?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // "Дилетант", №12, декабрь 2013 года 
9th-Mar-2014 06:58 pm
berlin
.


РЕДЬЯРД КИПЛИНГ

1

Киплинг — самый русский из всех западных писателей XX века, не в смысле характера или мировоззрения, а по интенсивности влияния. Ни в одной стране мира не была так любима «Книга джунглей» — лучший мультфильм по ней сделан в СССР, лучшую музыку к радиоспектаклю написала сама Губайдулина, дети всех советских поколений играли в Маугли, Багиру и Шер-Хана, и, кстати, мы правильно подправили гендерную принадлежность двух главных киплинговских героев. Кот, гуляющий сам по себе, стал у нас Кошкой,— и сказка сделалась точней, смешней, язвительней, а Багира, тоже бывшая у Киплинга отважным юношей, превратилась в коварную царицу джунглей, то покровительствующую Маугли, то влюбленную в него; своего рода Екатерину с молодым фаворитом.

Но главное — Киплинг стал у нас первейшим поэтом. При этом он скорее маргинал для Англии, тем более для Штатов (где, впрочем, его избранное составлял Элиот, авангардист и уж никак не имперец; «Плохой поэт, сочиняющий отличные стихи»,— сказал он о Киплинге, и это весьма точная формула).

Дело не только в его имперских взглядах, которые и при жизни Киплинга выглядели анахронизмом, но прежде всего в просодии, балладных и маршевых ритмах, пристрастии к рифме; в англоязычной поэзии восторжествовал верлибр. В России верлибр, напротив, не прижился, кристаллическую решетку нашей строфики не доломал и Бродский, а поскольку в XX веке русский человек очень много маршировал, ходил в строю и жил в бараке — строительском или лагерном, не суть важно,— киплинговские «Казарменные баллады», или «Баллады бараков», оказались ну прямо про здесь.

Киплинг повлиял на Гумилева, который, впрочем, был скорей заблудившимся в XX веке двойником Лермонтова (достаточно сравнить «Мик» и «Мцыри»); Гумилева тянуло в Африку и на Восток по собственным, глубоко личным причинам, а вовсе не под модным влиянием, однако отрицать сходство лирических героев, конквистадоров и путешественников Гумилева с солдатами и журналистами Киплинга невозможно. Киплинг сформировал Тихонова, Луговского, во многом — Сельвинского, безусловно Симонова (который лучше всех его переводил, вспомнить хоть «Серые глаза — рассвет», которые, ей-богу, не уступают гениальному оригиналу «Литания влюбленных»), повлиял на Искандера, а Окуджава — в свою очередь едва ли не самый влиятельный поэт поколения — неизменно называл Киплинга в числе своих литературных учителей. В умении рассказывать стихотворные истории, выбирать и обрабатывать сильные, динамичные балладные сюжеты Киплингу нет равных — и в таких шедеврах Высоцкого, как «Человек за бортом», «Баллада о брошенном корабле» или «Дорожная история», слышен хриплый басок любимца нашего Редьярда. С распространением авторской песни он вообще, пожалуй, пережил второе рождение — мало того что Киплинга запели Берковский, Никитины, Вера Матвеева, о нем стали писать лучшие из лучших. Другая Матвеева — Новелла, которая представляется автору этих строк лучшим автором-исполнителем во всей своей блистательной плеяде,— посвятила Киплингу стихотворение, и там о нем сказано точней, чем у Элиота: «Ты, нанесший без опаски нестареющие краски на изъеденные временем холсты».

2

«Холсты» здесь — не столько метафора его конкретного мировоззрения, колониализма и прочая; речь идет обо всей парадигме «белого человека», о том, что Киплинг назвал бременем белых, хотя относился к этому именно как к бремени, вовсе не воспринимая как преимущество или талон на вседозволенность. Белые не виноваты, что раньше других построили могущественную христианскую и фаустианскую цивилизацию, что научились пользоваться свободой и вынуждены терпеть издержки этой свободы. Их колонизаторство — не право, но обязанность: надо принести меньшим братьям закон, а не просто грабить их. Киплинговский офицер, журналист, миссионер — посланец Империи, а не хищник; разумеется, он пользуется богатствами далеких экзотических земель — но взамен несет культуру, медицину, школы, больницы, железные дороги, скоростные шоссе. И когда ездишь по Цейлону или Индии, сразу видишь, что построили британцы, а что — освобожденные народы. Да, они угнетали и все такое. Но представлять дело чистым грабежом и угнетением — значит сильно его упрощать: британцы в Индии — все-таки не Кортес в Латинской Америке, даже и не французы в Алжире. Сесил Родс, главный теоретик и практик британского колониализма, основатель «Де Бирса», не просто так говорил, что британцы — нация, наиболее достойная великой колонизаторской миссии.

Британский колониалист — и Киплинг как главный бард этого колониализма — предполагает фаустианскую цивилизаторскую миссию: «На службу к покоренным угрюмым племенам, на службу к полудетям, а может быть, чертям» — да, на службу к ним, но и на службу им, поскольку британец так понимает просветительство. Просвещение, которое ныне пинает всякий обскурант, приводит к разным результатам: можно под действием его идей головы рубить, а можно — строить империю, над которой никогда не заходит солнце. Сильно подозреваю, что из всех колонизаторов — испанцев, немцев, французов, скандинавов — англичане единственные, кого идея белой расы не свела с ума, не довела до кортесовского хищничества или германского фашизма; и в этом смысле ближе всех к британцам были русские. Сколько бы ни старались неофашисты всех мастей, сталкивая русских с англосаксами и сближая с воинственными германцами, русская традиция ближе всего к английской, что и доказал весь опыт Советского Союза. Нас тоже попрекают колонизаторством, но, во-первых, как доказал Александр Эткинд в недавней монографии, колонизация была по преимуществу внутренняя, и своим приходилось потяжелей, чем чужим; а во- вторых, Россия несла Кавказу, северным народам и Средней Азии не только гнет «Большого брата», а прежде всего то самое просвещение. «Большевики пустыни и весны» Луговского — киплингианцы. Собственно, и пафос внутренней колонизации России — киплингианский, просветительский, и сколь бы ни пытались все те же неонацисты доказать, что русскую революцию делали евреи,— делали-то ее русские просветители, наследники Чернышевского и Герцена; и отношение к просвещаемым было не грабительское, не издевательское, а самое что ни на есть уважительное, как у Киплинга в «Ганга Дине»: «You were better man than I am, Gunga Din!» По крайней мере, так обстояло в теории. Большевистская власть, кто спорит, была омерзительна — и все-таки отличалась от нынешней, куда более захватнической, примерно так же, как англичане от конкистадоров. Нынешние заботятся не о просвещении, а о глобальном отупении завоеванного народа; дождавшись антиколониалистских восстаний — именно такова по природе своей вся нынешняя протестная активность,— они больше всего беспокоятся о «территориальной целостности», на которую якобы посягают протестующие, и это окончательно выдает сугубо колониальную природу этой власти. Вот только своих Родсов и Киплингов тут нет — сплошные Писарро, да и тот вел себя благородней.

3

От кого Киплинг отличается радикально, так это от нашего Лермонтова — тоже, по сути, завоевателя, колонизатора, но с противоположным вектором. Мне приходилось уже писать о том, что «Мцыри» и «Маугли» составляют интересную пару — особенно значимую, если учесть, что и Киплинг, и Лермонтов, согласно легенде, были потомками Томаса Честного, того самого Лермонта, которому Киплинг посвятил одну из самых проникновенных баллад: «Тебя я к Престолу Господню вознес, низвел тебя в Пекло, в адский предел, разрезал натрое душу твою… А — ты — меня — рыцарем — сделать — хотел!» Киплинг идет на Восток учить, а Лермонтов — учиться; Киплинг идет на Восток потому, что за ним стоит Британия,— а Лермонтов бежит от России, где ему нет места; Киплинг несет на Восток воинственный, но и человечный, и иронический дух христианства — Лермонтов идет за фатализмом, мудростью и последней серьезностью ислама. «Небеса Востока меня с ученьем их пророка невольно сблизили» — говорит о себе Лермонтов; ни Киплинг, ни его лирический герой никогда так не скажут. «В ноги падает дерьму, Будда прозвище ему: нужен ей поганый идол, как покрепче обниму!» — возможно, Грингольц ужесточил киплинговский оригинал, но ненамного: «Bloomin' idol made o' mud — Wot they called the Great Gawd Budd — Plucky lot she cared for idols when I kissed 'er where she stud!» Разумеется, «тем, кто слышал зов Востока, мать-отчизна не мила» — но это никак не означает отказа от британской идентичности.

И у Киплинга, и у Лермонтова герой, убежавший от людей и прячущийся в диком лесу, проходят тройную инициацию: они сталкиваются с джунглями (диким горным лесом в случае Мцыри), хищником и женщиной. В джунглях они как дома; хищника оба побеждают, но вот Маугли уходит к женщине — а Мцыри тайно следит за ней и бежит от нее. Да и победа над хищником выглядит по-разному: Мцыри побеждает барса, потому что оказался еще большим хищником, чем он. Маугли же побеждает Шер-Хана потому, что он человек, он может добыть Красный цветок и управлять им; он побеждает, гоня тигра горящей веткой,— и это прометеев свет цивилизации, принесенный в джунгли. Закон джунглей мудр — и все-таки это закон зверя, а не человека; победить эту мудрую органику удается человеческому детенышу, которому дано больше, чем прекрасным и умным зверям. Лермонтов, наоборот, стремится в спасительную архаику — в «Умирающем гладиаторе» предсказана гибель дряхлого Запада, а в «Споре» предсказана катастрофа Востока, ежели он пойдет по пути северного завоевателя, покорится ему и откажется от своей блаженной, мудрой лени. Лермонтов отвергает фаустианство — Киплинг верен ему до конца, и потому его классический манифест «Если» — слава Богу, он сохранился в четком, размеренном, сдержанно-страстном авторском чтении — стал всеевропейским кодексом поведения. Конечно, тот солдат и матрос, тот белый завоеватель, тот несгибаемый белый человек, от имени которого написано «If», сегодня далек от нас, как Цезарь; но стихи задают нам идеальный образ, а не описывают повседневность. Лирический герой Киплинга — не тот, что есть, а тот, что должен быть; и сегодня «Если» — один из мощнейших стимулов вести себя по-человечески.

Солдатская участь у Киплинга трагична, мучительна, но почетна: даже Денни Дивер, который «убил соседа сонным», стал убийцей не от хорошей жизни, расплачивается за все (««Он хлещет горькую один»,— откликнулся капрал») и вызывает горячее авторское сочувствие. Британский солдат, каким его рисует Киплинг,— не захватчик, не убийца, он рад уважить достойного противника и выпить за его здоровье. «За твое здоровье, Фуззи, за Судан, страну твою! Первоклассным, нехристь голый, был ты воином в бою. Билет солдатский для тебя мы выправим путем, а хочешь поразмяться — так распишемся на нем!» Лермонтовский «кавказец» — в лучшем случае Максим Максимыч, который дружит с горцами, перенимает их словечки и обычаи, а все-таки относится к ним как к безнадежно отставшему, звероватому, заблудшему племени. Печорин ценит в горцах как раз эту звероватость — он ненавидит растленный Петербург, где нет места ни храбрости, ни чести.

Киплинг всегда помнит, что «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут». Лермонтов мечтает о синтезе западного критического ума и восточной бескомпромиссности, западной утонченности и восточного гедонизма; и пусть опыт Бестужева-Марлинского или самого Лермонтова говорит об изначальной несовместимости кавказского темперамента и русского ума — первый опыт всегда неудачен; думается, Восток отнюдь не обречен на конфронтацию с Западом, возможны слияния, и обмен опытом, и общие дети.

Маугли входит в джунгли, как новый хозяин — в огромный девственный лес; Мцыри бежит от людей в блаженный, недосягаемый, но и страшный мир, где ему никогда не стать своим. Маугли верит, что мир создан для человека, что человек есть лучшее детище Божье, итог и смысл Творения; Лермонтову подобная мысль не явилась бы и в бреду. Человек — тупиковая ветвь, вырождение, враждебный гость дикого, но осмысленного и храброго мира, в котором не нужны ни разум, ни логика. Хорошо только там, где нет человека с его линейным временем, где «грядущего не надо и прошедшего не жаль». Киплинг ни за что не согласился бы вернуться туда. Даже смерть сына, погибшего на Первой мировой,— прекрасного мальчика, для которого написаны сказки о Маугли и нравоучительное «Если»,— не разубедила его в главном; человек принес миру свет разума. Он может заблуждаться и спотыкаться, но не может усомниться в себе.

Герой Лермонтова стремится назад, герой Киплинга — только вперед. Вера в прогресс одухотворяет его. Война — инструмент просвещения и познания, сколь бы дико это ни звучало.

4

Своего Нобеля — в 1907 году, в сорокадвухлетнем возрасте, первым из британцев! — Киплинг получил с формулировкой «За выдающееся повествовательное мастерство», то есть прежде всего за короткие рассказы и сказки. Однако основа его мастерства все-таки не в «рассказывании историй», а в превосходном использовании рефрена. Даже Симонов, переводя все ту же «Литанию влюбленных», не сумел или не захотел пользоваться рефреном: ему, верно, показалось, что это удлиняет, утяжеляет вещь. А между тем здесь- то и весь смысл, потому что рефрен у Киплинга играет роль не столько формальную (приближая стихотворение к песне), сколько философскую. Он помогает выяснять отношения со временем, потому что настоящее искусство как раз этим и занято постоянно. Рефрен у Киплинга динамично меняется — а иногда, что еще виртуозней, оставаясь неизменным, все-таки выступает в разном освещении, и эта- то дельта, эта перемена лучше всего поясняет эволюцию героя. Когда старый солдат из «Мандалая» — самой популярной киплинговской песни, написанной на мотив знаменитого вальса, но превратившейся с тех пор и в марш, и в регги, и во что хотите,— повторяет свое «По дороге в Мандалай, где летучим рыбам рай, и как гром приходит солнце из Китая в этот край»,— это сначала любовная тоска, потом ностальгия по собственной юности, потом отвращение к британской погоде и бедной старости, потом отчаянная решимость вернуться. Хотя «севши в омнибус у банка, не доедешь в Мандалай» — а главное, не доедешь ни в собственную молодость, ни в Империю.

Рефрен у Киплинга — как и припев в любой песне — создает фон, организует дуэт: всегда поют два голоса. Первый — неизменность мира, его статуарность; второй — вечное человеческое стремление изменить все это, внести в мир справедливость и ясность, внести человечность в бесчеловечный распорядок (человечность не обязательно означает добро: она означает Стремление — Киплинг любил эти большие буквы, этот наивный пафос, как в солдатском альбоме или в колониальной газете). Да, мир напоминает о себе, его законы незыблемы, его туземная, подземная правота неизменна. Человек бьется о мир, как рыба об лед, как волна о камень, как любовники бьются друг о друга в самом плодотворном и самом бесплодном акте; рефрен — повторение этих ритмичных ударов, напоминание о том, что ничто никогда не изменится. Но человек для того и существует, чтобы порывами и страстями своими придавать разное освещение и разный смысл этой неизменности. И, кстати, иногда припев все-таки варьируется: кое-что сдвигается даже и в скале, которую долбит капля.

Художественное его мастерство вообще не знает равных — он был лучшим англоязычным поэтом со времен Эдгара По; ладно, пусть не «лучшим» — были же Уитмен и Эмили Дикинсон,— но самым технически совершенным и ослепительно эффектным. Адекватно переводить его на русский трудно из-за виртуозных его внутренних рифм, из-за краткости английских слов и богатства смыслов, так что это задача для мастера. Помнится, именно на уверенности, что этого сделать нельзя ни в коем случае, я и лишился прекрасного своего англоязычного Киплинга издательства «Радуга», 1982, кажется, года издания. Пришел я в первый раз к своему литературному учителю Нонне Слепаковой, лучшему, кажется, петербургскому поэту своего поколения, пришел в 1988 году, служа в армии под Питером, с обычным для таких приходов «Побей, но выучи», с которым сам Пушкин явился к Катенину. Слепакова посмотрела на то, что я писал, и приняла в ученики; с тех пор она до самой своей ранней смерти десять лет жестоко, но доброжелательно меня школила. Отношения у нас с первой встречи установились хоть и бесконечно уважительные с моей стороны, но довольно простые, не без взаимных подколок. Она, уже автор лучшей сценической версии «Кошки, которая гуляла сама по себе» — этот спектакль в блестящей постановке Карагодского идет в Питере по сей день,— переводила тогда стихи Киплинга для нового издания «Книги джунглей». О’кей, ваше величество, сказал я (это обращение у нас установилось очень быстро), но «Шиллинг в день» вы все-таки не переведете, потому что это непереводимо. Я сам к тому времени обломал зубы об эту роскошную балладу, где все рифмуется со всем. О'кей, щенок, спокойно сказала Слепакова, я переведу эту балладу, и если я это сделаю до следующей твоей увольнительной, ты отдашь мне своего Киплинга, этого красного.

И три дня спустя я на свой армейский адрес, прямо в часть, получил письмо с двумя, один другого лучше, вариантами перевода. И в первый свой послеармейский приезд, весной 1989 года, торжественно вручил Слепаковой своего любимого толстого красного Киплинга, из которого она потом еще многое перевела. Большая часть этих переводов была опубликована только посмертно, в собственном ее пятитомнике, давно разошедшемся. Сам я перепечатывал для него на компьютере эти переводы: «О, сдвигаюсь с ума я, те дни вспоминая, как пер на Газ-бая с клинком на боку, как по кромочке ада оба наших отряда неслись без огляда — кто жив, кто ку-ку! Но зря-то не плачьте, жена пойдет в прачки, покуда к подачке я клянчу прибавку: если сел я на мель, если в дождь и в метель встал у Гранд-Метропель — не дадут ли мне Справку?» И рефрен, конечно: «Что он видел, представь, что он вынес, прибавь, без гроша не оставь — и Британия, правь!»

Залил слезами всю клавиатуру.

5

А биографии у Киплинга никакой не было. Прожил семьдесят лет, первые пять лет жизни провел с родителями в Индии, навеки полюбил ее, от няньки- индианки услышал первые сказки и усвоил слова, прежде всего имена зверей и растений. Хатхи — слоны, бандар — обезьяна… Учился потом в английской частной школе, возненавидел ее на всю жизнь. Он был хилый, болезненный, но дух его был велик и несгибаем — а в частной школе жестокие мальчишки не смотрят на несгибаемый дух, они видят болезненность, хилость, книжность. Там он закалился навеки, с тех пор никакая критика — а она была жестока! — его не пугала. С восемнадцати лет работал журналистом в колониях, прославился первым стихотворным сборником «Казарменные баллады», рассказы сделали его самым высокооплачиваемым британским прозаиком. Сам проиллюстрировал собственные сказки картинками в несколько бердслеевском духе, мрачноватыми и гротескными. После смерти сына написал гениальный рассказ «Садовник» — о том, как Христос утешает мать на могиле погибшего солдата, а она не узнает его, как не узнала его пришедшая ко гробу Мария из Магдалы. Подумала, что это садовник. А он ей сказал: что искать живого среди мертвых?

Не хочу никаких аналогий, но те, кто считал Киплинга мертвым, сильно просчитались. Судя по ходу всемирной истории, он живее всех живых, и от бремени белых — не в расовом смысле, конечно,— по-прежнему никуда не денешься. Если христианство не вспомнит о своей пламенной сущности, если не станет противостоять воинственной дикости — соль перестанет быть соленою.

К счастью, этому не бывать. И Киплинг на этом пути лучший наш союзник.
.
Comments 
9th-Mar-2014 04:06 pm (UTC)
Отличный текст. Собрать все эти тексты воедино - выйдет первоклассное учебное пособие по литературе для юношества.
(Deleted comment)
10th-Mar-2014 11:17 am (UTC)
Здравствуйте Мартин Алексеевич! Дождь был вечером хорошо что я всё накрыл и ещё в сарае убрал а то бы промокло всё. Я вот опять один тут мудохаюсь а вы там только клубничку с молочком любите да картошечку с маслицем а я тут один. А вы вон как дом на вас записан а мы значит мордой не вышли и теперь нас поджопник! Вот как теперь мы работаем и нас побоку. А я вот что скажу ты не професор а хуесор ты анекдотики хуётики всё а я тебе общественность все подниму чтобы ты гад сраный не мог нас как мы работаем а ты нас срать и всё. Я срать не могу на нас срать чтобы а мы работать и гады сраные. Мы всё просветить а ты говна чтобы професор сраные и гадить на нас. Мы не хуесор а ты гадский и я ебал гадский говно. Я тебя гадский а ебал чтобы нас работать говна. Я тебя ебал гад. Я тебя ебал гад сраный я тебя ебал говна сгатые. Я тегя ебел смагы могол. Я тег егало срады могол. Я тег егадо сданы могол. Я тегя егадо могод пога. я тега могод пога сдагы ебаг. я тега сданы погод ебад мого. я теда магол ега сданы мого. я тега модо тага годо ега сдана модо. я тега домо тага модо тега сданы мого. я тега мого дана тага слада мого ега тага, я тега тага модо гада ега мого така я мого тага сдана тега мого лага я мого тега сдана мого ига тага я гега мого тега сдана ега мого я гома тага нада мого тега тага мога пото мыга лага тыга я гега мага лыда тега водо тига мого тару мага лыга гадо вого мара тога сана пира тога лага пира вока лака нира.
9th-Mar-2014 04:24 pm (UTC)
Прекрасно!!!
Познавательно, увлекательно, своевременно!
Спасибо...Ваши бы слова да императору в уши..
10th-Mar-2014 07:24 am (UTC)
Отлично! У Быкова редкий талант учителя, и не только школьного.
(Deleted comment)
10th-Mar-2014 02:18 pm (UTC)
еще раз прошу не писать мне - я не читаю ваших коментов,ваше мнение мне не интересно.
Повторяю еще раз - не флудите в мой адрес.
(Deleted comment)
10th-Mar-2014 12:47 pm (UTC)
Ну да, там же дальше что то типа
Can't do no better: late Troop-Sergeant-Major and runs with a letter
10th-Mar-2014 01:59 pm (UTC) - "Неточности перевода"
Дорогой Дмитрий!

Перевод строки "OH, East is East, and West is West, and never the twain shall meet" из "The Ballad of East and West" Е. Полонской "О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут" показателен в своей неточности. "twain" - означает "two". Более точен перевод "Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им никогда не сойтись" или его вариации.

P.S. Киплинга люблю очень!

С уважением,
Георг Мурманн
10th-Mar-2014 09:38 pm (UTC)
Мне последний абзац больше всего понравился
11th-Mar-2014 12:58 am (UTC)
Дорогой Дмитрий Львович!
Когда я начинаю Вас, читать - о чем бы
Вы ни рассказывали - я уже не могу оторваться!!!
Как писал Джемс Джойс - Вы "Златоуст".
И Ваша проза - удивительно поэтична,-
по энергии и по ритму!
Спасибо!
14th-Mar-2014 06:56 am (UTC)
Ещё один великолепный тест. Но не учебник! Учебники всегда предназначены для абсолютно всех - т.е. тех, кто ничего не читает, ничего не знает и знать не хочет, и надо дать самое простое и главное, чтоб задолбить на всю жизнь. Такая уж у учебников задача (Пёрышкина помните?). Этот текст - для думающих, чувствующих, озадаченных тем, как устроен мир. Сейчас таких молодых много. И чтобы заразить литературой, лучше не придумаешь! И просто почитать одно удовольствие.
This page was loaded Sep 15th 2019, 8:24 pm GMT.