?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Олег Кудрин // "Вопросы литературы", №2, март-апрель 2014 года 
27th-Jul-2014 06:29 pm
berlin
.


ПОЭТ ЭПОХИ ПОЭТИЧЕСКОГО ЖУРНАЛИЗМА, ПИСАТЕЛЬ ЭПОХИ ФАСТ-ФИКШН

Дмитрий Быков

Серьезно разбирать творчество Быкова намного тяжелей, чем серьезно к нему относиться. Самую чеканную формулировку дал М. Амусин: «Похоже, с ним смирились, как с погодой: хорошая, плохая, но существует, неотменима, рассуждать о ней интересно, анализировать не слишком продуктивно»[1]. Но, как нетрудно догадаться, именно такие вступления даются перед попыткой глубокого анализа. Подушка безопасности — если не удастся, то оправдание готово: я же говорил, что «не слишком продуктивно».

Такие предосторожности неслучайны. Какие бы мощные критики с какими борцовскими полемическими задатками ни брались за Быкова, он выскальзывает из их захватов, как парижанин Буше, мазавшийся оливковым маслом, из рук Поддубного. Остаются преимущественно парадоксы, афоризмы, шутки или просто констатация факта: «Глупо думать, что Быкова можно поймать на противоречиях. А еще глупее — что он вздумает их устранять»[2] (А.Латынина), «этот недостаток — если избыток можно назвать недостатком...»[3] (Б.Парамонов), «Быков принципиально антиметодологичен»[4] (И.Кукулин, М.Липовецкий).

Подобные наблюдения, выводы и впрямь похожи на оливковое масло на кончиках пальцев: продукт сам по себе дорогой, хороший, но в таком качестве — почти бесполезный.

Чтобы обрести твердую почву под ногами, попробуем элементарно проинвентаризировать плюсы и минусы, находимые у Быкова критикой. Итак, чем он хорош — по некоему обобщенному мнению литературных критиков (определения не мои, а широкого круга авторов, в том числе и пяти указанных выше, а также тех, что будут процитированы потом)?

— умение менять интонацию в зависимости от решаемых задач;
— психологизм, точность мотивировок;
— мастерское выстраивание сюжета (в прозе);
— создание цельного мира в произведении;
— искренность, исповедальность, серьезность (во всех жанрах);
— возвращение к вечным темам: добро и зло, жизнь и смерть...
— современность, умение уловить болевые точки настоящего времени.

А теперь посмотрим, чем же плох Быков по мнению тех же экспертов:

— вторичность;
— литературное несовершенство;
— многословие;
— некачественность концептуального наполнения;
— противоречия, антиметодологичность.

Даже если перечень недостатков и короче, то сами они настолько фундаментальны, что едва ли не полностью перечеркивают достоинства. Какой «психологизм» и «мастерское выстраивание сюжета» в условиях «литературного несовершенства»? Какая «искренность» и «исповедальность», если «вторичность»? Какие «вечные темы» при «некачественности концептуального наполнения»? Остаются одни «болевые точки современности», без должного литературного совершенства проходящие по разряду актуальной журналистики...

И еще — Быков дает повод для широкого узнавания: и Пушкин, и Достоевский[5], и братья Стругацкие[6], а из современных — Гришковец[7], Кабаков[8]... Уж не пародия ли он? Или полная вторичность, существующая только в точках пересечения: с Гришковцом их роднит интеллигентское рефлексирующее одиночество; с Кабаковым — тема бегства главного героя, тревожного антиутопического ожидания неприятностей, катаклизмов, в лучшем случае — конца света... У братьев Стругацких ученически позаимствованы приемы социальной фантастики, правда, без их учительской выстроенности, просчитанности литературной конструкции, несущей сверхидею, отчего тексты Быкова соотносятся с текстами Стругацких примерно так же, как люди с люденами. А И. Панин, отталкиваясь от «Бесконечного тупика» Д. Галковского, загоняет в тупик сравнения с — страшно сказать! — Пушкиным, правда, с Пушкиным как предтечей куртуазных маньеристов[9]. Так что бог с ним, с этим сравнением...

Линия защиты, избираемая энтузиастами Быкова, вполне предсказуемо строится не по линии доказательства его литературных достоинств, а по их ненужности в условиях автоматического письма. Так, О. Рогинская защищает право не работать со словом, чтобы не включать опцию внутреннего редактора:

Быков не пытается писать красиво, в его работе с языком тоже дает себя знать пафос искренности. Является ли это признаком плохой литературы и графоманства? Кажется, что подобный язык адекватен настоящему времени и актуальному сюжету. Возникает своего рода незаконченная распадающаяся конструкция, вскрывающая серость, посредственность и банальность всего происходящего[10].

Через абзац она еще раз опровергнет «обвинение в графоманстве, в плохом письме», объявляя это все «частью проекта», первая главная составляющая которого — «новая искренность». Вообще, в недостаточном качестве, да просто — в плохости текстов многих видных «актуальных» авторов часто видят некую родовую черту современности, предродовую черту какой-то сверхсовременной истинно «новой прозы». Очень сомнительно, что это окажется правдой.

Впрочем, продолжим. Вот Б. Парамонов, как бы иронизируя над Быковым, восхищается им:

Полный нокаут от Быкова я получил, напав на поэму «Ночные электрички» <...> Раньше был такой жанр — стихотворная повесть, но ни у Пушкина, ни у Лермонтова вы таких подробностей и таких объемов не найдете. «Евгений Онегин» тут не в пример: в нем рассказа как раз нет, он спародирован. Но слово произнесено: Пушкин. Только у Пушкина мы найдем такое полное и естественное совпадение строя речи с движением стиха[11].

Напомню образец текста, вызвавшего пушкинское сравнение:

Попробовав сметану, Маша встала (я этого отчасти ожидал):
— Вся скисла. Называется сметана! Пойду сейчас устрою им скандал.
Она пошла к кассирше: «Что такое? — вы скажете, нам это есть велят?»
В ответ кассирша пухлою рукою спокойно показала на халат:
— Одна бабуся мне уже плеснула: мол, горькая, мол, подавись ты ей! Не нравится!... А я при ней лизнула — нормальная сметана, все окей!..


По-моему, по «естественному движению стиха» и по особенностям творческого метода это больше напоминает не «Евгения Онегина» (который к тому же и так «спародирован», в отличие от оригинальных быковских текстов), а видного литератора Черных из «Республики ШКИД» (глава «Зори»):

Янкель садится и с места в карьер начинает писать поэму для «Мухомора».

Писать я начинаю,
В башке бедлам и шум.
Писать о чем — не знаю,
Но все же напишу...

Перо бегает по бумаге, и строчки появляются одна за другой.

Первоклассники довольны, что и у них сотрудничают видные силы. Правда, поэма стоила перочинного ножа, который перешел в виде гонорара в карман Янкеля, но видное имя что-нибудь да значит для журнала!

Через полчаса Янкель уже выполнил задание. Поэма в шестьдесят строк сдана редактору, а именитый литератор мчится дорисовывать рисунок (в нашем варианте — «Картину маслом» на «5 Канале». — О. К.).


Так что Б. Парамонов прав, признаваясь в «нокауте». Только этим можно объяснить полную потерю ориентации в эстетическом пространстве. Ведь сам Быков честно предупреждал, что «Ночные электрички» — лишь скромный «Рассказ в стихах», написанный, вероятно, для какого-нибудь РЖД-шного варианта «Мухомора» (вроде журнала «СВ-Саквояж»). Остальное Парамонов сам додумал и довосхитил: «Настоящие стихи, больше того: поэмы». Но почему?! Чем взял его именитый литератор Быков? Чем он берет многих других уважаемых в творческой среде людей (имеющих устойчивый иммунитет к дешевой медийности, ненавидящих попсу, гламур и «зомбоящик») — так, что они относятся к нему как литератору серьезно и даже с любовью? Часто — с одновременным признанием очевидных недостатков его литпродукта.

А вот чем!.. Нужно вспомнить оговорку Рогинской, что быковские тексты — «часть проекта», и дать ей расширительное толкование. Это очень точно и на самом деле — главное! Быков — русский self-made man, автопроект, действительно крупная величина, но не только и не столько в литературе, сколько в современном русском мире, русской культуре, цивилизации.

Он — поэт эпохи! Но эпохи журнализма. И писатель эпохи, но эпохи ток-шоу и социальных сетей. Да, не на тонких эротических ножках, но на крепких сумоистских ногах времен калорийных московских суси и сасими вошел Быков в русскую поэзию. И уже никому не позволит вытолкать себя за пределы этого круга. В прозе же он — абсолютный корифей поры фаст-фуд, фаст-фикшн и палп-фикшн.

В чем-то проект «Быков» (арт-проект? культ-проект?) не может не вызывать если не восхищение, то уж точно уважение. Ведь он начался, состоялся и развивается не вследствие родственных связей и/или денежных вливаний (как некогда «Лена Зосимова», «Влад Сташевский» и др.), а исключительно благодаря собственной витальности и одаренности. Раздражение вызывает другое — системная ошибка описателей быковского литературного творчества.

В проекте «Быков» функции «поэт», «писатель» — лишь производные от журнализма, ток-шоу, соцсетей, в которых Быков тоже, конечно, неровен. Но часто, очень часто — великолепен. Он может говорить, писать, спорить обо всем и в любую минуту. В печатном (в том числе — частично шутливо-непечатном) виде. В живом, с глазу на глаз, споре, в котором посылает в интеллектуальный нокаут многих. В слегка косноязычном, но обаятельном прямом эфире комментариев. Часто в стихах (а его уважаемый тезка Д. Бак все же не совсем прав, когда говорит, что «поэт в России больше не больше чем поэт»). Часто остроумно. Всегда эмоционально, с огромным метафорическим рядом, с впечатляющей цитатотекой «к месту». В таковом качестве он сам становится источником цитат: «Быков сказал...», «По мнению Быкова...» и самое трепетное: «Тут Дима поделился...»

Но ведь люди, профессионально занимающиеся литературой — критики, литературоведы, литмыслители всех уровней, — как раз и «заточены» на потребление подобной новостной продукции. Быковские выступления, яркие, спорные, парадоксальные, часто абсурдные, вызывают в них сильные чувства притягивания-отторжения, сопереживания. И все это проявляется при благодарном разборе его литературного творчества. Получается, что в общественном смысле поэт (и писатель) Быков — больше, чем поэт (и писатель). А в эстетическом — меньше. Однако быковские описатели в «респект» за пережитые сильные чувства сами дотягивают второго Быкова до уровня первого.

Вот в чем системная ошибка критиков, рассматривающих быковскую прозу и поэзию (якобы) в отрыве от иных видов творчества: они слабо — или вообще не — учитывают (реальный) отсвет, бросаемый на литературу другими его ипостасями. И от этого происходит значительное искажение.

Классический пример. Исходя из традиционного представления о профессионализме в соответствующих сферах, В. Высоцкий был средним актером, средним поэтом (правда, очень чутким к рифме и ритму, что важно для барда), менее чем средним сочинителем и исполнителем музыки. При всем том он был гениальным бардом. В этом древнем жанре, возродившемся, что естественно, в архаичном, полуфеодальном СССР, его творчество — эталон и Высоцкий — гений. А уж эта гениальность щедро золотит все другие его ипостаси, если брать их в отрыве от синтетического бардовства, — актерство, поэзия, проза (хотя нет, как раз на прозу позолоты уже не хватило).

Сложность системного анализа в том, что «Быкова невозможно расчленить на романы, газетные эссе, биографические книги или стихи — это единый и в общем однородный текст»[12]. Своим объемом, многожанровостью Быков и Парамонова взял на слабо, заставив играть (в данном случае — анализировать) по своим правилам. В итоге даже колючий, системный полемист послушно сужает, обрубает проект «Быков» до человека-писателя, вынося за скобки многоликого человека-говорителя: дуэлянта, комментатора, аналитика, лектора, эстрадника. А ведь все эти сущности очень сильно влияют не только на рецепцию Быкова-литератора другими, но и на творческую манеру, психологические особенности, иерархию задач и сверхзадач самого Быкова — поэта и писателя...

Полезно в том же ключе проанализировать и процитированную в самом начале капитуляцию от клана критиков, зафиксированную М. Амусиным. Но для этого стоит привести и предшествующие ей первые предложения статьи:

О Дмитрии Быкове пишут нынче много (хотя, конечно, не больше, чем он сам), но либо о «феномене» в целом, включая сюда наряду с романами стихи, публицистику и общественные перформансы, либо вразбивку об отдельных произведениях. Короткие рецензии. Апологетические или полемические реплики... Похоже, с ним смирились, как с погодой: хорошая, плохая, но существует, неотменима, рассуждать о ней интересно, анализировать не слишком продуктивно[13].

Ведь очевидно, что «погодой» (синонимичной у Амусина понятию «сложная многокомпонентная система, плохо поддающаяся анализу и прогнозу») автор называет то, что я обозначил как арт-проект «Быков». «...Рассуждать интересно...» — кто же не любит поболтать о разных сторонах «феномена». Но «анализировать не слишком продуктивно» — по причине сложности разграничения элементов и последующей классификации.

Лишь один локальный пример для ясности: Максим Горький, он же Хламида в романе Быкова «Орфография». Из давнего авторского интереса к нему (еще курсовую писал) вырос 4-серийный фильм «Горький. Живая история». Из сценария — книга «Был ли Горький? Биографический очерк». Плюс ряд лекций, статей, ток-шоу, теле— и радиокомментариев, интервью, постов в Интернете. А если еще добавить звук, видеоряд, монтаж, голос, мимику, эмоции, эстрадное «лучеиспускание» по Станиславскому... Как тогда это все систематизировать и по какому ведомству провести?

Да, если рассматривать продукцию проекта «Быков» корректно, нужна многомерная матрица с разными основаниями классификации. Но в процессе ее построения теряется живая суть творчества. А если этого не делать вовсе, то анализ получается недостаточно системным, урезанным, искаженным.

Для начала, однако, разделим быковское творчество на «прозу» и «поэзию». Но именно так, в кавычках, то есть не в строго литературном смысле, а в бытовом, что имел в виду мольеровский Учитель философии: «Все, что не проза, то стихи, а что не стихи, то проза». На мой взгляд, в проекте «Быков» особую роль играют два вида (жанра? сегмента?) творчества. Поэтический, с которым соединена его проза жизни. И прозаический, с которым связаны его возвышенные мечты.

Первый — это сиюминутная журналистская поэзия, в которой он сегодня действительно силен, как никто. Второй — рассчитанные на вечность серьезные толстые романы, в каковых Быков хотел бы быть неповторимым — но, увы, они ущербны в смысле качества. Между двумя этими полюсами возможности и хотения хаотически вращаются по сложным орбитам в причудливом взаимодействии остальные элементы его творчества.

Главное, чем поражает всех быковская журналистская поэзия — «Боже, когда он успевает!» — объемы и скорость написания: утром — в и-нете, вечером — в газете. Да, Быков действительно умеет «стихийно говорить стихами» (Парамонов) и даже «мыслить стихами»[14] (Сурат). Для читателя, в особенности малоискушенного, все эти газетно-журнальные — «Огонек», «Новая газета», «Собеседник» — а потом и книжные многотомные «Письма счастья» восхитительны сами по себе в связи с фактом регулярного и обильного выхода («Поэт в России больше, чем поэт»). К тому же Быков знает и использует разнообразнейшие поэтические размеры. Что всегда в плюс. Кто не читал первоисточников, восхищается авторской оригинальностью. А кто читал, во-первых, рад получить подтверждение собственной образованности, во-вторых — ищет во всем глубокий постмодернистский смысл.

Мощной поддержкой журналистско-поэтической популярности Быкова стал выход «Гражданина поэта» и «Господина хорошего». Получилось, что у этих проектов вообще не было конкуренции: с одной стороны, вымывание политической сатиры из медийного пространства, с другой — эстрада, давно уж отданная на откуп кривляющимся пошлякам. К тому же поэтическая фига, вынутая из кармана и показанная стране, великолепно вписалась в сегмент интеллектуального гламура («Рублевка: Новый год с Дмитрием Быковым и Тото Кутуньо»). «Гражданин поэт», совпав по времени с всплеском социальной активности, вообще показался одним из ее источников (что, возможно, в социологическом смысле в какой-то степени и верно). Второе место Быкова на выборах в Координационный совет оппозиции во многом — результат этого. В сумме все это не могло не привести к смешиванию (вообще характерному для современного искусства) активистского арт-проекта «Быков» и эстетических качеств поэта Быкова.

Что до прозы, романов (второй полюс быковского творчества), то тут журналистская скоропись оказывается квашней, которая не «влезает» неперебродившим содержанием в кастрюли любых форм и объемов... Попытки же автора придать этому тесту, потерявшему букву «к», какую-то структуру, оформить содержательно, оказываются графоманией.

Первый роман, «Оправдание», в этом смысле еще очень скромен: простая структура — девять главок, всего-то одно посвящение, три эпиграфа. И просто «роман»[15]. Но уже со второй книги, «Орфографии», начинается графоманское безумие. Прежде всего, не «роман», а «Опера в трех действиях»[16]. Дальше — посвящение. Один общий эпиграф. «Предисловие к первому изданию». «Пролог», по сути, являющийся «Предисловием на все издания». И послесловие, озаглавленное «От автора» (итого три после— и предисловия!). В каждой из трех частей — три больших эпиграфа (итого 10 эпиграфов!). Да еще текст выделен кроме обычной печати «полужирным» — это следует читать особенно внимательно, с наслаждением, и «курсивом» — это по ходу сюжета можно пропускать. (Хорошо еще, что печать ч/б, а то автор, кажется, не прочь был бы использовать и все цветовые возможности Windows.) Барочно-щенячья радость графского сенбернара, скачущего по клавиатуре.

Впрочем, многое тут искупается хитрой ловушкой. Потому что истинный смысл «Оперы в трех действиях» открывается лишь при полном прочтении бабелевской фразы, из которой для главного эпиграфа Быков взял только шесть последних слов: «Тогда отчини нам, с божьей помощью, кассу! — приказал ему Беня, — и началась опера в трех действиях». Вот вам и вся «опера в трех действиях». По Быкову и Бабелю — это, прежде всего, налет на контору Тартаковского с последующей гибелью приказчика Мугинштейна от руки пьяного Савки Буциса. Подставьте сюда другие фамилии (необязательно даже еврейские), добавьте избранные главы из учебников по истории, грамматике, литературе — как раз и получится «Орфография».

Но вместо того чтобы обсудить для начала, «как это делалось в Одессе», серьезные люди, Парамонов с Генисом, скушали весь этот халоймес с цимесом (русская литературная кухня в изгнании) и начали всерьез рядить: «Орфография» больше похожа на оперу или на эпопею; насколько оперное либретто является постмодернистским по сути[17]? (Можно представить, как победительно хохотал Быков, чувствуя себя Беней Криком, выставившим на посмешище патриотически не любимых им нью-йоркских тартаковских.)

С годами Быков если и стал чуть сдержанней в графоманской структуризации, то ненамного. Вот последняя его «серьезная» книга — опять же не роман, а «Пособие по левитации»[18]. Одного этого чудного определения жанра мало, название двойное: «Остромов, или Ученик чародея». Далее предисловие «От автора». Посвящение и три эпиграфа, последний из которых сам-один стоит троих — фразочка из быковской же «Орфографии».

Кстати, термин «серьезный роман» я употребляю не случайно — чтобы отделить книги Быкова, которые при всех недостатках можно обсуждать всерьез, от тех, что таким образом обсуждать невозможно. К ним относится, например, из последних — «Икс» (2012), определенный издателями как роман, а самим Быковым названный в непременном «От автора» повестью. Но это ни то, ни другое, и вообще не проза:

Третий мир, понял Логинов, бинарная система показала несостоятельность. Вся надежда была на третий мир.

Глубокий смысл этой финальной фразы, во многом раскрывающей суть книги, не искупает ее беспомощности. Таким убогим «сукном» и статью-то прикрыть неудобно, не то что роман или повесть. Ровно так же не может вся эта важная для «Икса» последняя глава начинаться со слов «Мозг, видимо, отключался, не в силах обеспечить трудный, энергетически затратный переход». Так писать тоже нельзя — по определению. И читать это нельзя, по крайне мере без возмущения, поскорей доведенного до мэтра! Иначе нарушается экология литературы...

Нужно ли удивляться, что наибольший успех Быкова в прозе — не романы, а ЖЗЛовский «Пастернак» (первое место первой «Большой книги»). Первое же предложение первой главы «Имя Пастернака — мгновенный укол счастья»[19] действует наркотически. И под этим поэтическим кайфом читатель находится до конца (несмотря на периодическую «ломку» от длиннот). Пока финальное предложение — «Ничего другого литература человеку не должна»[20] — не выводит из плена пастернаковских видений.

Если и есть у Быкова «Пособие по левитации», то это «Пастернак». Правда, в его «полете» большая доля заслуги поэта, чьи строки цитируются. Но главное, что в основе книги оказался сильный, четко формулируемый образ: «Пастернак — не антисоветчик, а карлейлевский герой, соразмерный кровавому, жестокому героизму СССР». Тезис не оригинальный, но и не банальный; не бесспорный, но интересный, во многом соответствующий действительности и оттого — продуктивный.

И все же очевидно: берясь за ЖЗЛовскую книгу, Быков не гадал, что именно в этот раз будет увенчан лаврами. Так, работка, не совсем уж «халтура», но все-таки просто приработок, позволяющий совместить приятное с полезным. Автор перечитал горку спецлитературы о Пастернаке, раскавычил и увлекательно связал в единую цепь многочисленные наработки (что для серии ЖЗЛ нормально), добавил своего куража, придумал пару фенечек вроде главок «Отражение. В зеркалах»... И такой успех! Тем обиднее, что когда пишутся большие, всерьез, солидные романы — то получаются только бронзовые статуэтки фэндома.

Впрочем, один роман вышел у Быкова лучше других — «ЖД» (в этом я соглашусь с мнениями Латыниной, Парамонова, а также большей частью добрых слов В. Пустовой[21]), названный, правда, поэмой (но тут это оправданно). Книга фирменно неровная, рыхловатая, но обаятельная, в которой несоединимые, казалось бы, составляющие переплетены без грохочущих железнодорожных стыков.

«ЖД» основывается на двух сильных концептах, поддерживающих друг друга. Один, о цикличности русской истории, расцвечивается напевностью поэмы со стилизацией под фольклор (повторяемость ритмов, строк, образов). Второй же, о завоевателях — варягах-фашистах и евреях-либералах, — очаровательно провокативен. Находясь за чертой политкорректности, он контрастно высвечивает картину общественной жизни. Злит, будоражит, царапает. Причем всех! И все это вперемешку — нежность, округлость песни и угловатая злость публицистики...

Вообще, Быкову, похоже, больше удаются книги, в которых есть четкая идея, сверхидея, внутренне непротиворечивый концепт, укладываемый в одно-два предложения.

И вот тут хочется вскрыть некоторые общие особенности его творческой натуры. Быков — воспитанник не столько журфака (о чем говорят часто), сколько «Собеседника» (что мало кто помнит). На журфаке он учился каких-то пять лет, а в «Собеседнике» — всю остальную жизнь. Творчество Быкова такое же странное, неровное, комковатое — но и по-своему притягательное, — как наполнение этого культового некогда еженедельника. Газеты с флером желтизны, то появляющимся, то исчезающим, как налет на языке и стиле. «Собеседник» не дает вневременную чушь типа «В мире интересного», но и не отзеркаливает по-настоящему новостную картину.

Девиз газеты — «У нас не так, как у всех», то есть особый взгляд на мир. Как это? Допустим, есть некое событие, для кого-то черное, для кого-то белое. А для «Собеседника» — ни то, ни другое и, упаси бог, не серое (на этот оттенок в редакции наложен запрет), а в самом скромном варианте — серо-буро-малиновое. Но лучше, надежней все же, — изумрудно-буро-малиновое (как учил господин Голохвастов, «человеку вченому» всегда милей «рябое»).

Однако поскольку газета говорит, а иногда и кричит об уважении к клиенту («Лучше нас только наши читатели» — долговременный слоган «Собеседника»), то весь этот журналистский фовизм должен быть завернут в упаковку если не достоверности, то хотя бы правдоподобия. А уж ко всему этому при наличии окончательных, уже имеющихся выводов («не так, как у всех») подверстываются и нанизываются факты, фактики, связанные какой-никакой логикой. Иногда очень даже «какой» (в этом смысле быковские интервью, репортажи, очерки практически безукоризненны; начитавшись их, мы поначалу склонны верить ему и как аналитику). А иногда «никакой», то есть диалектической до полной алогичности и абсурда (обществоведческие, культурологические построения). Вот это и есть методология «принципиально антиметодологичного Быкова».

Рядом с методологией — гносеология. Всегда и во всех своих ипостасях Быков остается хорошим, плохим ли, но поэтом. Картина мира, естественный для него опыт познания — поэтические, образные. Он как раз потому и умеет говорить, думать стихами, что мыслит, постигает сущее образами. Чаще всего адекватным действительности ему кажется первый же образ (высказанный, как правило, в шутливой форме — а своим шуткам Быков смеется первым). Но не всегда. Если следующий образ будет более ярким, точным в развитии, он может перебить предыдущий (тогда хохот — на тон выше и в несколько раз дольше). Но закрепившись, образы остаются уже неизменными. Автор относится к ним как к истине, чудесно обретенному глубинному знанию, но не как к метафорам или гиперболам. И потому эти его поэтические образы универсальны, межжанровы.

Вот ведь и метафора из «ЖД» — «исконное коренное население России веками находится под пятой завоевателей — варягов (патриотов-околофашистов) и иудеев-хазар (либералов-западников)» — до написания романа доказывалась Быковым всерьез, «научно», в «Философических письмах», размещаемых в сетевом «Русском журнале», а позже напечатанных в сборнике «Хроники ближайшей войны».

Еще один из любимейших быковских образов-тезисов — о том, что Россия к 1914-1917 годам была уже мертва, большевики лишь гальванизировали труп, который со временем все же стал разлагаться. Это категорически не стыкуется с другой идефикс — о циклическом непрерывном четырехтактном развитии России (вторая конструкция, держащая «ЖД»). Потому что у трупа нет непрерывности бытия, есть только гниение. И как соотносится трупно-гальванизированная Советская Россия с тезисом, что «СССР был для этой территории оптимальным решением»? Никак — поэтическим образам не нужна логика! Ошибка не в том, что они противоречивы, а в том, что переносятся на чуждую для них почву других жанров.

И долгожданный (после Пастернака) «Окуджава» не получился (в отличие от «Пастернака»), потому что в центре его — целый набор почти анекдотических образов-тезисов: «Окуджава — второй Блок (по теории цикличности русской истории)», «Советский аристократизм как основа внутренней свободы», «Хороший переделкинец Окуджава — плохой эмигрант Галич», «Последняя любовь поэта — и не любовь, а так (со слов жены)».

Также хорошо известны сложные отношения Дмитрия Львовича с Израилем Львовичем... То есть, извините — просто с Израилем, с государством, которое он посчитал нежизнеспособной, вредной затеей. Вы думаете, перед тем Быков долго изучал труды по истории, социологии, политологии этого региона? Ничему подобного! Все дело в ярком образе, поразившем его: «Задача соли — плавать в общем супе, а не собираться в одной солонке». И дальше спорить с ним бессмысленно[22], даже целому государству Израиль. Потому что опровергнуть поэтический образ невозможно.

Но наиболее показательное саморазоблачение быковского способа мышления происходит в беседе с А. Вассерманом (по принципу «скажи, кто твой кумир...»). Тут все хорошо, с самого начала, с авторского вступления: «Вассерман, вероятно, самый знаменитый интеллектуал в России (наряду с Перельманом, конечно) и это показательно». Действительно, «показательно», но не для России, а для самого Быкова. Итак, диалог интеллектуалов: «— Память и ум для вас связаны? — Безусловно. Память — своего рода желудок интеллекта. Она и поставляет факты, которые он переваривает»[23]. В двух последних коротких предложениях с образами так напутано, что даже если нарисовать схему, трудно понять, кто что поставляет и кто чем переваривает. Зато очень легко представить, какую субстанцию получает интеллект на выходе после полного переваривания. А ведь это не радиоэфир, это слово на бумаге! Но автор, упоенный беседой светочей, до конца не замечает самоубийственного раблезианского юмора. Финал-апофеоз:

— ...При всех своих минусах СССР был для этой территории оптимальным решением.
— Тут я с вами согласен.
— Как большинство людей, которых я считаю умными (с. 72).

Ну как, узнаете сходство подходов? «Кто не любит Окуджаву — втайне ненавидит и себя» (гипотеза Быкова). «Кто не любит СССР — скорее всего, просто не умен» (гипотеза Вассермана). Что это? Манихейский радикализм эрудитов! Кстати, Вассермана в Одессе уважают и любят именно как игрока-эрудита. Когда же речь заходит о его «аналитике», то тут отношение, скажем так, неоднозначное. Очень многие считают его в этом качестве пришедшимся к месту, а потому распиаренным интеллектуальным фриком, нарушившим заповедь Галича «Ой, не шейте вы, евреи, ливреи...».

Левак Быков вообще обожает фриков. Ведь и Перельман (андеграундный гений, которого «интеллектуалом» можно считать лишь по признаку умственного труда, но никак не включенности в социум) ему столь симпатичен не потому, что разобрался с теоремой Пуанкаре, а оттого, что от миллиона отказался да своих тараканов не вытравил. Не «омещанился»!

Именно эта тема кажется ведущей в свежей быковской работе — «Маяковский»[24]. Сейчас трудно сказать, в каком направлении пойдет данный текст, направо, к «левенькому» «Окуджаве», или налево, к правильному «Пастернаку». Есть тут тонкие, точные наблюдения — и если бы... Впрочем, глупо думать, что Быкову можно давать советы. А еще глупее — что он станет их слушать... В этой ЖЗЛ тоже, пожалуй, больше уже традиционных для Быкова очевидных неосоветских несообразностей: «...времена военного коммунизма были все-таки несколько благородней времен Пьера Присыпкина (то есть НЭПа? — О. К.), при котором зверство осталось прежним (??) и даже, пожалуй, приросло (???) — а никакими идеалами уже не пахло», «Мещане безжалостней любых красноармейцев (гипербола? — О. К.), любых железных наркомов (??) — и Троцкого схарчили так (мещане? не наркомы???), что он даже не успел в очередной раз воззвать к сторонникам».

Похоже, Быкову пора бы уже перестать прятаться за уклончивую формулу «бывали хуже времена, но не было подлей», а честно и прилюдно поставить вниз головой Бродского: «Мне кровопийца милее, чем ворюга». Тем более что он это уже делал, правда, в живом разговоре и в неявной форме: «Честно говоря, я не люблю ни воровства, ни пьянства в равной степени, и ворюга мне ничуть не милей, чем кровопийца, наоборот»[25].

Отрывок из «Маяковского» подводит к еще одному выводу. Отталкиваясь от зацикленности на идее циклов русской истории и первой развернутой аналогии «Блок — Окуджава», можно предположить, что «под Маяковским» Быков «себя чистит»: левачество, ненависть к мещанству, эстрадность, небрезгливость к творческой работе любого сорта. То есть некий современный вариант нежного горлопана: «Облако в штанах, живущее с молнией»... После выхода всей книги увидим, насколько справедливо предположение. «Нам нравится наша версия»[26].

сноски:

[1] Амусин М. Мерцающий мир. О прозе Дмитрия Быкова // Дружба народов. 2012. № 6. С. 215.

[2] Латынина А. «Нам нравится наша версия». Булат Окуджава в интерпретации Дмитрия Быкова // Новый мир. 2009. № 6. С. 279.

[3] Парамонов Б. В весе пера // Звезда. 2011. № 6. С. 216.

[4] Кукулин И., Липовецкий М. Постсоветская критика и новый статус литературы в России // История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 690.

[5] Парамонов Б. Указ. соч. С. 216.

[6] Амусин М. Указ. соч. С. 220.

[7] Рогинская О. Дмитрий Быков. Эвакуатор // Критическая масса. 2005. № 2.

[8] Новикова О., Новиков В. Филипп Киркоров и Дмитрий Быков, или Феноменология вторичности. Дневник двух писателей // Звезда. 2007. № 1.

[9] Панин И. Дмитрий Быков. Отчет // Дети Ра. 2010. № 6 (68).

[10] Рогинская О. Указ. соч.

[11] Парамонов Б. Указ. соч. С. 216.

[12] Парамонов Б. Указ. соч. С. 215.

[13] Амусин М. Указ. соч.

[14] Сурат И. Летающий слон. Теодицея Дмитрия Быкова // Октябрь. 2010. № 1.

[15] Быков Д. Оправдание: роман. М.: ПРОЗАиК, 2010.

[16] Быков Д. Орфография. М.: Вагриус, 2007.

[17] Генис А. Реанимация: О книге Д. Быкова «Орфография». Радио «Свобода», «Поверх барьеров» (http://www. svoboda.org/content/ transcript/24200199.html)

[18] Быков Д. Остромов, или Ученик чародея: Пособие по левитации. М.: ПРОЗАиК, 2011.

[19] Быков Д. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 9.

[20] Там же. С. 881.

[21] Пустовая В. Скифия в серебре // Новый мир. 2007. № 1.

[22] Кроме признания «антиметодологичности» тут возможна разве что реакция Губермана: «Я слышал эту вашу теорию (после слов о «солонке». — О. К.), и это, по-моему, херня, простите меня, старика. Вы говорите много херни, как и положено талантливому человеку. Наверное, вам это зачем-то нужно — может, вы так расширяете границы общественного терпения, приучаете людей к толерантности, все может быть. Я вам за талант все прощаю» («Собеседник», 2007, февраль). «Много херни» — славное определение для поэтических образов, перенесенных в обществоведение и культурологию.

[23] Быков Д. И все-все-все: сборник интервью. М.: ПРОЗАиК, 2011. С. 63. Показательно, что Губермана Быков сюда не включил.

[24] Быков Д. Маяковский. Главы из книги // Дружба народов. 2013. № 8.

[25] Радио «Свобода» эфир от 18 декабря 2006 года.

[26] (c)Быков, (c) Латынина.
.
Comments 
27th-Jul-2014 06:46 pm (UTC)
Еще одному за Израиль обидно.
27th-Jul-2014 08:50 pm (UTC)
Олег Кудрин был когда-то журналистом "Собеседника" -- не особенно удачливым. Потом попытался стать прозаиком -- вовсе уже неудачливым. Из этого, собственно, и вытекает все остальное повторение квазикритических штампов без единой конкретной претензии.
Кстати, интервью с Губерманом включено в "И все-все-все". Это трехтомник, чего автор статьи не знает. Впрочем, не знает он и многого другого, но для "Вопросов литературы" такая методология -- точней, ее отсутствие, -- как раз в самый раз.
28th-Jul-2014 02:28 am (UTC) - похвала Быкову
Какая мерзкая, псевдоинтеллектуальная, завистливая статья Кудрина.
Прямо кандидатская диссертация - по обилию умных слов!
Назвать быковские романы "ущербны в смысле качества"? Ей-богу,
эта оценка "за гранью!" Я не филолог ,а художник, мне много лет
и я прочел все, что можно и нужно. Мой восторг от "Остромова" -
безграничен. Это изумительно придумано, стилистически безупречно,
как у Флобера. Ты начинаешь читать - и уже не можешь оторваться.
Такое чувство ритма в прозе доступно немногим.
А последний роман "Сигналы" меня просто восхитил. Я ощущал себя
свидетелем. Это было как в кино - эффект присутствия!
Ну а то ,что Кудрин -латентный антисемит,- это у него на лбу написано.
Если бы он в таком духе о Прилепине написал, бывшем омоновце,
легко представить развитие сюжета...
По- моему эссе Кудрина - типичная заказуха.
А Дмитрию Львовичу - как всегда мое почтение и уважение.
31st-Jul-2014 11:12 pm (UTC)
Я вас очень люблю и ценю, Дмитрий Львович, но все-таки имею одно предложение по улучшению стиля.

Чего мне не хватает, когда я читаю ваши больие статьи, так это крепкого вступления, которое бы захватило мое внимание и объяснило, почему я собственно должен читать этот текст.

С одной стороны, я плетусь через ваши гигантские статьи о, скажем, Авербахе, потому, что это Быков. С другой стороны, не могу себя заставить закончить ваши другие гигантские статьи (скажем, о Бруштейн или Лесе Украинке), потому что время жалко.

А жаль!
This page was loaded Sep 17th 2019, 2:34 am GMT.