?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2014 года 
28th-Jul-2014 07:38 pm
Оригинал взят у gitanes_blondes в Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2014 года
ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА
Scan-140728-0001
Александра Бруштейн
1.
Писательская карьера Александры Бруштейн, судьба ее книг (точнее, главной Книги) - одна из самых больших загадок ХХ века, хотя, казалось бы, в ее личности, текстах и биографии ничего загадочного нет. Больше того - это пример прекрасной ясности, редкой недвусмысленности, и само слово «тайна» не вяжется с ее светлым и чистым обликом. Но кто бы мог поверить, что мемуары хорошего, отнюдь не хватавшего звезд с неба советского драматурга, воспоминания о жизни девочки из еврейской семьи, выросшей в городе Вильно в конце ХIХ века, станут бестселлером, на который в библиотеках будут многомесячные очереди? Кто предсказал бы, что трилогия «Дорога уходит в даль», где рассказывалось о деле Дрейфуса и процессе мултанских вотяков, о революционных кружках и гимназических дружбах, разойдется на цитаты, по которым многие десятилетия будут опознавать своих?

В этом году отмечается - точней, никем не отмечается - ее 130-летие: Сашенька Яновская, Шаська, как все мы ее звали вслед за гувернанткой Поль, родилась 12 августа 1884 года. Но эта самая Сашенька Яновская была ближайшей подругой и ровесницей миллионов советских подростков, которые сначала жадно ждали каждой новой книги о ее взрослении, а потом бесконечно перечитывали эти три тома.

Мы знали Бруштейн наизусть. Положительно ей были покорны все возрасты и оба пола; я думаю, Бруштейн вообще единственная, кто умудрился создать книгу, равно любезную мальчикам и девочкам. И мой сын так же свободно оперирует цитатами, которые служили паролями для нас: «Мой дуся - ксендз! Барабанчик, тамбур-мажорчик... Сто Тамарок отдам за одного Шарафута!»

2.
В чем тут загадка? Корней Чуковский писал ей в восторженном письме, что в лепке характеров, в диалогах прежде всего, чувствуется крепкая рука драматурга. Все так: у Бруштейн все в большом порядке с речевыми характеристиками, и речь горничной Юзефы не спутаешь с такой же русско-польско-еврейской речью бабушки, а Гриша Ярчук — это не только фирменная приговорка «запохаживается» или шепелявое «слуфай», но и собственный строй фразы, огненная, рыжая пылкость. Но штука в том, что пьесы Бруштейн — даже лучшие и популярнейшие из них — как раз просто хорошие пьесы. То есть это ни разу не хиты. Зрители над ними не рыдали и не хохотали, а над «Дорогой» — сколько угодно. Вот как хотите, а когда она обращается к расстрелянному отцу, у которого даже могилы не было, — я всегда рыдал, даже во взрослые годы, при сотом перечитывании. И «Незабудудки, произведение Варварвары Забебелиной», «печальный бред», как высказался все тот же ее папа про их гимназический журнал, — это вот даже сейчас заставляет меня гнусно хихикать, когда я не перечитываю, а просто вспоминаю эту главу. Дело тут не в драматургии, и не в лепке характеров, и не в умении выписывать речь либо держать сюжет. Заметьте, как у Бруштейн звенит каждое слово, как мгновенно впечатываются в память ее резкие, короткие, точные фразы, как она вообще умела хлестнуть и припечатать! ("Так вот, товарищи, в романе Шпанова говна хватило на всех" — это из устного ее выступления на обсуждении «Поджигателей», а сколько таких же перлов таят ее письма и записанные младшими друзьями остроты!) Это и есть высшее писательское мастерство.

Второе объяснение славы Бруштейн — помимо ее чисто стилистического мастерства, лаконизма, темперамента — она была ослепительно нова, хотя был уже, допустим, Кассиль с «Кондуитом и Швамбранией», но у нее материал куда экзотичней. Город, где скрестились три культуры: русская, польская, еврейская. Рубеж веков. Коронация Николая II. Расследования Короленко, подпольные романы террориста Кравчинского о террористе Кожухове, грандиозная смена эпох — и на всем этом отпечаток fin de siècle с его роковыми тайнами. И не только в том эта экзотика, что действие происходит на пограничье традиций, культур, языков, — а в том, что все великое вообще рождается на пограничьях, и книга Бруштейн — во многих отношениях метис. Это и географическое, и хронологическое столкновение крайностей, традиций, поколений (в одной семье Яновских эти три поколения сталкиваются и спорят далеко не идиллически) — и такое же столкновение жанров: воспоминания, подростковая мелодрама, боевик (подпольщиков прячут, обыски, борьба гимназисток с жестокими преподавательницами), сентиментальная сказка, политический детектив, в особенности там, где Бруштейн описывает действительно страшное дело вотяков или борьбу за освобождение Дрейфуса... Вот описываю я это — и даже по описанию сразу вспоминается Катаев, и даже в названиях есть известный параллелизм: "Дорога уходит в даль" — «Белеет парус одинокий». Тем не менее смотрите, какая вещь: при всем бесспорном катаевском мастерстве «Парус» далеко не обладал тем культовым статусом, который есть у книги Бруштейн. И читать его далеко не так интересно: нет в нем той увлекательности, того стремительного сюжетного развития, того предельно серьезного авторского отношения к происходящему, какое есть в «Дороге». В чем тут депо?

Дело в еще одном пограничье: Бруштейн писала вещь внежанровую, играла в игру без правил, и книга ее существует на том же перепутье, на котором всегда стоит отрочество. Это книга детско-взрослая, интересная для любого возраста, потому что старая, почти 80-летняя Александра Яковлевна Бруштейн, которая писала эту книгу, оставалась подростком Сашенькой Яновской. И реакции у нее были подростковые, и эмоции те же, и темперамент, при всем опыте жизни, тот. А книгу Катаева, вот в чем проблема, писал взрослый человек — и отчетливо для детей, придерживаясь всех канонов жанра. Он сказал себе, что сейчас нужен Майн Рид, Вальтер Скотт — и писал историко-революционную ДЕТСКУЮ вещь, в центре которой — ДЕТСКИЙ конфликт между хорошим матросом и плохими полицейскими.

У Бруштейн же все очень не по-детски, потому что написана эта книга очень не по-взрослому. Бруштейн — прекрасный стилист именно потому, что, в отличие от Катаева, о стиле не думает. Для нее страдания и подвиги Саши Яновской — не детские игры, а настоящие открытия и трагедии. Катаев пишет в прошедшем времени, Бруштейн — в настоящем. Для нее все происходит здесь и сейчас, ничто не кончилось. У Катаева получается — и как иначе? —что революция сняла проблематику его книжки, но для Бруштейн дело мултанцев или Дрейфуса — это сегодня, сейчас, вокруг этого продолжают ломаться копья! Мне скажут, — я всегда к этому готов, — что книжка Бруштейн про евреев и, в сущности, для евреев, поэтому ничто и не кончилось... Но Боже мой! Как странно, как смешно, как, может быть, страшно было бы мне думать тридцать лет назад, что антисемитизм будет актуальной проблемой постсоветской России, что признаваться в нем будет НЕ СТЫДНО, что еврейством автора и героев будут объяснять успех или неуспех книги! Что найдутся люди, которые всерьез будут утверждать, что книга Бруштейн рассказывает о психологии еврейского заговора! (Ну как же - все положительные герои как раз евреи, главная просветительница - Маня Фейгель, и вся история в целом - о том, как евреи, вырываясь из черты оседлости, устраивают русскую революцию...) Мы не можем обойти эту проблему, и несколько слов придется сказать о ней.
Разумеется, преимущество Бруштейн перед Катаевым не в том, что главные действующие лица у Бруштейн -евреи и дело происходит преимущественно в еврейской среде; кстати, Леня Хованский, Лида Карцева, Варя Забелина с бабкой-генеральшей или Иван Константинович Рогов - русские, Поль - француженка, Жозефа - полька, а денщик Шарафут вообще татарин. («Шарафут в лес ходи, вам ежикам лови))...) дело в том, что для Бруштейн история - длится, с революцией и Гражданской войной она не закончилась, и даже Вторая мировая ни одной проблемы не сняла. Невежество, глумление, стадность, снобизм, национальное и иное чванство - бессмертны; в каждом классе есть травимый и загнанный, да и с цензурой, и с прочими социальными проблемами все в большом порядке. Действие «Паруса» происходит в бесконечно далекой от нас дореволюционной Одессе, но Вильно, в котором живет Сашенька Яновская, - оно здесь, рядом с нами.

3.
Надо же сказать и несколько слов о тех уникальных состояниях, про которые до Бруштейн не писали, - то есть о том, что, собственно, и определяет вхождение или невхождение текста в классику. Бруштейн, конечно, прочно (и незаметно, потому что мастер) связана с великими образцами, и потому всякий ее читатель подсознательно узнает в ее трилогии то привет от Толстого, то персонажа из детской классики второго ряда, то совершенно чеховский ход, как в истории про «бялу каву», стоимость которой вычитали из заработка молодой репетиторши, -но есть то, в чем она безусловно первая, и это-то мы запоминаем лучше всего. Ей нет равных в описании того ужасного состояния, когда человек, воспитанный в нормальных, человеческих законах, вдруг сталкивается с их прямым, сознательным извращением, иногда государственным (когда в гимназии начинают расследовать и преследовать обычное создание кружка взаимопомощи, где сильные репетируют слабых), а иногда вполне невинным, личным (когда Тамара Хованская выдумывает себе пышную родословную и впадает в истерику, будучи разоблачена). Здравый смысл, когда он сталкивается с иррациональным злом, - вот что страшно; и аргументы тут не работают, поскольку аргументы-то как раз из области рационального, из родного Просвещения, из образов и слов, а тут перед нами нечто принципиально непросвещаемое, нечто из области темного садического инстинкта. Как так: ведь всем ясно, что в деле Дрейфуса Эстергази неправ, а прав Золя! Ну вот же, и аргументы, и знаменитое бордеро с поддельным почерком, и фактическое признание злодеев, - а Дрейфус все еще на Чертовом острове! Вот же мултанское дело, вот несчастные, плачущие вотяки, виноватые ровно в том, что принадлежат к малому народу, - а их обвиняют в убийстве, и Кони со всеми своими безупречными аргументами ничего не может сделать! Вот бедных детей не пускают играть с богатыми; вот одареннейший юноша не может поступить в столичный университет только из-за вероисповедания; вот, наконец, умирают больные, хотя папа, наш добрый гений, все делает для их спасения! - и тут Сашенька Яновская сталкивается с силой, которая посильней ее правильного и сияющего мировоззрения. Да, мы понимаем - мы, читавшие Бруштейн, никогда в этом не сомневаемся, - что в основе мира лежит справедливость, что зло эффективно на малых расстояниях, а в большой истории всегда побеждает добро! Но ужас Сашеньки - и наш - в том, что в мире есть не только человек; и, страшно сказать, в человеке есть не только человек. Это ужас набоковского Цинцинната, заглянувшего под стол - и увидевшего там страшное переплетение копытных конечностей, тогда как сверху вполне благообразно беседуют его жена Марфинька и ее очередной кавалер. Иррациональная мерзость, мучительство, служение вымороченным, выдуманным, мертвенным идеалам вроде государственной бюрократии, бессмысленная риторика манифестов, античеловеческая сущность любого шовинизма - как этого много, как это давит! И как наивны были те, кто полагает все это анахронизмом! Бруштейн описывает наш, нынешний, сегодняшний ужас, когда нам лгут в глаза - и эта ложь не может быть разоблачена никакой правдой, потому что... внимание, сейчас я скажу важное, формулируемое по ходу текста... потому что эта ложь и есть правда. Это ужасная изнанка жизни, правда о нечеловеческом в человеческой природе, и многие упиваются этим, потому что только это - звериное - и кажется им подлинностью, основой, самым интересным. Поди докажи кому-нибудь, что человек по природе своей добр. Нет, он зверь, и ему нравится быть зверем, и он испытывает наслаждение, выпуская из себя зверя, Хайда, темного двойника! Тот не знает наслаждения, кто лжет по незнанию. Но тот, кто сознательно и с упоением предается в руки дьявола, тот, кто действует, как сегодняшний российский телепропагандист... или описанные Бруштейн «синявки», гимназические тиранши, отлично понимающие, насколько они неправы... Зверь, только зверь, его правда, его звериная вонь! Возникает вопрос: но зачем тогда человек? Ведь зверь УЖЕ есть - зачем же все извлекать его из подсознания, зачем становиться им, зачем объявлять ненужным, неинтересным, слабым все то, что выше зверя? На это у них нет ответа, им человек просто не нужен. Он для них - напоминание о наслаждениях, которые им недоступны; они знают одно наслаждение -мучить. Человека в ХХ веке было очень мало, но в конце концов он победил, и всегда будет побеждать, и о6 этом - Бруштейн. Ведь делать из себя человека тоже очень приятно, приятней, чем вечно выпускать Хайда, - но этому наслаждению надо научиться, как надо учиться, например, кататься на велосипеде. Ведь отнимать велосипед у другого - удовольствие гораздо меньшее, чем ехать на вполне доступном собственном велосипеде, захлебываясь ветром и сверкая спицами; но штука в том, что сначала надо выучиться. Бруштейн - из тех, кто учит быть человеком и наслаждаться этим. Я вдруг подумал, что писатель и не может сделать большего, кроме как провести эту скромную инициацию; кроме как создать клуб людей, которые будут обмениваться его цитатами - и в этом круге защищать, растить, возвышать друг друга. На моей памяти это удалось только Стругацким. Может быть, Аксенову отчасти. И вот ей, Александре Бруштейн, изобретателю велосипеда.

4.
Николай Островский, который тоже был классным писателем, - иначе его книга не научила бы сопротивлению миллионы, а то и миллиарды читателей -писал о ней худруку Театра молодежи Белецкому: «Вчера я встретился с товарищем Бруштейн. Это симпатичный товарищ, очень славная женщина. Но она очень плохо слышит. Я предоставляю ей полное право писать пьесу по роману „Как закалялась сталь", но принять повседневное участие в работе я не могу. Это для меня тяжело прежде всего физически. Представляешь себе - я не вижу, а она не слышит. Это же зрелище для богов!» (И тут он оказался прав: пьеса-то получилась, ведь метод Бруштейн - именно солидарность слабых, побеждающих любые препятствия).

Она рано начала глохнуть. Пережила мужа, которого очень любила, - знакомство их было случайным, а любовь вечной, сразу и на всю жизнь. Он был старше десятью годами. Зашел в гости переждать дождь, а там на веранде стояла она, семнадцатилетняя, курносая, очень красивая Сашенька Яновская. И он, когда пришел к отцу просить ее руки, сказал: я ведь земский врач, мне ехать в глушь, я там умру со скуки. Мне предлагают разных невест, а я понимаю, что говорить с ними ни о чем не смогу. А с вашей я никогда не соскучусь (и не соскучился - почти сорок лет они прожили вместе).

«В детстве мне подарили книгу „Веселые приключения барона Мюнхгаузена". На обложке - сам барон, в гусарском мундире и треуголке пирожком, кокетливо посаженной на пудреный - с косичкой -парик, сидел на лошади, и лошадь, нагнув голову, пила воду из ручья. Но - у лошади была только половина туловища: заднюю отрубило опустившимся некстати шлагбаумом. И вода, которую пила лошадь, широко выливалась из оставшейся половины туловища. Это - моя жизнь сегодня. Смерть Сергея отрубила от меня всю прожитую жизнь, ту, что позади, за плечами, - со всеми воспоминаниями, со всеми событиями. И то, что происходит со мною теперь, - все, что я вижу, чувствую, думаю, делаю, пишу, - вливается в сохранившийся обрубок жизни - и тут же выливается. В никуда. В ни во что». Это из ее письма о смерти мужа, и такую Бруштейн мы не знали... хотя почему не знали? Разве нет в «Дороге» совершенно взрослых, страшных, отчаянных признаний - в своей беспомощности, в уязвимости? Она всегда серьезна с детьми, серьезней, чем со взрослыми, потому и книга ее оказалась универсальна, победила время.

Ее родители погибли в начале Великой Отечественной: отца расстреляли немцы, мать увезли в Треблинку и убили там. Они были глубокими стариками. В мае сорок первого Бруштейн почувствовала, что надо действовать, - поехала в Литву, только что присоединенную, в тот самый Вильнюс-Вильно, город своего детства, и стала умолять, уговаривать, убеждать родителей, чтобы те немедленно переехали к ней в Москву. И восьмидесятилетняя нянька Юзефа, увидев пятидесятисемилетнюю Сашеньку, все плакала. И у мамы в комнате царила идеальная - мамина! - чистота. Она узнала всю избыточность, всю роскошь духовной жизни отца, его книги на множестве языков, начиная с латыни, его ворчание по поводу литературных новинок, поглощаемых стремительно, жадно и благодарно. И они не согласились с ней ехать - человек, деточка, должен жить там, где он укоренился, а там уж как судьба даст... «Почему судьба, а не Бог?» -переспросила она: упоминание о судьбе было непривычно в устах матери. «Потому что судьба человеком еще как-то занимается, а Бог... он что-то совсем бестолковый стал!»

Лев Шестов замечал, что его безграмотный отец иногда дает ответы на сложнейшие философские вопросы точней, чем коллеги самого Шестова; и вот в этом «что-то Бог совсем бестолковый стал», сказанном в мае сорок первого, больше психологической достоверности, чем во всех попытках осмыслить банальность зла или запретить писать стихи после Освенцима.

Она до последних дней умудрялась собирать вокруг себя людей, нуждавшихся в ясной, твердой, пламенной уверенности в конечной победе разума и гуманизма. И на ее восьмидесятилетие в зал Дома актера, вмещавший семьсот человек, пришло полторы тысячи. Сохранилась звукозапись ее благодарной речи - Любовь Кабо опубликовала эти слова в своем превосходном биографическом очерке: «Товарищи! Я, конечно, трудяга, я много работала, мне дано было много лет... Но сделанного мною могло быть больше и могло быть сделано лучше... Смешно, когда человек в 80 лет говорит, что в будущем он исправится. А мне не смешно. Я думаю, что будущее есть у каждого человека, пока он живет и пока он хочет что-то сделать... Я сейчас всем друзьям и товарищам, которые находятся в зале и которых здесь нет, даю торжественное обещание: пока я жива, пока я дышу, пока у меня варит голова, пока не остыло сердце, - одним словом, пока во мне старится „квартира", а не „жилец", - до самого последнего дня, последнего вздоха...»

Вот это Бруштейн. Это она припечатала: «Старится квартира, а не жилец».

И потому для меня было таким недостоверным счастьем увидеть ее внука, живого, настоящего, помнящего ее отлично. У нее было двое детей -сын-инженер и дочь, основательница ансамбля «Березка». Внук живет сейчас в Америке. И мы договорились с ним, что он, обладатель всех авторских прав на ее сочинения, предоставит нам возможность издать ее хорошее, первое в жизни собрание сочинений. Где будет трилогия - полностью и с дополнительным томом «Вечерние огни». С пьесами, среди которых есть первоклассные. С очерками, сохранившимися в архиве и бесценными для тех исследователей, которые работают над установлением прототипов, выясняют подлинные имена и биографии героев «Дороги» (больше других сделала Мария Гельфонд, публикатор нескольких прекрасных страниц из бруштейновского архива). Ведь все это есть - и черновики, и огромная прекрасная переписка, и сохранившийся чудом, вопреки всем кошмарам ХХ века, гимназический журнал, который она так и берегла семьдесят лет! Я был уверен, что любое издательство с руками оторвет такой пятитомник, что читатели его расхватают, что он станет источником счастья для тысяч подростков... И почти все, к кому я обращался, мне сказали: никому это сейчас не нужно. Никто не купит. Я, может, для того и пишу все это, чтобы кто-то отозвался и меня разубедил. Сам я готов помогать этому изданию чем смогу, вплоть до перепечатки архивных документов, если понадобится. Почему-то мне кажется, что у нас это получится. Может, оптимизм этот диктуется тем, что я пишу эти заметки в одном из самых известных домов русской Америки, в семье, где привечают русских авторов, где царит веселье и деятельная любовь; и Бруштейн в этой семье - культовый автор, источник цитат на все случаи. Тут по-бруштейновски уверены, что неразрешимых проблем нет.

Прошло пятьдесят лет с того вечера, на котором ее поздравляли с юбилеем Чирков, Черкасов, Утесов, прервавшие ради этого свои гастроли и съемки. И как же далеко мы откатились от человека за эти полвека; и как же надо постараться, чтобы быть хуже советской власти! И с каким детским недоумением, с каким беспомощным негодованием смотрит на нас сегодняшних Сашенька Яновская!

Ничего. Дорога, как известно, уходит в даль, а в дали, на больших расстояниях, все складывается по-человечески.

Comments 
28th-Jul-2014 04:07 pm (UTC)
так надо просто денег собрать - сейчас ведь это практикуется для проектов. У Бруштейн поклонников хватит (сам из их числа)
28th-Jul-2014 04:08 pm (UTC)
Все так, здорово!

Но схожие по замыслу "Динка" и "Динка становится взрослой" Валентины Осеевой - культовее Бруштейн на порядок. И я это могу подтвердить статистикой продаж (да и сами - зайдите на Озон или Лабиринт и сравните количество переизданий "Динки" за последние 20 лет - и "Дороги").

А все потому что главная героиня - Динка (т.е. сама Тинка Осеева в детстве) - диковатей, раскованней, взбалмошней

Тогда как у Бруштейн Саша Яновская и ее окружение все-таки интеллигентны и рациональны до некоторой скуки. Даже сами интеллигентные дети в детстве предпочитают читать о более дурашливых и сумасшедших подростках ;)
28th-Jul-2014 07:24 pm (UTC)
"Динка прощается с детством", нет?

Edited at 2014-07-28 07:24 pm (UTC)
28th-Jul-2014 07:52 pm (UTC)
Да, спасибо, конечно "Динка прощается с детством". Это вторая "Поллианна" в одном из переводов "становится взрослой" ))
28th-Jul-2014 08:21 pm (UTC)
Любимая книга детства.
28th-Jul-2014 08:59 pm (UTC)
+1 :)

Вот бы Дмитрий Львович написал об Осеевой.
Кстати, что особо сейчас актуально - она киевлянка, и в "Динке" полдействия проходит в Киеве, а в "Динка прощается с детсвом" вообще все действие в Киеве и возле Ворзеля под Киевом. А жила Осеева последние десятилетия жизни и писала "Динку" - в Крыму...
28th-Jul-2014 06:42 pm (UTC)
Главное, не издавайте на бумаге. Издайте в электронном виде. Тогда читателей будет много.
28th-Jul-2014 10:06 pm (UTC)
"...Шаська, как все мы ее звали вслед за гувернанткой Поль" - вы наверно имели ввиду вслед за Юлькой
28th-Jul-2014 10:24 pm (UTC)
Я бы купила такое издание любимой книги
28th-Jul-2014 10:38 pm (UTC)
И насчет Осеевой.
.Сейчас я не стала бы ее перечитывать", в то время как "Дорогу" могу читать и читала в любом возрасте.У Бурштейн присутствует трагизм , на мой взгляд, что делает ее глубже и серьезнее, и которым на самом деле полна жизнь(почти Довлатов:"Жизнь грустная штука, если знать, чем она заканчивается"), не стала бы сравнивать этих авторов,у Осеевой все проще, наверное, это зависит от восприятия - или некая незамутненность, или все-таки понимание "непростоты" жизни.
29th-Jul-2014 12:02 pm (UTC)
Интересное замечание, резонное.

Но только я (и уверен, многие) перечитывают именно Осееву - по методу Мандельштама: "только детские книги читать, только детские думы лелеять, все большое далеко развеять, из глубокой печали восстать".

А трагизм Бруштейн - когда ощущаешь трагизм жизни вокруг себя - выходит одноименным электрическим зарядом с зарядом души читателя, а одноименные заряды, как известно, отталкиваются. Кроме того, героиня Бруштейн - неотрывная часть общества и всей его динамики. А современный подросток делает все, чтобы НЕ БЫТЬ частью общества. И потому героиня Бруштейн для современного подростка - слишком взрослый нудный человечище.

Мне кажется, чтоб полюбить в детстве Бруштейн или , надо в детстве иметь много спокойной уверенности в себе, чувства вечности, активности и бодрости, рациональности - тогда она дополняет душу читателя трагизмом и тягой к справедливости. Очевидно, что таких детей было много в 70-х годах.

Но с 80-х-90-х таких детей почти нет. А есть дети (и взрослые) сомневающиеся, напряженные - а главное, с замиранием ждущие катастроф - ждущие их от рождения и непрерывно. И вот они не очень-то могут читать рационально-справедливо-трагичную Бруштейн, это для них все равно, что читать газету. Они любят из русской подростковой литературы Каверина, Осееву, Крапивина; они любят из иностранцев "Поллианну" и Фенимора Купера - все это книги, почти антропологически обосабливающие героя и его круг от прочего общества. Именно этого обособления и жаждут сейчас подростки, разве нет?
29th-Jul-2014 02:52 pm (UTC)
Спасибо за такой полноценный анализ.Только я ориентируюсь на свои мысли и ощущения, и как раз моя личная тяга к справедливости и чувство жалости к слабым нашло свое отражение именно у Бурштейн, и это чтение не было чтением газет, отнюдь, я и переживала и плакала над этой совсем не рациональной повестью.
28th-Jul-2014 11:17 pm (UTC)
Большое спасибо.
это была любимая книга моих дества-отрочества-юности.
а хедавно я перечитала ее запоем вместе с моими американскими детьми.
в жж есть сообщество этой книги, где люди собирают информацию про то, что случилось потом с героями. с Лидой, Варей и Леней.
и еще, реальный Яков Выгодский, наверное, был еще более глубоким и сложным человеком, чем книжный отец Сашеньки. Он писал письмо Сталину с просьбой не закрывать еврейские школы в свежеприсоединенной Литве.
Еще раз большое спасибо.
29th-Jul-2014 01:09 am (UTC)
Большое вам спасибо за этот очерк!
29th-Jul-2014 08:30 am (UTC) - Александра Бруштейн
Столько раз встречал у Быкова восторженые слова по поводу "Дороги уходит вдаль",что после этого очерка не утерпел,нашел книгу и начал читать.Первое впечатление очень хорошее.
29th-Jul-2014 08:31 am (UTC) - Александра Бруштейн
восторженные
2nd-Aug-2014 03:15 am (UTC)
Про мултанское дело. Теперь, когда мы все в прямом эфире (а то и наяву) видим ужасы фанатизма, статья про мултанское дело как-то по-другому читается. "Мултан - не глушь, а ярмарочное село" - а в Каире есть политехнический институт. "Артиллерийский унтер-офицер из Кронштатда не станет заниматься человеческими жертвоприношениями". Вот-вот разрывать людей на клочки по приказу станет, а в жертву богам не зарежет.
This page was loaded Sep 15th 2019, 8:55 pm GMT.