March 27th, 2016

berlin

Дмитрий Быков // "Профиль", №10, 28 марта 2016 года

130.jpg

ВОССТАНИЕ ПОДУШЕК

Почему в России с такой ненавистью говорят о западной терпимости и злорадствуют по поводу европейских проблем.

Одна из загадок российской патриотической доктрины – она сегодня общая и у государства, и у наиболее радикальных его сторонников, все время требующих репрессий,– упорная ненависть к толерантности и мультикультурализму.

Либераст, толераст, свидомит, рукопожатный, общечеловек – все это синонимы, свинонимы, сказал бы я; как для криминального элемента нет худшего ругательства, чем «пидораст» (чем подчеркивается близость криминального и патриотического дискурсов), так и для официального или неофициального патриота нет сегодня более обидной клички, чем толераст, сторонник гейропейских ценностей. Откуда такая ненависть к терпимости, почему о крахе мультикультурализма говорят с таким восторженным злорадством – вопрос любопытный, достойный отдельного исследования.

Чем, казалось бы, им всем – в диапазоне от напыщенной графоманки Елены Чудиновой до видного международника Алексея Пушкова – так мешает эта самая европейская терпимость? Ведь это они терпят, а не мы; ведь это им хуже! Или они в самом деле, как пояснял Достоевский, так любят настоящую христианскую Европу (видимо, времен крестовых походов), что не могут перенести ее нынешнего поругания? Но тогда что, собственно, называют они Европой, и неужели христианские ценности связаны в их сознании только с огнем и мечом? Боюсь, однако, что первая реакция Пушкова на бельгийские взрывы, заслуженно скандальная и сильно ему повредившая, диктуется не высокими религиозными мотивами, а банальным злорадством: допрыгались со своей терпимостью, глупцы. Дело в том, что именно нетерпимость считается в нынешней России признаком силы, а отличительная черта так называемого патриотического дискурса – ненависть к любым проявлениям человечности. Желание сделать всем как можно хуже – вот главная задача современного государственника или националиста; подать в суд на все талантливое, новое и живое, запретить максимум благотворительных организаций, лишить финансирования любое благое начинание, запретить собираться больше одного – это уже норма. Соответственно им хочется, чтобы и в Европе все смотрели друг на друга, как в России: мрачно, подозрительно, с тайным желанием обнаружить, к чему бы прикопаться, чтобы заблаговременно донести. В России почему-то до сих пор верят, что, если ты успеешь донести первым, на тебя не донесут завтра. Хотя, казалось бы, опыт последних ста лет должен бы чему-нибудь научить.

Ведь российская нетерпимость к мигрантам – не более чем отражение тайной ненависти к себе. Чужих начинают ненавидеть, когда не за что любить себя. Антисемитизма теперь уже стесняться не принято – им даже гордятся; кавказцев еще побаиваются; но вместо абсорбции и встраивания мигрантов в собственную систему ценностей Россия давно занимается эксплуатацией, запугиванием либо прикармливанием. Все это действительно не имеет ничего общего с мультикультурализмом – в России давно ненавидят любую культуру, в том числе свою собственную, которую давно истребляют соответствующим подбором министров и редакторов культурных изданий.

Теперь патриотам хочется, чтобы плохо стало не только в России, где главными эмоциями давно сделались страх, ненависть и периодический истерический восторг по поводу собственной эксклюзивной духовности. Им хочется, чтобы злоба и трусость сделались доминирующими состояниями Европы, а лучше бы и мира; иными словами, чтобы нигде не было хорошо.

Смешно после этого удивляться, почему отдельные соседи желают видеть Россию косвенной виновницей европейских терактов (дескать, это мы науськивали боевиков). После того как сделалась очевидной российская поддержка европейских неонацистов, а то и прямая финансовая помощь им, поверишь и не в такую конспирологию.

Мне возразят, что иные европейцы тоже в свое время злорадствовали по поводу российских терактов; разумеется, своих мерзавцев и в Европе полно. Вот только зачем подражать именно мерзавцам?

Надо бы, по-моему, придумать кличку в ответ на любимое патриотами слово «толераст». По-моему, противников мультикультурализма и толерантности самое время назвать педриотами. Ведь Гейропа как раз учится любить чужое, другое. А любить только свое (и, в частности, свой пол) – это и есть самый нормальный педриотизм. Нет-нет, ничего общего с патриотизмом это слово не имеет. Если они возбудятся и узрят в этой колонке оскорбление патриотических чувств, поясняю: данный термин образован от слов pad (подушка) и riot (восстание). Восстание подушек, ничего личного.
berlin

Фрагмент программы ОДИН с Дмитрием Быковым: «зачем это всё?»... // "Эхо Москвы", 25 марта 2016 года

limonov.jpg

<...>

«Какие только вопросы не ставит и не пытается на них ответить литература. И «что такое хорошо и что такое плохо?», и «что есть истина?». А вот ответ на главный, с моей точки зрения,— «зачем это всё?» — я нашёл только у Лимонова. Да и не ответ это, конечно, а предположения. Не подскажете ли, кто ещё предпринимал такие попытки?»

Знаете, попытки предпринимали все. Лимонов, конечно, не единственный, кто ответил на вопрос «зачем всё?». Мне кажется, что лучше всего на этот вопрос ответил Блаженный Августин, уж если на то пошло. Я вам рекомендую девятую, одиннадцатую книги «Исповеди», где он подходит напрямую к ответу на этот вопрос. Излагать я его не буду — просто потому, что это лишить вас удовольствия от чтения. Если вам интересует моё мнение, зачем всё, то оно очень простое: умножать количество человеческого в последовательно бесчеловечном мире. Человек — не часть мира; он противопоставлен ему. И надо как-то по мере сил, мне кажется, этому противостоять.

<...>
berlin

Александр Васильев // "auvasilev.livejournal.com", 27 марта 2016 года

Оригинал взят у auvasilev в Как раз вчера я в Лондоне с Акуниным об этом поговорил…



Как раз вчера я в Лондоне с Акуниным об этом поговорил…

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ночи
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.

И вот ещё несколько слов о культурном коде. Можно как угодно относиться к Дмитрию Быкову в самых разных его ипостасях, но для меня несомненно, что он делает очень большое и хорошее дело с его ста лекциями о русской литературе за сто лет.

Можно и даже нужно дискутировать, а то и спорить о списке произведений (кстати, я полного так и не нашел, но та четверть, которая оказалась доступна, вполне дает представление о целом). Но не затем, чтобы какое-то одно конкретное заменить другим, это вообще непродуктивно до бессмысленности, а дабы вернуть подобный контекст в общественно интеллектуальное и образовательное поле, придать картине большую объемность и живость.

С той же целью можно и даже нужно дискутировать, а то и спорить о содержательной части этих лекций, об оценках и версиях, мнениях и вкусах, обо всем относящимся и к литературе, и далеко не только о литературе, поскольку русская литература, впрочем, естественно, любая, но именно русская, на мой взгляд, особенно, никогда не была только литературой.

Более того, было бы ещё полезнее, если бы каждая лекция стала темой ещё и дополнительной достаточно массовой (но, конечно, не чрезмерно, не превращаясь в митинг или ток-шоу) беседы, а то и цикла бесед заинтересованных читателей, совершенно не обязательно профессиональных критиков или литературоведов.

Но это я, видимо, уже совсем размечтался. А заговорил об этом лишь как о шансе попытаться восстановить хоть в малейшей степени тот самый утраченный единый культурный код. Потому что говорить на одном языка и понимать собеседника по-настоящему можно на самом деле лишь тогда, когда вы с детства читали одни и те же книжки. Ну, понятно, не буквально, а в каком-то едином смысловом и историческом поле.

И совсем последнее. Написать эти строчки пришло мне в голову после того, как услышал сегодня сказанное Быковым о «Черном человеке». Ничего особо оригинально или поражающего исключительной глубиной, но интонация показалась мне очень верной.

И сразу почему-то вспомнилось, как я в юности был влюблен в поэзию Маяковского, а Есенина презирал, считая советским «деревенщиков», и как за жизнь постепенно отношение менялось на противоположное, и как в неустановимый, но несомненный момент «Черный человек» оказался из самых любимых мною произведений…

Очень рекомендую. Перечитайте ещё раз. Никогда не вредно.
berlin

Фрагменты программы ОДИН с Дмитрием Быковым: о чуде... // "Эхо Москвы"

gott.jpg

И, конечно, рассказ Куприна «Слон» — это одно из глубочайших произведений о религиозном опыте. Девочку, которой не хочется жить, может спасти только чудо. Чудо можно сделать только одним образом — надо привести в дом слона. Я вам скажу, что как Воскресенье, толстяк, летит на воздушном шаре в «Человеке, которым был Четвергом», так вот этот огромный слон, под которым ломаются ступеньки, входит в дом — и девочке хочется жить. Потому что Бог входит в жизнь, как слон — иногда страшный, а иногда добрый. А слон довольно страшный. Помните, как у Пинчона в «Against the Day» в Африке бродят двое (один коммивояжёр, а второй ищет место для еврейского государства в начале века), и вдруг на них бежит дикий слон! И еврей в ужасе кричит: «И здесь антисемиты!» Да, слон бывает очень страшным. Но слон — это чудо божье. И вот этот рассказ о божьем чуде — это великий урок нам всем.

29 января 2016 года

Тут ещё очень важный вопрос: почему я плохо отношусь к «Евангелию» Толстого, из которого изъято чудо? Объясню вам. Потому что для меня чудо — это важнейший способ воспитания человека. Понимаете, человека воспитывает шок, потрясение. Это может быть трагический шок, например, как в случае Георгия Эфрона, Мура. Это может быть шок радостный от чуда. Но без чуда воспитание не может произойти. Чудо — это мощнейший инструмент формирования человека. Если этого чуда не происходит, не происходит человек. Поэтому изъять чудо из Евангелия — это значит изъять из него позвоночник.

18 марта 2016 года

«Если вера в чудо является неотъемлемой частью каждой религии, что, по-вашему, стоит ближе к подлинно религиозному чувству: вера в эксцессы, то есть нарушение «естественного» хода вещей, или вера в чудо самого миропорядка, то есть восприятие обыденного как чуда?»

Блистательный вопрос! Спасибо вам, badeaux. Когда-то Кушнер об этом написал довольно точно:

Какое чудо, если есть
Тот, кто затеплил в нашу честь
Ночное множество созвездий!
А если всё само собой
Устроилось, тогда, друг мой,
Ещё чудесней!


Мне ближе восприятие эксцесса, отвечаю честно. Мне кажется, что восприятие обыденности как чуда — здесь очень велик момент самоубеждения, самогипноза. Чудо тем и чудо, что оно выбивается из обыденности и отличается от законов природы. Здесь мне близка пастернаковская точка зрения:

Найдись в это время минута свободы
[У листьев, ветвей, и корней, и ствола,]
Успели б вмешаться законы природы.
Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятенье, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох.


Я именно против понимания чуда как обыденности. Я уверен, что чудо — это то, что оказывает, кстати говоря, сильнейшее нравственное и эстетическое действие. И вообще, кстати говоря, эстетика ближе к чуду, чем этика. Чудо — это явление эстетическое, это нарушение законов жанра. И я больше всего люблю вот этот момент внезапного чуда, потому что я убеждён: только с помощью чуда можно воспитать этику. Иногда это бывает жестокое чудо. Но если человек может им восхититься или с ним примириться, или попытаться его понять, а не начинает сразу его топтать ногами, тогда он воспитуем, тогда у него есть перспективы.

25 марта 2016 года

«В прошлой передаче вы сказали: «Чудо оттого и чудо, что оно выбивается из обыденности и отличается от законов природы». Рождение человека — это чудо или обыденность?»

Для меня — чудо, и не только сам факт рождения, но и само появление человека с его качествами, которые никак не вытекают, казалось бы, из природы этого мира, с его способностью к трансцендентному, к самопожертвованию, с его даром воображения, с его второй сигнальной системой, с его удивительно прагматичным и при этом идеалистическим устройством. Для меня, конечно, человек — чудо, абсолютно необъяснимое. И я хотел бы сохранить такой взгляд на человека, нравится ли это кому-то или нет.

8 апреля 2016 года

«Бердяев утверждал, что ожидание чуда — одна из слабостей русского народа. А вы убеждены (цитирую): «Только с помощью чуда можно воспитать этику». Можно ли воспитать этику, опираясь только на здравый смысл, заключающийся в понимании последствий?»

Нет, нельзя. Вот и всё. Понимаете, к сожалению, люди прекрасно знают о последствиях зла, но это их не останавливает. Людей останавливает не страх, не только страх, людей останавливает не страх наказания и не мысль о грозном боге. Людей очень часто останавливает (и это благая остановка, благое торможение) мысль о том, что мир не рационален, не всегда предсказуем. И поэтому решение, у которого есть 99 рациональных аргументов (например, что старуху надо убить, потому что это можно скрыть, потому что старуха вредна, опасна, противна), это решение пасует перед одним иррациональным. И так далее.

Я всегда настаиваю на том, что без чуда этика немыслима. Возможно без чуда рациональное мышление, и тут чудо действительно мешает. Но чудеса же разные бывают. Я здесь сошлюсь опять на Надежду Мандельштам, на главу о чуде, о чудесном спасении Осипа. Можно, конечно, сказать, что творцом этого чуда был Сталин, и благодарить его не следует ни за что. Но если человека собирались убить и не убили — это же всё равно чудо. Иной вопрос, что иногда, как в случае Достоевского, это его ломает на всю жизнь. А иногда, как в случае Мандельштама, это даёт ему надежду на проживание четырёх свободных лет. Я не думаю, что Мандельштам был реально благодарен Сталину, исключая короткий период умопомрачения 1938 года (он сам говорил Лидии Гинзбург: «Это была болезнь»). Но, понимаете, чудо же не Сталин делает, а оно делается через Сталина. Вот что надо, по-моему, понимать.

8 апреля 2016 года
  • gri

Вопрос про "Маяковского"

Всем здравствуйте!

На сайте "Молгвардии" уже появилась обложка "Маяковского" авторства Дмитрия Львовича.

Но вопрос! Почему книга выходит в МГ, но оформлена не как ЖЗЛ? Или текущая обложка ничего не значит? Буду признателен за инфу.

berlin

Фрагмент программы ОДИН с Дмитрием Быковым: про Владимира Бортко // "Эхо Москвы", 25 марта 2016 года

Scharik.jpg

<...>

Очень много вопросов про Владимира Бортко и про «Собачье сердце». Сразу скажу, тут есть очень интересный вопрос, где сказано, что Бортко не показал себя сталинистом, потому что он им и был. Я попробую… Ну, имеется в виду — был, когда он экранизировал «Собачье сердце», потому что это вещь… Вот это очень глубокая мысль. Спасибо вам, Олег, за это соображение. Потому что действительно… Ох, это большая тема! Ну, мы её начнём до перерыва, а потом продолжим.

Понимаете, вечный вопрос о том, почему был разрешён «Тихий Дон» — книга ведь антисоветская по самой сути своей. Кстати говоря, во многих отношениях с нынешних позиций, пожалуй, что даже и русофобской можно было её назвать. «Тихий Дон» был разрешён, как замечательно сформулировал один мой школьник, потому, что это наглядная демонстрация. Если с вашей бочки снять стальной обруч, она мгновенно превратится вот в это, она рассыплется. Если у вас не будет царя, ваше общество превратится в кровавую кашу. «Вам необходим я, потому что иначе вы при первом сигнале срываетесь в самоистребительную бойню». И в этом смысле Сталин мог понять «Тихий Дон» как роман о необходимости авторитарной власти. Да, такой ход мышления у него мог быть. Он поэтому и разрешил.

Я думаю, что Булгаков вообще стоял на монархических позициях и на абсолютно сталинистских. Конечно, объектом ненависти в «Собачьем сердце» являются Швондер и компания — то есть идейные большевики, в значительной степени евреи, вот эта вся комиссарщина 20-х годов, которая так ненавистна людям 30-х годов. Страшно сказать, но у Пастернака ведь есть эти же ноты. Там сказано, что он ликвидировал «предшествующего пробел»:

Уклад вещей остался цел.
Он не взвился небесным телом,
Не растворился, не истлел…


Уклад вещей при Сталине остался цел. Грех себя цитировать, но у меня же было там сказано: «Когда людям 30-х кажется, что это вправляют вывихи, на самом деле это ломают кости». Конечно, позиция Булгакова абсолютно совпадает со сталинской. Это позиция профессора Преображенского, который сделал из собаки человека, а потом переделал обратно. И русская история — такой профессор Преображенский, преображающий всех вокруг себя — она ровно это сделала в 30-е годы. Кстати говоря, предсказала это именно Зинаида Николаевна Гиппиус, которая сказала:

И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь!


И это произошло — в диктатуру обратно, в тиранию обратно загнали всю страну; Преображенский опять расчеловечил свою собаку, потому что с псом ему показалось проще. Понимаете, он понял… Ну, я не знаю, что он понял. Может быть, он понял, что Шариков необучаем. А может быть (и это гораздо печальнее), он понял, что его способностей, способностей Борменталя и способностей Зины не хватает на то, чтобы этого Шарикова чему-то обучить.

И когда Бортко называет себя Шариковым — это не самоуничижение, а это как раз довольно глубокое понимание булгаковской повести. Во всяком случае то, что эта повесть сталинистская, скажем так, бессознательно сталинистская, векторно сталинистская — я, пожалуй, готов с этим согласиться, хотя это звучит жестоко. В общем, как всегда всякая правда в литературе звучит жестоко, но с этим приходится согласиться.

<...>
berlin

Фрагмент программы ОДИН с Дмитрием Быковым: о близости творческого метода // "ЭхоМосквы", 25.03.2016

PaulCézanne.jpg

<...>

«Хемингуэй писал, что многое для своего метода позаимствовал у Сезанна. Есть ли художник, творческий метод которого (или его эстетика) близок вам?»

Ну, спасибо за параллель. Есть. Это Ярослав Васильевич [Игоревич] Крестовский (кстати говоря, внук того Крестовского, о котором мы сегодня говорили), самый литературный из петербургских художников, но и самый острый, самый парадоксальный. И я не зря на обложку «Оправдания» вынес его великую картину «Натюрморт с топором». Мне очень нравится думать, что он успел (хотя он ослеп под старость) эту книгу в руках подержать.

<...>

...из интервью Дмитрия Быкова Дмитрию Гордону // «Бульвар Гордона», №38(334), 20 сентября 2011 года:

<...>

— Вы общались с большим количеством умных, интеллигентных, продвинутых людей, у многих интервью брали — встречи с кем стали для вас незабываемыми?

— Если чисто по-человечески, то самое большое впечатление в жизни произвела на меня Новелла Матвеева (я ее научный ученик), да и вообще, в огромной степени поэты и писатели ленинградской школы: Нонна Слепакова, Александр Кушнер, Лев Лосев. Сюда же и Лев Мочалов относится, и Житинский, и Попов, и Битов, принадлежащий к ним, хотя и живущий в Москве. Кстати, и ленинградские живописцы того же времени: в наибольшей степени Ярослав Игоревич Крестовский, который моим любимым художником остается. Я глубоким стариком его знал, но все равно это был безусловный гений, беспримесный — очень горжусь тем, что успел о нем написать.

<...>