September 20th, 2014

berlin

Дмитрий Быков // "Профиль", №35(876), 22 сентября 2014 года

.


ИНТЕРНЕТ ПРОТЕСТАМ НЕ ПОДМОГА

Почему отключение рунета от глобальной сети интернет не имеет смысла.

Российская власть на Совете безопасности — это у них, кажется, наивысшая инстанция, координационный центр всех отечественных спецслужб, — обсуждает возможность временного отключения интернета в случае серьезных вызовов. Под вызовами понимается внешняя война или масштабные гражданские выступления. Хорошо их понимаю — интернет у них давно как кость в горле, и в том детском мире, где россиянам беспрерывно подтыкают одеяло, дабы добиться полной уже герметизации, проклятая сеть остается единственной лазейкой, через которую подувает тревожный сквозняк свободы. Все знали, что до этого дойдет.

Лично я даже полагаю, что ради окончательного истребления проклятой паутины они там вполне готовы развязать внешнюю войну, списывающую все, или спровоцировать масштабные — тысячи на полторы безумцев — гражданские выступления. Сколько бы народу ни вышло на марш мира, — а я полагаю, что выйдет тысяч двадцать, а официально признают пять, — этого в принципе вполне достаточно для отключения от глобальной сети. Вызов же! Несогласные же! В военное время несогласных не бывает — только дезертиры, предатели и агенты. Интернета в военное время тоже не бывает — если солдаты будут инстаграмиться на фоне секретной техники, куда это годится?!

Вообще-то интернет отнюдь не играет первостепенной роли в революционизации всей страны. И вообще не надо придавать медиа — в том числе технической их стороне — слишком большое значение. Про это была старая эпиграмма в переводе Маршака: «У старого Отто три юные дочки, они написать не умели ни строчки: отец у них отнял перо и тетрадь, чтоб писем любовных не стали писать. Но младшая деда поздравила с внучкой: писать научилась она самоучкой».

Золотые слова, товарищи! Российская власть, по выражению Горького, любит тушить огонь соломой: если уж дело дойдет до так называемых масштабных гражданских выступлений, отключение интернета — как и любая запретительная мера — в критический момент только раззадорит гипотетических повстанцев. Как надо справляться с вызовами — только что продемонстрировала Великобритания, те самые проклятые англосаксы, которых так ненавидит всякий порядочный патриот. У них там Шотландия захотела жить отдельно. Нет сомнения, что если бы у нас чего-то подобного захотел любой регион, вплоть до самого депрессивного и дотационного, — туда бы на следующий день ввели войска, интернет отрубили бы у всех соседей, если не по всей российской территории вообще, а лидер отсоединенцев — в Шотландии это некто Салмонд — оказался бы в лучшем случае зоофилом-насильником. Англичане же не побоялись провести референдум — причем без оружия, без угрозы пересажать проигравших, без вежливых людей, захвативших административные здания, — и хотя сторонники британского единства победили сравнительно скромным большинством (где-то 55 против 45), зато теперь Шотландия закреплена в составе Британии всерьез и надолго. Даже Салмонд признал, что обидно, конечно, но все было честно. И все, кто агитировал за независимость, вовсе не будут названы нацпредателями, агентами российской разведки, жаждущими развалить могучую Британскую империю и распродать ее недра. Там и недр-то почти нет, бывают же такие благословенные территории.

Отключить интернет в принципе не проблема, и спутниковая связь не всесильна — осталось напомнить лишь, что революция-1917 случилась вообще без интернета. Его тогда, по некоторым сведениям, не было. И регулярные разговоры о том, что у Керенского не хватило воли, а у Корнилова — времени, недорого стоят. Потому что если бы воли и времени у них хватило, и начались бы в августе-17 массовые аресты, расстрелы или повешения, — революция в России случилась бы не в октябре, а в сентябре. Есть ситуации, в которых запретительные меры бессмысленны. Ситуация зашла очень далеко — судя по тому, что сегодня, в эпоху тотального единомыслия, абсолютного государственного надзора за СМИ и феноменально интенсивной циничнейшней пропаганды, власть испытывает прямо-таки панический ужас перед будущим. Иначе с чего бы эти превентивные меры, обсуждение интернета на Совбезе и угрозы отказаться от голливудского кинематографа? С чего истерика на ровном, казалось бы, месте? И если сегодня, когда стабильности в самом деле ничто не угрожает, они впадают в столь неприличную избыточность, — что начнется, когда монолитность в самом деле потрескается, когда пресловутые 86 процентов превратятся сначала в 99, а потом в 30?

Для того, чтобы сделать в России революцию, совершенно не нужно формировать нового универсального лидера, создавать новые СМИ, разрешать уличные шествия или искать отважного спонсора, нашего или зарубежного. Не нужно также освобождать телевидение от программ типа «Корреспондент-сексот» или «Ужасное расследование». Необязательно засылать сюда агентов Госдепа или агитаторов от англосаксов. И даже железный занавес — выездные визы, изгнание иностранцев из СМИ, тотальный разрыв дипломатических отношений, — еще не решит проблемы. Конечно, существенным шагом на пути к революции явится отказ от социальных сетей — дети и молодежь, самая активная часть общества, проводят там много времени и не мыслят себя вне этой среды; однако и не в этом дело. Главное — не показывать степени своего страха, не демонстрировать роковую неуверенность в завтрашнем дне. Потому что нет большей глупости и слабости, чем на пике собственного триумфа прибегнуть к чрезмерному и бессмысленному запрету: это значит расписаться в собственной неправоте, в отсутствии завтрашней стратегии, в паническом страхе перед собственным населением, которое, ускользая от отеческого взора хотя бы в фейсбук, тут же стремится чем-нибудь подгадить любимой власти.

В страшном мире они живут.

И хорошо, что страдать им осталось не так уж долго. С интернетом или без интернета — уже, по-моему, неважно.
.
berlin

Дмитрий Быков (интервью) // "RTVi", 17 сентября 2014 года

.


ДМИТРИЙ БЫКОВ: РОССИЮ ЖДЁТ КУЛЬТУРНЫЙ И НРАВСТВЕННЫЙ ВЗЛЁТ

На канале RTVI начинается новый "учебный год" . Писатель Дмитрий Быков ведет "Открытый урок" русской литературы. Цикл лекций о классиках 19 века стал одним из самых популярных проектов RTVI в прошедшем телевизионном сезоне. И если с Пушкиным, Гоголем, Достоевским и Толстым вопросов не возникает, то выбор ТВ-лектора в разряде"Литература 20 века" не так прост.

Впрочем, у Быкова - богатый опыт. Его представляют прежде всего писателем, поэтом, журналистом, и очень редко
педагогом. Хотя уже два десятилетия он преподает русскую литературу в московских школах, является профессором кафедры мировой литературы и культуры в МГИМО.

— Дмитрий, в Вашем новом цикле 12 лекций. В нем, конечно, и Маяковский, и Есенин, и Булгаков, и Солженицын. Какими принципами Вы руководствовались, включая в список Твардовского, например, но исключая Бродского?

— По двум причинам. Во-первых, о Бродском в одной лекции не расскажешь и взрослым, что уж говорить о детях: слишком многое придётся объяснять. Во-вторых, о Бродском они и так могу прочитать и услышать больше чем достаточно, — а советская поэзия сейчас в тени, ее мало знают и плохо помнят. Наконец, рискну сказать, что Твардовский — в особенности довоенный и военный — для ребенка, что ли, витаминнее: в Бродском есть соблазн высокомерия, а Твардовский в высшей степени душеполезен и нужен именно детям. Понимаю, насколько такая точка зрения уязвима, и нисколько не настаиваю на ней, — но мне кажется, что подражать Бродскому слишком легко. И поэтически, и мировоззренчески. Бродский бесценен для личных экстремальных ситуаций — одиночества, травли, трагической любви. Тогда он помогает держать удар и сохранять лицо. Твардовский бесценен во дни национальных трагедий. Как раз такое время мы переживаем сейчас. Его поэзия — из тех, что объединяют, формируют, воспитывают народ. Если мы сейчас не станем народом — мы превратимся в разбросанных по миру одиночек, которых, боюсь, уже и Бродский не спасет.

— В России пытались создать единый учебник истории, но общей “методички” по литературе СССР, насколько я понимаю, нет. Учителя имеют право выбирать учебный материал и его подачу. Каких рамок придерживаетесь лично Вы?

— Конечно, многое диктует личный вкус — всегда, впрочем, субъективный, но я умею хорошо проповедовать только то, что люблю и во что верю, так что без субъективности не обойдешься. Кроме того, я стараюсь брать наиболее типичные тексты, в которых эпоха сконцентрирована, — они не всегда лучшие, но всегда нагляднейшие. И еще — я все-таки примерно представляю, что может заинтересовать детей, что они прочтут с интересом и реальной прямой выгодой. Скажем, проза сороковых годов — та же “Буря” Ильи Эренбурга — и увлекательна, и типична, но я не уверен, что современный ребенок ее одолеет и поймет все эренбурговские темные намеки (вещь тщательно зашифрована, сейчас многое попросту непонятно). И я с сожалением оставил эту вещь за бортом — пусть прочтут сами, лет в тридцать.

— Вы часто сравниваете багаж прочитанного с “духовной аптечкой”. Можно догадаться, от чего лечит Грин или Бабель. А вот, например, от каких душевных недугов Вы бы “прописали” Фурманова или Шолохова?

— В “Тихом Доне” мне интересен не столько сюжет романа, сколько эволюция автора. Подробнее об этом будет на лекции. Смысл шолоховского романа часто ускользает от читателя — Шолохов, в отличие от Толстого, не написал поясняющих философских глав. Но это не значит, что у него не было мировоззрения. Просто он испытывал трудности с его прямым изложением, да и эпоха не благоприятствовала откровенным высказываниям. А ведь в названии, в эпиграфе почти все уже сказано. Мы же не требуем от реки, чтобы она в движении своем руководствовалась моральными или религиозными принципами? Вот и от народной жизни нельзя требовать ничего подобного. Темная стихия рода — вот единственная правда, и автор, пройдя вместе с героем через все искушения революции, пришел к последнему и неотменимому — вот к этой бессмертной, бездумной органической стихии. Что до Фурманова — это писатель далеко не такого класса, но создал же он великий образ, вошедший в мировую литературную Валгаллу, где обитают бессмертные павшие герои? Евгений Марголит убедительно доказал, что Чапаев не просто так перекочевал в анекдоты — и роман, и фильм построены именно по античному принципу собрания исторических анекдотов. И главное ощущение гражданской войны — богоравность, живое дыхание истории, “жить хочется!” — Фурманов выразил лучше многих. Переживать это, хотя бы и в воображении, — полезнейший опыт.

— А в чем разница между советской и классической русской литературой? Что вкладывается в этот термин кроме определенного отрезка истории?

— Разница огромная: тема сверхчеловека была стержнем всей русской литературы — Раскольников, Базаров, Рахметов, Молотов, Волохов, Долохов, фон Корен, — даже и Санин, страшно сказать, — но советская литература на этот сверхчеловеческий модернистский проект была уже прямо ориентирована: прошлая культура отброшена, пошел новый отсчет времени. Так было изначально, пока советский модернизм не заместился “реваншем традиции” в тридцатые годы. Но эта ориентация на человека будущего вернулась в шестидесятые, и не только в фантастике: скажем, и Аксенов, и Трифонов — в остальном очень разные — постоянно противопоставляют убогий быт и великих героев прошлого. У Трифонова это особенно отчетливо в “Обмене” и “Долгом прощании”, и про “Другую жизнь” — где бытие вытеснено бытом — он пишет с болью и отвращением. У Аксенова весь “Остров Крым” пронизан тоской по герою-сверхчеловеку, которого он называл “байронитом”. Советская литература вся строится на новом понимании гуманизма: если русская литература гуманна — советская скорей первой в мире освоила трансгуманизм, который сегодня в такой моде. Интересно будет поговорить об этом с детьми.

— Ностальгия по Советскому Союзу сегодня стала опасным мотивом поведения российского общества. Изучение советского наследия в школах “подливает масла в огонь” или, наоборот, “остужает этот пыл”?

— Советское не монолитно, и ностальгия по нему бывает разной. Давайте различать в советском как минимум две тенденции: модернистскую, которая началась не в 1917 году, а много раньше, — и репрессивную, традиционалистскую, во многом националистическую, которая равноправно существовала в советской идеологии и по мере сил душила ее модернизаторское, футурологическое начало. Ленинская Россия была космополитична, сталинская — националистична; хрущевская — динамична, гиперактивна, брежневская — статуарна, как сонная болезнь (впрочем, даже сонная болезнь развивается стремительно — а застой с 1972 года эволюционировал очень вяло, почти никак). Словом, надо знать, по каким временам ностальгируют. Сегодня Советский Союз чаще всего ругают, им пугают — а между тем в смысле борьбы с пещерными предрассудками, которые сегодня заменяют государственную идеологию, он был прекрасным временем, национализм и мракобесие при СССР знали свое место, и брак с иностранцем еще не рассматривался как предательство (кроме краткого периода 1947—1953 гг). Словом, прежде чем по СССР ностальгировать, надо научиться эту страну понимать, надо вспомнить основные вехи ее развития и перестать наконец путать освоение космоса с ГУЛАГом. Королев прошел через ГУЛАГ и вовсе не считал этот опыт благотворным для своей научной карьеры.

— Лекции начинаются с Серебряного века. Сейчас модно проводить параллели между началом XX и XXI столетия. 1914 год — первая мировая война. По аналогии — 2014-й. Война на Украине и т. п. Теперь ждут революции 2017-го. Как Вы относитесь к таким сравнениям?

— Двояко. Попытка найти смысл и логику в истории мне всегда была близка (хотя о безнадежности таких попыток остроумно говорит Варсонофьев у Солженицына, — однако сам Солженицын от них не зарекался). Русская история настолько циклична, это так очевидно, что бежать от этого — “Ничто никогда не повторяется буквально!” — значит в очередной раз воздерживаться от довольно серьезных и печальных выводов. Однако слишком прямые аналогии так же опасны, как так называемые “ложные друзья переводчика” в родственных языках. Слишком велик соблазн буквализма, притягивания за уши сходных, но типологически различных событий. В такой же соблазн впадают люди, отождествляющие коммунизм с фашизмом на основании общей репрессивной практики или, допустим, культурного оформления режимов. Я не жду революции, я делаю все, чтобы разорвать замкнутый круг. Лекции — не последнее дело в этом смысле: они как раз призваны предостеречь от повторений. А чтобы не повторять прошлое, его надо изучить наконец.

— Почему Вас нет в социальных сетях? Формально у Дмитрия Быкова есть страница в Фейсбуке, но активность — нулевая. Хотя многие писатели с гражданской позицией (Григорий Чхартишвили, Татьяна Толстая и т.д.) используют веб-ресурс очень интенсивно. Чем объясняется Ваша “виртуальная апатия”?

— Я не считаю культуру “пост-” — постиндустриализма, постмодернизма, есть даже термин “постисторическое общество” — нормальным развитием. По-моему, это пауза в истории, какой-то малоприятный зигзаг. Соответственно и жанр “поста”, который для меня часть этой культуры, мне не близок. Я люблю додумывать мысль, играть с ней, поворачивать под разными углами. Пост — слишком оперативная реакция на собственную догадку, спор в таком случае подменяется сварой, вино не успевает выдержаться. И уж вовсе мне непонятен жанр инстаграма, то есть постоянная публикация фактов из собственной жизни. Моя жизнь таинственна даже для меня самого. Она происходит внутри и очень часто не рефлексируется — я встречаюсь с собой, скажем, когда пишу стихи или когда увлекаюсь на лекции, залетая в какие-нибудь совсем далекие ассоциации. В общем, мне не нравятся сетевые склоки, я не тороплюсь делиться с читателем полуфабрикатами, а уж печатать книги постов, как делают некоторые литераторы, вообще не могу. Приятным исключением мне представляется блог Андрея Мальгина — но он один из лучших аналитиков в российской журналистике, и его оперативные комментарии куда умней и точней большинства авторских колонок, моих в том числе.

А вообще я совсем не сетевой человек. Сеть нужна мне для справок, а не для полемики. Подавляющее большинство пользователей так уверено в своей правоте и так жаждет затоптать любое не слишком лестное для них мнение, что как-то я не рвусь портить себе кровь. Как писала Новелла Матвеева, истина рождается в споре, но погибает в драке.

— Думающие люди в России сегодня “страшно далеки от народа”. Тот же Facebook — последнее прибежище “либерастов” и “креаклов”. Им противостоит новый “мэм” под названием “84 процента”. Постоянное число тех, кто поддерживает, одобряет, кто, по результатам соцопросов, готов и голодать, и воевать. При этом во всех Ваших интервью слышна неистребимая вера в русский народ, хотя принадлежите Вы, очевидно, к другой, “маргинальной” категории граждан. Что питает Ваши убеждения?

— Господи, что за смешение понятий, простите за резкость! Думающие люди в России вовсе не “далеки от народа” — Ленин, кстати, говорил это о декабристах, и тогда эта дефиниция еще хоть сколько-то оправдана. Думающие люди — просто часть народа, причем лучшая, передовая, быстро развивающаяся его часть. И моя вера в русский народ основана именно на том, что ни к какой маргинальной категории населения я не принадлежу — я часть этого народа, работаю в газетах (и не начальником, а обычным спецкором), преподаю в школах и вузах, езжу на “Жигулях” и в метро, летом привожу в порядок одноэтажную дачу и восьмисоточный участок на Симферопольском направлении, в 70 километрах от Москвы, и живу с женой, двумя детьми и двумя собаками в трехкомнатной квартире с крошечной кухней, в девятиэтажке 1960 года. Окружают меня люди, которые ни в какой классификации не входят в элиту. А верить в 84 процента, это сакральное число, которое не имеет никакого отношения к реальности... ну простите вы меня. Значительная часть российского населения инертна и даже инерционна — это правда. Но эта инерционность — своего рода изнанка невероятной активности и быстроты, которую этот же народ проявляет в обстоятельствах действительно экстремальных. Даже поддержка Сталина в России никогда не была тотальной — что уж говорить о нынешнем времени, куда более щелястом. Я знаю — не думаю, а знаю, — что культурный и нравственный взлет России в 20-е — 50-е годы этого века будет сравним с шестидесятыми годами позапрошлого, и авторы новой “Войны и мира”, новых “Бесов”, новой “Дамы с собачкой” уже родились и даже, возможно, пошли в школу. Им я и преподаю, если угодно.

— Если представить такую фантастическую ситуацию: россияне вдруг остаются без телевизора. И допустим, в домах еще сохранились книги из советской школьной программы или добытые в обмен на макулатуру. Что бы Вы посоветовали им почитать в свободные вечера? И какие уроки извлечь?

— Да огромное количество россиян давно осталось без телевизора — не просто не верит ему, а и не смотрит его. И как-то они находят занятия — правда, это не чтение, а главным образом общение, в том числе сетевое. Я, кстати, не такой уж фанат чтения. Мао говаривал: “Сколько ни читай, умнее не станешь”. Это, положим, спорно (потому что — станешь, конечно, или по крайней мере научишься сомневаться), но я вообще-то за активную жизнь. Простите, что я все время ссылаюсь на авторитеты, профессия такая, но Шаламов, скажем, говорил, что от общения с женщиной всегда получал больше, чем от чтения газеты. Я бы сказал, что и книга проигрывает — конечно, если женщина умна; но даже проникновение во внутренний мир не слишком умного существа обогащает нас больше, чем чтение беллетристики (с серьезной литературой все иначе). В общем, сегодня россияне уже решили проблему бестелевизионной жизни. И это еще один залог культурного взлета в самом скором времени.
.

«Золушка» сбросила оковы «16+»

Из интервью нового режиссера «Золушки» Олега Глушкова ( "МК" № 26628 от 19 сентября 2014 года):

— Теперь вопрос про либретто: автором идеи пьесы значится Дмитрий Быков, но автором либретто и текстов песен Сергей Плотов...
— Да, изначально была пьеса Быкова. Но затем все предлагаемые обстоятельства мы поменяли. От пьесы остались какие-то условные построения...

— Стихов Быкова тоже не осталось?
— Может быть, одна песня останется. Вы поймите, мы же не уродовали текст, не коверкали его, мы честно написали другой — поэтому что тут обижаться? Поменяли сюжет, героев, поменяли все по сравнению с быковской пьесой.

— Я понимаю, что до премьеры вы обязаны молчать, но в двух словах проясните, в чем отличие вашей концепции от прежней?
— Быковский текст был достаточно цельный, повествование — забавное и смешное, но мне хотелось делать другую историю — цель моя ставить сказку, а не использовать сюжет как повод для разговора о каких-то актуальных современных веяниях... Да и у меня сейчас как такового волшебства немного, сказка — в красивых внутренних отношениях.