?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 20th, 2018 
berlin
рубрика «Love story»

Алексей и Туся

Мы договорились в каждой писательской любовной истории обнаруживать смысл, подтекст, вообще черты большой литературы, и в истории Алексея Толстого, как ни ужасно, он тоже обнаруживается, но это смысл такой дикий, что даже как-то страшно его формулировать вслух...

1

А я вот его люблю. И выводы из его любовной драмы напрашиваются самые комплиментарные для него, хотя Наталью Крандиевскую, хорошего поэта и самую красивую писательскую жену XX века, мне невыносимо жалко — очень уж она была трогательный и безоговорочно нравственный человек. Но вышло так, что мы всё-таки знаем её — и, главное, она себя знала — именно такой, как её Толстой написал. И всё в мире мы знаем таким, каким его написали художники, находясь в лучшей форме и ставя себе серьёзные задачи. Смерть Ивана Грозного всегда будет такой, какой её написал Толстой-старший (1817-1875). Бородино — всегда таким, каким его написал Толстой-средний (1828-1910), хотя слово «средний» к нему никак не применяется. А русский Серебряный век будет таким, каким его написал А.Н. (1883-1945), и самой прелестной девушкой этого века будет Даша Булавина, впоследствии Телегина. В ней будут черты Туси Крандиевской, хотя узнаётся она и в более взрослой Кате. Вообще толстовская девушка, в смысле сквозная героиня прозы А.Н., — тип не менее определённый, чем тургеневская, и она всегда похожа на Тусю. И даже зовут её иногда Наташа:

«Наташа лежала в качалке. Рассматривая свою руку, она думала лениво: «Какая странная вещь — рука. Почему пять пальцев, а не шесть, и отчего это красиво?» И вдруг точно всю себя почувствовала со стороны, тоненькую, в белом платье, длинноногую, синеглазую, хрупкую. Над головой тихо треснул стручок акации, и на колени упал бобик, зелёный, с красными жилками. Тогда Наташе стало казаться, что живёт она в каком-то высоком хрустальном доме, чистая и печальная от своей чрезмерной чистоты. А очень ещё недавно играла в теннис, читала с упоением современные романы и презрительно не верила в любовь. Что это было такое? Ноги и руки остались теми же, и голова, и даже сердце, а сама она — другая».

Толстой влюблялся несколько раз серьёзно (и множество раз поверхностно) и даже одновременно с Тусей Крандиевской домогался семнадцатилетней Маргариты Кандауровой, балерины, которая никакого внимания ему не уделяла. Но так получилось, что в его прозе мы всюду встречаемся с одним и тем же типом (только в Саньке, в «Петре», он несколько от него отошёл, и ничего хорошего не вышло, олеография). Это именно высокая, тоненькая, умная, насмешливая, синеглазая, авантюрная — такая Зоя Монроз; та самая, о которой поп-расстрига Кузьма Кузьмич Нефёдов, самый, вероятно, автобиографичный его герой, в «Хмуром утре» говорил:

«Всегда говорю, нет прекраснее женщин, чем русские женщины... Честны в чувствах, и самоотверженны, и любят любовь, и мужественны, когда нужно... Всегда к вашим услугам, Екатерина Дмитриевна...»

Весьма вероятно, что он этот тип сначала выдумал и полюбил, а потом уже встретил в образе Туси Крандиевской, и даже можно допустить, что она потом перестала ему соответствовать, потому что старела быстрей, чем он. Последнее, впрочем, сомнительно, потому что она была красивой девочкой, прелестной девушкой, красивой женщиной и в 60-е красивой старухой, а он обрюзг и уже к сорока был сильно похож на свой знаменитый портрет работы Петра Кончаловского «Писатель А.Н. Толстой в гостях у художника», который в народе имеет альтернативное название «Два окорока». Тот окорок, что справа, с торчащей вилкой, имеет, однако, вид более наглый и как бы самодовольный, потому что он-то в своём праве — его сейчас съедят, но он для того и предназначен. А вот А.Н. Толстой в гостях у художника сидит с видом смущённым и как бы виноватым, словно спрашивая себя, заслужил ли я, хотя и орденоносец, все эти яства, как то: жареная курочка, огурчики, помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике (от этого подтекста уже не избавишься)... И ясно, что первый тост, который он сейчас провозгласит, воздевая серебряный стаканчик типа «его же и монаси приемлют», будет совсем не за присутствующих здесь дам и даже не за хозяина, а за совсем другого Хозяина, благодаря которому мы имеем всё, что имеем, и можем всего этого в одночасье лишиться, отчего окорок и имеет тот особенный, незабываемый привкус 30-х годов, привкус обречённости, ужаса, ночного ожидания и утреннего иллюзорного облегченья. Теперь, не примите за ностальгию, уже не делают таких окороков и не пишут таких портретов.

Read more...Collapse )

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 7 сентября 2018 года:

«Голосую за лекцию о творчестве Толстого… Алексея Николаевича».

Ну, понимаете, мне бы это, так сказать, бальзам, потому что только что в «Марусе отравилась» я довольно много писал про «Гадюку». Если кто-то еще проголосует за это, я готов говорить об Алексее Николаевиче. Потому что у меня о нем две большие статьи, и почему бы и нет? Но в этом есть некоторая, понимаете… получится, что я уже не импровизирую, а повторяю то, что я недавно написал.

<...>

«Как вам книга Варламова об Алексее Толстом?»

Хорошая книга, из всех его биографий, мне кажется, лучшая, но какая-то немножко неуважительная. Я как бы его как писателя ценю выше, и для меня он не только красный граф.

<;...>

Теперь поговорим о творчестве А.Н. Толстого.
berlin
Александр Ширвиндт: «Жду, когда Ломоносов в лаптях с рукописью припрётся»

«Стол завален пьесами, а ставить нечего», — пожаловался «АиФ» худрук театра сатиры.

— Сейчас цензуры нет…

— Её действительно нет — в том смысле, что я могу ставить всё, что захочу. Важно лишь, какой будет резонанс. Но это уже не цензура, это последствия. Существует советский атавизм, внутренний перепуг художников: начинают что-то делать, но вдруг думают: «Ой, не пройдёт». Вроде всё можно, а практически ничего нет. А тогда ничего было нельзя, но были острые, неожиданные, закрытые настоящей цензурой спектакли. Вот такая метаморфоза.

А главное, ничего сатирического не пишут. У меня стол завален пьесами. Не читать нельзя, потому что: а вдруг Салтыков-Щедрин своё творение прислал или Ломоносов припёрся в лаптях и принёс за пазухой рукопись. Но никаких Ломоносовых пока нет. А что касается людей, склонных к ироническо-сатирическому острому глазу, они занялись публицистикой. Например, обращаюсь я к архиталантливому Дмитрию Быкову. Он говорит брезгливо: «Ну ладно. Может быть, напишу пьесу «Домашний арест». Всё равно не поставите». Я отвечаю: «Поставлю-поставлю». Полтора года жду. У них «нет эрекции» на театр. Такая сейчас необходимость существовать в борьбе, что нет времени написать пьесу. Сядешь за письменный стол и отстанешь по дистанции полемики месяца на три. <...>

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 7 сентября 2018 года:

«Зачем своими подписями поддерживают Собянина Волчек и Ширвиндт? Неужели затем, чтобы и дальше сеять разумное, доброе, вечное? Что им терять?»

Тяготение большого художника к власти — это особая тема. Вот только что, значит, вышел роман Домбровского «Державин», переизданный спустя много лет. И там я писал предисловие. Почему там Державин сделан сторонником Екатерины, а не Пугачева? Для художника характерно тяготение к иерархиям, особенно когда этот художник в статусе сам. А эти иерархии для него ассоциируются с действующей властью. Это характерно не только же для Волчек или Ширвиндта. Это характерно для огромного числа людей, которые в сегодняшней России, как Пушкин, боятся «бунта бессмысленного и беспощадного». Для них лучше нынешняя власть, чем хаос. Художник вообще не любит хаоса. И как писал Блок в своих лекциях-речах вступительных про Отелло: «Художник всегда борется с хаосом, в какие бы одежды этот хаос не рядился». Вот им кажется, что Собянин тоже борется с хаосом.

Я придумываю им благородные мотивировки, потому что и Волчек, и Ширвиндта люблю, и не хочу думать о них плохо. Конечно, ими движет не корысть. Все, что надо, они уже от жизни получили. А они хотят теперь, возможно, посодействовать благому делу.
berlin



Александр Архангельский (фрагмент интервью)
// «It’sMyCity» 18 сентября 2018 года:


– Для какого читателя существует премиальная литература? В наших книжных не всегда есть произведения лауреатов премии, и они редко входят в лидеры продаж.

– Смотрите, «Петровы в гриппе» Алексея Сальникова были в шорт-листе «Большой книги» и ничего. Потом, вдруг, включилось сарафанное радио – кто-то кому-то сказал «о, как здорово», и, как говорится, пошла молва. Я сейчас не слежу за тиражами, но он составил больше 20 тысяч, а это даже очень хороший результат. Сегодня главный канал продвижения – сарафанное радио, но поскольку у кнопочки этого радио никто не стоит, то не ясно как её включить.

Премия – это один из шансов, а не гарантия. Есть такой замечательный писатель Ольга Славникова, но отношения с читателем у нее нет. Все ее знают, имя на слуху, а книги не идут – тиражи маленькие. Она пробовала писать и метафорично густо, и скандально, но впустую. Почему Дмитрий Быков есть везде, а её нет? Хотя оба хороши. Читатель, как и читательский процесс, непредсказуем.


Ольга Славникова (на творческой встрече в Ульяновске)
// ИА «Ульяновск-город новостей (ulgrad.ru)», 20-го сентября 2018 года:


<...> Но я должна сказать вот что: наверное, я не отношусь к категории модных писателей. Что такое модный писатель? Это не только автор каких-то актуальных и широких прозаических текстов. Особенность модного автора в том, что он ориентируется на группу читателей, которых можно назвать трендсеттерами – то есть на людей, которые определяют моду в тех или иных областях. Он ориентируется на такую социальную группу, к которой бы хотели принадлежать все. Это люди молодые, активные, финансово достаточно независимые, граждане мира и так далее. Вот такие писатели становятся модными. Модными можно назвать Дмитрия Быкова, Виктора Пелевина, Гузель Яхину, Захара Прилепина. Пожалуй, я к таким модным отнести себя не могу, потому что у меня ориентации на определенный тип восприятия. Боюсь, что читать мои книги не так-то просто. Меня много раз упрекали в том, что я не щажу своего читателя. <...>
berlin



Вы бы кого вызвали на дуэль?

Глава Росгвардии Виктор Золотов вызвал Алексея Навального на дуэль и пообещал сделать из него сочную отбивную.

<...>

Поэт Аль Ру, (он же Александр Румянцев), член группы «Стрелка поэтов», Центр современной литературы:

— Вызвал бы писателя Дмитрия Быкова. Который разрушил мою личную жизнь. (Я уже не говорю о лицемерии в его творчестве.) В 2011 году я уже вызывал его на дуэль при народе в магазине «Буквоед» на его творческом вечере. Тогда он смаковал дуэль Пушкина и Дантеса, но сам от дуэли отказался. Я думаю, просто струсил.

<...>

текст подготовила Эмилия Кундышева
berlin


Школа «Золотое сечение» ("Facebook", 20.09.2018): Дмитрий Львович и школьники. "Гроза"

berlin



Волгоградский центр по подготовке школьников к экзаменам "Ботаник"

отсюда
This page was loaded Sep 17th 2019, 2:17 am GMT.