томов, Льва Толстого: 82 года — 90 томов. Это на самом деле норма — я уж не говорю про людей, которых жизнь, казалось бы, так била, что вообще непонятно, как им удалось хоть строчку потомкам оставить. Возьмите Шевченко, у которого произведений все-таки на 12 полновесных томов набирается, — значит, надо как-то себя подхлестывать, а не других окорачивать.

— Вы столько пишете, а что-нибудь, кроме собственных творений, читать успеваете?

— Ну да — это моя работа, и, кстати, себя я не перечитываю. Нет, возвращаюсь, конечно, к готовому тексту при редактировании, при переиздании, но, в принципе, стараюсь себя не перечитывать, потому что это всегда очень огорчительно.

— Кого в настоящий момент вы читаете?

— Перечислю последнее. За вчерашний день, например, прочел роман Сережи Фомина «Дети пустоты», который на рецензию мне прислали, перед этим «Толстого-Американца» Михаила Филина в серии «ЖЗЛ», потому что о нем сценарий пишу, а до него, насколько я помню, были 30 ученических сочинений о «Мертвых душах» (приходится это делать — у нас в школе, где я литературу преподаю, заканчивается учебный год). Я читающий человек, причем должен сказать, что самым интересным из этого перечня был, конечно, «Толстой-Американец», а на втором месте ученические сочинения.

— Любимый писатель сегодня у вас есть?

— Их много. На первом месте в этом ряду продолжает оставаться, наверное, Александр Житинский — он гениальный прозаик, и новый его роман «Плывун», который сейчас выходит, по-моему, абсолютный шедевр. Люблю Валерия Попова и, естественно, все, что он делает, очень нравится мне Фридрих Горенштейн покойный, и я горько жалею о том, что в «ПРОЗАиКе» мы никак не можем издать его последние книги. Есть возможность выпустить роман-пьесу «На крестцах», но правообладатели дорого просят, а таких денег у нас, к сожалению, нет. По-прежнему очень люблю Юрия Трифонова, а давеча, давая детям в 11 классе «В круге первом», я снова его перечел и должен сказать, что это роман выдающийся. Думаю, мы долго еще будем Солженицына истолковывать — он глубже, чем наше время, интереснее.

«Я ГЛУБОЧАЙШИМ ОБРАЗОМ УБЕЖДЕН, ЧТО ПОСЛЕДНЯЯ ГАЗЕТА ЕЩЕ НАПИШЕТ О ЗАКРЫТИИ ПОСЛЕДНЕГО ТЕЛЕКАНАЛА»

— Классика, на ваш взгляд, медленно умирает или она жива?

— Вы знаете, тут как раз интересная вышла штука. Я, если честно, думал, что угасает — не то чтобы умирает, а перестает быть горячо воспринимаема, чему множество есть примеров. Вот я очень люблю Шатобриана, допустим, но он все-таки отошел, отплыл на какой-то льдине, обожаю, допустим, Джейн Остин, но она тоже отъехала, а русская классика не уезжает, потому что наша родимая реальность законсервировалась в таких формах, что и Капнист вполне актуален, и Фонвизина читаешь, словно вчерашнего. Больше того: давеча я давал детям «Ревизора» — у нас был «суд» над Хлестаковым и над Городничим, и поразился тому, насколько это актуальная пьеса — ну, абсолютно вчера написанная. Все персонажи те же, и я всегда буду устраивать над «Ревизором» суды, потому что это всем интересно. Дети говорят: «А поставьте себя на место Городничего — вы могли бы управлять иначе?», и я понимаю — нет, не мог бы.

— Островский тоже абсолютно актуален, правда?

— Совершенно правильно Константин Райкин сказал, что из современных драматургов Островский на первом месте — особенно с тех пор, как в Россию вернулись такие приметы времени, как банк, банкротство, замужество за генералом богатым.

— Что с российским телевидением сейчас происходит?

— Не знаю — просто у меня дома телевизора нет. Есть компьютер, по которому я смотрю кино, есть Skype, по которому с друзьями общаюсь, а «ящик» мне совершенно не нужен, потому что зачем? Кстати, дети первое время роптали, а потом как-то успокоились: я приношу им в большом количестве фильмы — всякие научпопы, классику, и этого им достаточно.

— Счастливый вы человек — без телевизора живете...

— Хм, а что вам мешает устроить себе такое же счастье?

— Сегодня многие в мире, в частности, в Соединенных Штатах, говорят, что у газет будущего нет, а вы как считаете?

— Месяц назад я приехал из Штатов — там периодику активно читают...

— ...но тиражи падают катастрофически...

— Да, падают, а число сетевых подписчиков растет, и я глубочайшим образом убежден, что последняя газета еще напишет о закрытии последнего телеканала. Пресса переживет все, особенно в России, где это такая антропная, человекоудобная вещь, ведь из газеты массу штук можно сделать. Я, например, как постоянный дачник знаю, что с ее помощью разжигается костер или печка...

— ...да и в туалет пол-России с ней ходит...

— Хрен с ним, с туалетом, — это, говорят, как раз очень вредно, но как удобно шапочку из нее делать, да? А кто не слышал выражение «газета помогла», которое употребляется обычно, когда ее, родимую, расстилают и на ней воблу раскладывают? Ну и потом, ее ж почитать можно! Мы с другом недавно поехали в гости и обнаружили там на антресолях огромный архив газет 60-х годов — оторваться неделю не могли, понимаете? Это упоение было, поэтому правильно Мария Васильевна Розанова — дай Бог ей здоровья! — сказала: «Собирайте старые газеты!».

— Если бы вы еще журнал «Огонек» почитали за 50-е-60-е годы...

— Читаю, а как же! У нас на даче этого добра полно, весь чердак литературой забит, и я продолжаю настаивать на том, что газета — единственная примета времени. Если ее сегодня нельзя читать, через 10 лет это будет счастье, и недавняя выставка Оли Свибловой «Перестройка» в московском Доме фотографии продемонстрировала, что это самый интересный, самый живой экспонат: газета никогда не умрет!

«МОЯ ЖЕНА — ЭТО ТЯЖЕЛЫЙ СИБИРСКИЙ СЛУЧАЙ, ЗАТО НАДЕЖНЫЙ ТЫЛ И АБСОЛЮТНАЯ УВЕРЕННОСТЬ, ЧТО В СЛУЧАЕ ЧЕГО НЕ СДАСТ»

— В своем статусе, при невероятной занятости и большом общественном звучании вы преподаете русский язык и литературу в школе — зачем это вам?

— Вообще-то, в вашем вопросе явное преувеличение налицо, потому что писатель — это не статус, а кличка довольно обидная...

— ...крест...

— Ну, не знаю — скорее уж, «ноль». В общем, ничего особенно хорошего в принадлежности к пишущему цеху нет, а в словесники я пошел, потому что всю жизнь мечтал преподавать в школе — все-таки учительский сын Бог знает в каком поколении. У нас в роду учителя с обеих сторон, у жены тоже, и вообще, я не вижу сейчас никаких более осмысленных занятий, к тому же разговоров более интересных, чем в учительской, ни в одной редакции давно, к сожалению, не веду.

— Если учителя хорошие...

— У нас они замечательные, хотя школа «Золотое сечение», где я литературу читаю, на общем московском фоне сравнительно недорогая. Вдобавок это же такая как бы тайная сеть, покрывающая Москву, а в значительной степени и Россию — словесники, историки хорошо своих коллег знают, бегают друг к другу на уроки и помимо этого много встречаются.

Вот я, например, в понедельник иду послушать одного знаменитого историка московского в «Интеллектуале» — в неплохой частной школе, в пятницу в «Марину» пойду: там пройдет семинар, где будут американский романтизм докладывать, и мне любопытно, как они это будут детям давать. Какое-то количество словесников приходит ко мне на того же Солженицына, потому что им интересно.

Сложилась некая тайная сеть, по-своему вполне масонская, которая собирается и думает, как бы спасти нам юное поколение (пусть это на чей-то взгляд и смешно), причем мы стараемся все-таки не превратиться с детьми в секту. Мы с ними тоже собираемся помимо школы за рюмкой чая, о чем-то беседуем, и это та среда, которая меня привлекает. Я, условно говоря, ее себе оптимизирую, а с кем мне еще общаться, как не с коллегами?

— В последнее время Михаил Задорнов не устает повторять, что молодое поколение пропадает, потому что ему навязана западная система образования, которая совершенно для неокрепших мозгов разрушительна...

— Нет, на самом деле, система Джона Дьюи — та, что лежит в основе американского образования, неплохая: она учит не помнить информацию, а знать, где ее взять. В свое время Лев Лосев (царствие ему небесное!) меня за это разагитировал, и ничего против я не имею.

Я тоже не заставляю, например, учить стихи наизусть, не даю длинных диктантов — считаю, что в идеале ребенок просто знать должен, где взять информацию и как ею воспользоваться, другое дело, что американская система сейчас тоже видоизменяется, на месте она не стоит. Я бывал у них в школах и университетах, многажды читал что-то сам и знаю, что уровень образования современного американца на порядок превосходит уровень его сверстников в России.

— Трагедия!..

— Да, безусловно, поэтому говорить, что американская система губит и разрушает...

— ...и тем более что они дураки...

— ...примитивные люди, больше не надо. Они выстроили себе систему прекрасную, и дай Бог им здоровья! — во всяком случае, до них нам еще расти и расти, тянуться и тянуться.

— Как вы думаете, в целом российская молодежь образованная или нет — есть на этот вопрос однозначный ответ?

— Видите ли, она все-таки очень дифференцированна, и, по моим эмпирическим данным, 10-15 процентов образованны лучше нас в свое время, а 80 — значительно хуже.

— Печально...

— Молодежь очень поляризованна, но это ведь неплохо, потому что 10 процентов всегда тащат за собой какое-то большинство, и в результате у них есть все шансы не отстать от прогресса.

— Вы общались с большим количеством умных, интеллигентных, продвинутых людей, у многих интервью брали — встречи с кем стали для вас незабываемыми?

— Если чисто по-человечески, то самое большое впечатление в жизни произвела на меня Новелла Матвеева (я ее научный ученик), да и вообще, в огромной степени поэты и писатели ленинградской школы: Нонна Слепакова, Александр Кушнер, Лев Лосев. Сюда же и Лев Мочалов относится, и Житинский, и Попов, и Битов, принадлежащий к ним, хотя и живущий в Москве. Кстати, и ленинградские живописцы того же времени: в наибольшей степени Ярослав Игоревич Крестовский, который моим любимым художником остается. Я глубоким стариком его знал, но все равно это был безусловный гений, беспримесный — очень горжусь тем, что успел о нем написать.

Из других людей... Ну Окуджава — конечно, Борис Гребенщиков — безусловно: это, вообще, такой луч света в темном царстве, и, кстати, очень большое впечатление произвела на меня собственная жена и как-то до сих пор продолжает его производить, что очень странно. 15 лет уже мы продолжаем страшно драться по большинству главных вопросов — религиозных, мировоззренческих, литературных: меня так раздражают некоторые ее взгляды...

— Ирина Лукьянова ведь тоже писатель...

— Ну да, и хороший. Постоянная необходимость как-то дорастать, соответствовать, чтобы не заскучала и все дела, — это, конечно, тяжелый сибирский случай, зато, понимаете, надежный тыл и абсолютная уверенность, что в случае чего не сдаст. Астафьев, который на меня тоже большое впечатление произвел, мне уже по первым ее рассказам сказал: «Эта баба тебе всегда поможет, но как она будет тебя пилить, какой бурав в тебя загонять!..». Его пророчество сбылось полностью — в людях Виктор Петрович понимал.

«ПРИРОДА ГЕНИЯ ПРОТИВОПОЛОЖНА ПРИРОДЕ ТАЛАНТА — ОНА НЕ ПРЕДПОЛАГАЕТ УМА, НО ПРЕДПОЛАГАЕТ ЗВЕРИНУЮ ИНТУИЦИЮ»

— Ленин — кажется, в письме к Горькому — утверждал в свое время, что интеллигенция — это не мозг нации, а говно...

— Да, писал, скотина такая.

— Интеллигентных людей вы вообще в жизни видели?

— Очень много, и больше вам скажу: мне вообще кажется, что тот, кто обзывает интеллигенцию говном, сам в значительной степени говнюк, хотя все-таки я очень хорошо ко многим делам Ленина отношусь и считаю его первоклассным публицистом. Была в нем какая-то замечательная утопическая жилка, и вообще, есть что-то трогательное в том, чтобы в начале 20-х годов подписывать декреты о детских санаториях или о лечении борцов мирового пролетариата...

— ...в промежутках между массовыми убийствами...

— Ну, насчет убийств старался не один он и не лично. Там много всего было, Ульянов — фигура сложная, но его отношение к интеллигенции я не разделяю ни в какой степени хотя бы потому, что сам он интеллигент, и правильно Егор Яковлев говорил, что эта ненависть к прослойке имела у него, безусловно, характер самоненависти.

— На день рождения в прошлом году Виталий Алексеевич Коротич подарил мне уникальную книгу — не знаю, или вы с ней знакомы. В 34-м году после Первого съезда советских писателей была издана его стенограмма — и Коротич в 60-е годы обнаружил ее в Магадане, готовую к уничтожению, и банально украл...

— Ах, молодец!

— Я внимательно прочитал зубодробительные речи столпов, классиков советской литературы и пришел просто в ужас от того, какие люди пытались воспитывать в нас вкус, прививать гуманизм и так далее, — а что думаете об этом вы?

— Видите ли, уровень Союза советских писателей в 34-м году, конечно же, оставлял желать много лучшего, но на фоне перманентных «Брусков», «Цементов» и «Энергий»...

— ...панферовских...

— ...гладковских и даже горбатовских, что ни говорите, а определенное светлое пятно есть. Как бы мы ни относились к творчеству «попутчиков» и к явлению попутничества в целом, а все-таки до определенного момента, хотя и очень недолго, советская власть давала людям мощный творческий импульс — они попали в такое странное место, которое Бог посетил.

Советская литература 20-х годов примерно как нынешняя молодежь: на 90 процентов ужасна, но на оставшиеся 10 — гениальна, и если бы мы сегодня оказались современниками Платонова, Пастернака, Ильфа и Петрова, просто должны были благодарить судьбу... Мандельштама я не называю, потому что его как раз за три месяца до закрытия съезда арестовали, но все равно средний срез весьма неплохой. Вообще, интеллектуальное состояние общества в России всегда очень мало зависело от степени тирании, и, более того, первосортные тирании давали первоклассных интеллектуалов.

— Вызывали всплески...

— Да, а сейчас, например, когда общество никакое, без вектора, нет у него и интеллекта. Россия уж так устроена, что вектор ей необходим, независимо от того, противостоит она ему или с ним совпадает, — страна наша ценит, по большому счету, не идеологию, а масштаб эпохи, который в 34-м году был велик. Над всем великий ужас навис, и соответственно появилась великая литература, а сегодня эпоха, может, не столь ужасная, но абсолютно ничтожная, и в таком же ничтожестве пребывает большая часть страны.

— Солженицын хороший писатель?

— Гениальный, вопросов нет.

— Однозначно?

— Да, никаких сомнений! Напишите сначала что-нибудь подобное «Случаю на станции Кочетовка», а потом дискутировать будем, сопротивляться (правда, сначала была станция Кречетовка, но при публикации название, чтобы не было намека на известного автора, изменили). Гениальный Солженицын писатель, и я свои оценки на детях всегда проверяю. У меня есть абсолютно безупречный способ заставить класс слушать вот так (широко распахивает глаза): я зачитываю главу «Улыбка Будды» из романа «В круге первом», где, помните, госпожа Рузвельт посещает тюрьму — они ржут как не в себе.

Александр Исаевич был гениальный сатирик, первоклассный публицист и, естественно, очень сильный психолог: я до сих пор считаю, что финал «Ракового корпуса» с посещением зоопарка — лучшая русская проза 60-х годов. Ну, может, только Трифонов и Аксенов с ним сопоставимы, а остальные на 11-м каком-то месте.

Он великий писатель, написавший очень много глупостей, потому что природа гения противоположна природе таланта — она не предполагает ума, но предполагает звериную интуицию. У Солженицына много плохих текстов, но у всех гениев их полно, кроме, может быть, Пушкина (и то мы не знаем, что бы в «Истории Петра» получилось)...

— ...и Чехова, наверное?

— Ой, у Чехова есть настолько слабые тексты, что просто ужас какой-то! Когда его ранние вещи читаешь, вообще непонятно, как он себя сделал, как к вершине привел — и глупостей у него дикое количество, и странные убеждения какие-то, а вместе с тем где он Бог, там Бог, поэтому я за то, чтобы великие ошибки и заблуждения ценить даже выше, чем великие прозрения, — не заблуждается только тот, кто не думает вообще.

окончание здесь
.
Comments 
3rd-Oct-2011 11:40 pm (UTC)
Эх,ни фига себе комменты!

Всем просвещаться-читать Александра Зиновьева-Русская трагедия!

Ужас,до чего ненависть довести может-сами себя гложете...
This page was loaded Dec 13th 2018, 11:07 am GMT.