?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
February 10th, 2019 
berlin


Дмитрий Быков «Бремя чёрных» (новые стихи)
// «Samovar Hall», Mountain View, CA, USA, 27 января 2019 года
berlin
от составителя:



аудиокнига (.mp3 или .m4b)

длительность: 25:34:08

ЛитРес: Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е: антология

составитель: Дмитрий Быков


с о д е р ж а н и е :


Дмитрий Быков от составителя читает Дмитрий Быков
Владимир Маяковский Маруся отравилась читает Дмитрий Быков
Иван Молчанов Свидание читает Дмитрий Быков
Владимир Маяковский Письмо к любимой Молчанова читает Дмитрий Быков
Осип Брик Не попутчица читает Иван Литвинов
Пантелеймон Романов Без черёмухи читает Иван Литвинов
Николай Никандров Рынок любви читает Иван Литвинов
Леонид Добычин Встречи с Лиз читает Иван Литвинов
Сергей Малашкин Луна с правой стороны… (гл. 1, 6-12) читает Иван Литвинов
Сергей Семёнов Наталья Тарпова (2-й акт) читает Иван Литвинов
Андрей Платонов Антисексус читает Иван Литвинов
Алексей Толстой Гадюка читает Дмитрий Быков
Глеб Алексеев Дунькино счастье читает Иван Литвинов
Глеб Алексеев Дело о трупе читает Дмитрий Быков
Лев Гумилевский Собачий переулок (часть 1, 2) читает Иван Литвинов
Лев Гумилевский Игра в любовь (часть 1, гл.8, часть 2, гл.1) читает Иван Литвинов
Николай Вигилянский, Борис Галин Первая любовь читает Иван Литвинов
Николай Вигилянский, Борис Галин Пропивают помои читает Иван Литвинов
Сергей Третьяков Хочу ребёнка читает Иван Литвинов
Николай Заболоцкий Свадьба читает Дмитрий Быков
Илья Рудин Содружество (гл. 4, 7-8, 12) читает Иван Литвинов
Евгений Замятин Наводнение читает Дмитрий Быков

«В каждом заборе должна быть дырка» ©
berlin
рубрика «Урок литературы»

Не воля

Писатель и поэт Дмитрий Быков написал про мир, где если не воля, то месть, а если не месть, то, наверное, смерть, а если не смерть, то разве это жизнь. В общем, он написал про отношения учителя и ученика. Может, в современной школе, а может, нет. Или ни в какой не в школе.

«— Я так думаю, что все это — рука Божья.— Он поднял руку, и казалось, что сквозь его растопыренные пальцы река вьется, как черная лента.— Дело Господне. Его воля».

Трумен Капоте. «Самодельные гробики»

Восьмиклассник Рогачев молчал и смотрел в парту, и историк Смирнов понимал, что проигрывает этот разговор вчистую. Он видел — точней, ему хотелось так думать, — что Рогачев, как девочка в фильме, одержимая бесом, изо всех сил подает ему знаки: вытащи, вызволи меня, я не хочу проваливаться в это болото. Того и гляди на груди у него проступят красные буквы HELP. Но это казалось, этого не бывало и быть не могло. От Рогачева, смирновского любимца и главной его педагогической удачи, осталась одна оболочка, и вместо красных букв HELP на кисти правой руки у него были синие буквы В.О.Л.Я. И внутри у него была воля, с которой Смирнов договориться не мог.

— Ну хорошо, — зашел он с другого конца. — По средам нельзя в школу. Я это понял. Что можно по средам вместо школы?

Рогачев безмолвствовал.

— Поезда, — наконец сказал он.

— Что поезда?

— Смотреть, — выдавил Рогачев и после паузы добавил: — В десять пятнадцать абулакский, и в одиннадцать пять новосибирский.

— Просто смотреть?

— Да. С моста.

Это был не мост, а переход над путями, но называли его так. Через Решетов проходило не так много поездов, да и вообще место было глуховатое даже по меркам Новосибирской области — населения тысяч двадцать, три школы, один кинотеатр. Смирнов, первый выпускник факультета экстремальной педагогики Московского педуниверситета, поехал туда не по своей воле. Он имел все возможности остаться дома, но создатель и декан факультета, боготворимый студенчеством медлительный человек с непредсказуемыми мотивировками и странными источниками информации, на распределении попросил: «Город Решетов. На годик, а?» — «А что там?» — в полном недоумении поинтересовался Смирнов, но декан в своей манере отворотился к окну и, глядя на сырые кусты внутреннего двора, ответил с горькой гримасой: «Там… нехорошо».

— Сверху смотреть? — уточнил Смирнов.

Восьмиклассник поднял глаза. Он понял.

— Сверху.

— Ой, не только сверху, — сказал ему Смирнов с дружественной по возможности улыбкой. — Ой, не только.

Бросание камней в окна поездов было одним из немногих провинциальных развлечений, но интерес к этой звероватой забаве вспыхивал редко, обычно во времена, когда подростковая жестокость Бог весть с чего достигала пиков. Последний такой пик был в двенадцатом, а самое дикое зверство расцвело под конец застоя. Тогда в школах доходили до такой изощренности, что на зоне удивились бы. Не стало разницы между элитной спецшколой и провинциальным спецПТУ: приставка «спец» подходила им одинаково. Вот тогда, рассказывали им в универе, травматизм в электричках дошел до рекорда: камни по проходящим поездам швыряли с необъяснимой злобой, двух девочек покалечили на всю жизнь, был громкий процесс. Смирнов не помнил, чтобы за последние недели в городе сообщали о подобных травмах, но всего он не знал и знать не мог.

Рогачев опять смотрел в парту.

Read more...Collapse )
berlin


СВОЯ ИГРА // "НТВ", 10 февраля 2019 года
berlin



Писать на смерть Сергея Юрского газетные стихи показалось бы мне невыносимой пошлостью. Некоторые мои стихотворения он читал со сцены и больше всего любил вот это — написанное в девяносто третьем. Я давно его не перепечатывал, а со сцены и вовсе не читал, потому что с Юрским было не сравниться. Пусть оно будет посвящено его светлой памяти.


Эсхатологическое

Ты помнишь, мы сидели вчетвером. Пустынный берег был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Вода едва рябила. Было лень перемещать расслабленное тело. Кончался день, и наползала тень. Фигурная бутылка запотела.

Федотовы еще не развелись. От Тёмы к Сёме не сбежала Тома, чьи близнецы еще не родились и не погнали Тому вон из дома. Бухтин не спился. Стогов не погиб под колесом ненайденной машины. Марину не увел какой-то тип. Сергей и Лёша тоже были живы.

Тень наползала. Около воды резвились двое с некрасивым визгом, казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам и водорослям. Смех и голоса неслись на берег с ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, но ветер стих, и паруса висели.

Прибалтика еще не развелась с империей. Кавказ не стал пожаром. Две власти не оспаривали власть. Вино и хлеб еще давали даром. Москва не стала стрельбищем. Толпа не хлынула из грязи в квази-князи. Еще не раскололась скорлупа Земли, страны и нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод стоял у пирса. Жирная бабенка в кофейне доедала бутерброд и шлепала плаксивого ребенка. Пилось не очень. Я смотрел туда, где чайка с криком волны задевала — и взблескивала серая вода, поскольку тень туда не доставала.

Земля еще не треснула. Вода еще не закипела в котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы не плясали на руинах. И мы с тобой, бесплотных две души, пылинки две без имени и крова, не плакали во мраке и тиши бескрайнего пространства ледяного и не носились в бездне мировой, стремясь нащупать тщетно, запоздало тот поворот, тот винтик роковой, который положил всему начало: не тот ли день, когда мы вчетвером сидели у пустынного залива, помалкивали каждый о своем и допивали таллинское пиво?

Но нет, не тот. Скорей всего, не тот. Теперь уже не вызнать дня и часа, с которого земной круговорот утратил прежний ритм и раскачался. Нет, не тогда. Но даже этот день, его необъяснимые печали, бесшумно наползающая тень, кофейня, лодки, карлик на причале, неясное томление, испуг, седой песок, пустующие дачи — все было так ужасно, милый друг, что не могло бы кончиться иначе.

1993 год
This page was loaded Sep 19th 2019, 11:30 am GMT.