?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
February 27th, 2019 
berlin
«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©

Многообразие преодолевается многообразием, или Чем и как шокирован Дмитрий Быков

В одной из своих колонок «Новая газета» поместила в понедельник стихотворный экспромт Дмитрия Быкова, навеянный его печалью, близкой к тоске и жизненному разочарованию библейского скептика Экклезиаста.

В стихах угадывалось состояние растерянности, до которой писателя, поэта и критика довели сограждане, пытавшиеся вменить ему в вину не самую удачную формулировку опыта исследования предательства, о коем он упомянул в «Дилетантских чтениях» в конце прошлого года. Одно из документальных подтверждений попытки организовать судебное преследование, не поддержанное Следственным Комитетом, но оказавшее шокирующее впечатление на того, кто мог стать его объектом, размещено поверенными писателя на его авторской странице на портале ЖЖ (livejournal).

По-видимому, сила впечатления оказалась не соразмерна предмету. Поэт отреагировал на него бурно, почти сумбурно, хотя и в границах устойчивой психологической подгруппы циклоидального типа. Так что любая попытка сослаться на дефиницию «бес попутал» здесь не работает (25 декабря, дата выступления среди «дилетантов» ‒ это Рождество по Григорианскому календарю, и как тут не вспомнить гоголевского чёрта). Не работает в том смысле, что менять идентификацию его литературного прототипа по «Мастеру и Маргарите», переводя стрелки на Ивана Бездомного с его плохой поэзией, в данном случае не приходится. Скорее созданная им грубоватая пародия на общество восходит к подобию «обличительных», уж если не проповедей, то культурологических констатаций, стилистически близких к христианским и библейским «плачам». В ней всем досталось, но более всего самому автору, так грустно кончающему своё личное отождествление с эпохой, на которую в интервью с киевским тележурналистом Евгением Киселёвым у него ещё сохранялись какие-то надежды.

Образ современности, раскрывающейся нам в потоке новостей, действительно не слишком привлекателен. Можно извинить поэту даже плохо завуалированную (по поводу параллельного обращения в СК) язвительность, введённую через придуманное им противопоставление «ледового панциря» и «леденца» и связанную с именем иного русского генерала, не принявшего условия, на которые повёлся генерал Власов, увековечение памяти которого так бьёт по престижу писателя и поэта. Впрочем, может быть, он и прав, поминая «ледниковый период» ‒ в нём было бы на что «равняться», в том числе учитывая недавно опубликованные «Новой газетой» воспоминания киевлянки о том, что борьба с «лесными братьями» в Украине велась до конца 50-х годов. Да что там 50-х, анекдот про хлопца, пускавшего поезда под откос в неведение о том, что война давно кончилась, стал вновь актуален не только на баррикадах Майдана, но и в июльской степи под Шахтёрском, куда падали обломки малайзийского Боинга, сбитого, как доказало расследование, проведённое под руководством генерала Конашенкова, украинской ракетой. И эти данные не лишне вновь напомнить украинскому обществу накануне очередных президентских выборов.

О терроре, учинённом теми же хлопцами против «беркутян» или крымчан на выезде из Киева и области в феврале 2014 года, писатель тоже не осведомлён. Поэтому последовательное и поэтапное формирование гражданского сопротивления крымчан или дончан украинскому государственному терроризму ему ни о чём не говорит, а надо бы знать. Тогда бы и тезис о «подхрюкивании», размусоленный им во вчерашней реплике для «Собеседника», был оценён автором с достаточной степенью рефлексивности.

Суверенитет, о котором он готов говорить с придыханием, сам по себе не проблема. Быть русским в Украине ‒ вот вызов на грани жизни и смерти, который стал таким со времени Майдана. И этот вызов теперь ничуть не менее серьёзен, чем «интересный вызов быть евреем в Польше» (сентенция, цитированная писателем на лекции о Высоцком в ЕКЦ Москвы).

Вникая в суть вопроса, поневоле приходится вспомнить растерянность поэта перед проблемой гибридной войны, предчувствие разрешения и решения которой его раздражает и уязвляет, что передалось и его стихам. Проблема в том, что есть народ, чья культурная интеграция в европейскую и, равным образом, русскую цивилизацию архетипически воспроизводится по двойственному образу распятого Христа и, одновременно, его антипода. Поэтому и природу современных европейских войн приходится изучать с учётом роли, сыгранной в них этим двойственным персонажем, историческим трикстером.

При этом не стоит подменять сугубо христианскую историософию, ‒ мирную в своей основе, усвоившую и трансформировавшую пацифистские идеи Ветхого Завета, ‒ языческими культами. Отображение последних в цикле произведений английской писательницы Джоан Роулинг литературовед и критик Дмитрий Быков попытался экстраполировать средствами изобретённого им метода литературных архетипов на историческое будущее Европы и всего западного мира. Результат такой интеллектуальной процедуры был достаточно пессимистичен. Это он нашёл, по-видимому, продолжение в последнем катрене разбираемой нами рифмованной пародии на современность и стал главным информационным поводом для этого разговора.

Потенциальным «здравосмыслам», составляющим учебные классы и лекционную аудиторию уважаемого писателя, было бы не лишне наряду с действительно здравыми идеями, которые несёт в массы талантливый просветитель и педагог Дмитрий Львович Быков, попутно заняться на факультативном уровне архетипическими ожиданиями, которые укоренены в священных текстах Ветхого и Нового Заветов. Кто знает, не пришло ли время взглянуть на них, как на литературу, заслуживающую гораздо более серьёзного внимания, чем окололитературные фантазии, переведённые на коммерческую основу и внедряющие в юные души ценности, чуждые всей нашей цивилизации. Особенно вреден в этом отношении тезис о войне, которая якобы неизбежна. Он не является национальной идеей русских, но им заканчивается лекция Быкова под названием «Гарри Поттер и холодная война». Можно не сомневаться, что воспитанных на таком культуртрегерстве обывателей и в аиде будет ожидать апостол Пётр с электрошокером, неудачно пародируемый поэтом.

И ещё один аспект этой темы нельзя оставить без внимания. Метод, в котором работает литературовед и публицист Дмитрий Быков, близок по своей стилистике к постмодерну. Но одного его недостаточно для того, чтобы успешно решать задачи современного социального управления. Параллельно ему надо опираться на методы неклассической и постнеклассической науки, перенесённые из естествознания в социологию. Благодаря сочетанию этих дополнительных методов, можно найти ключ к преодолению той ситуации хаотического многообразия, в которой Быков окончательно потерялся.

Между тем, ключ к выходу из этой непростой ситуации был у него под рукой. К примеру, в поэзии футуриста Маяковского, о котором он рассказывает с глубоким знанием особенностей этого направления, формировавшегося на границах модерна и постмодерна, уже встречается устойчивая дихотомия, которую социологическая прогностика пунктирно и лишь догадками наметила гораздо раньше и только сейчас приближается к её практическому применению. Вспомним, что рифмованный экспромт Быкова начинается с недоумения по поводу утерянных обществом ценностей мира и труда. Но в высшей степени характерно, что наряду с трудом в современной социальной онтологии всё более существенное значение приобретают игра, коммуникация, учёба и другие виды деятельности, раскрытые и описанные ещё в советское время. Именно это их базовое многообразие как раз и способно снять коллизию множественности и тотальности, породившую хаос и растерянность в голове одного из трибунов «Новой газеты». Но этим должны заняться по преимуществу не филологи и литературоведы, а социологи и здравомыслящие политики. А в переносном смысле ‒ специалисты МЧС, как Чип и Дейл, спешащие на помощь к скомпрометированному премодерной ортодоксией и постмодерными изысками фельетонисту.

Вот, собственно, и всё, что нам хотелось здесь сказать. Ответы на вопросы в следующих публикациях.

«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin
«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Даниил ХармсДаниил Хармс

1

Иногда современников, выполнявших в своих литературах сходную функцию, связывает прямо-таки мистическое сходство: Гоголь и Эдгар По, жившие почти одновременно (1809–1852 и 1809–1849), явно похожи на фотографиях, оба панически боялись погребения заживо, обоих сильно занимала тема любви к мёртвой красавице... Удивительное свойство прослеживается в биографиях, портретах и сюжетных инвариантах нашего Александра Грина и американца Лавкрафта (оба преклонялись перед Эдгаром По). Двадцатый век — по крайней мере модернистскую литературу — во многом опередили японец Акутагава, пражский еврей Кафка и наш Хармс: Акутагава отравился снотворным в 35-летнем возрасте, Кафка умер от туберкулёза в 40, Хармса уморили голодом в блокадной тюрьме в 36.

Всех троих с точки зрения обывателя никак не назовёшь нормальными людьми; Хармс отмечен, пожалуй, наиболее явными признаками безумия — но это никак не мешало ему плодотворно работать в литературе два десятилетия; скажу больше, вместо того чтобы с этим безумием бороться или как минимум его скрывать, он его отважно эксплуатировал. Пожалуй, этих трёх гениев — кроме ранней смерти и неотступной депрессии — прежде всего роднит именно то, что из своих неврозов они сделали великую литературу. А могли бы притворяться здоровыми, жить нормальной человеческой жизнью — но, думается, для Кафки это было бы страшней, чем превратиться в ужасного инсекта. Все трое, кажется, понятия друг о друге не имели — хотя одним из любимых писателей Хармса был Густав Майринк, которого высоко ценил и Кафка.

2

Отец Хармса, Иван Ювачёв (1860–1940), был личностью сильной, цельной, властной, интересной и страшной; сын унаследовал не то чтобы его безумие, но, скажем так, его последовательность. Сейчас выходит многотомное собрание его дневников, писавшихся с неуклонной пунктуальностью всю жизнь; тираж, кажется, сто экземпляров или чуть более, и трудно вообразить человека, который будет читать эти скрупулёзные описания погоды. Вот жизнь! Вглядитесь как-нибудь в это лицо, в эти глубоко просверленные фанатичные глаза, в каменные скулы. Моряк, заговорщик-народоволец, участвовал в заговоре против царя, выдан агентом Дегаевым, чья биография тянет на отдельный роман; приговорён к смерти, заменённой 15-летней каторгой, в Шлиссельбурге уверовал и резко пересмотрел своё мировоззрение. После двух лет Шлиссельбурга переведён на Сахалин, где пробыл ещё восемь: сперва — на самых тяжёлых работах, потом — на метеорологической станции. На Сахалине с ним познакомился Чехов, который вывел его в «Рассказе неизвестного человека». Освободился в 1895 году, жил во Владивостоке, был здесь крёстным отцом будущего футуриста Венедикта Марта (между прочим, родного дяди Новеллы Матвеевой; тесен мир!). После кругосветного путешествия вернулся в Петербург, издавал книги о Сахалине и учительные брошюры для общества трезвости. Женился на заведующей «Убежищем для женщин, вышедших из тюрем Санкт-Петербурга». Веровал он фанатично, как все самоучки, пришедшие к вере путём долгого одинокого самопознания; насколько его фанатизм свидетельствует о душевной болезни — сказать трудно, грань тонка, но во всяком случае отцовская угрюмая добродетель явно привела Хармса к его юношеским эскападам, к категорическому нежеланию жить по монастырскому уставу и соблюдать любую навязанную дисциплину. Зато уж в том, что навязал себе он сам, он был по-отцовски упорен и фанатичен: можно сказать, что вся жизнь его была чередой сложных, нисколько не пародийных ритуалов. Однажды, вспоминает Пантелеев, он в жаркий, невыносимо душный день ни на секунду не снимал чёрного суконного пиджака и цилиндра, хотя обливался потом; сложнейшими обрядами был обставлен каждый его бытовой жест, и это было крайним проявлением тех обсессий, от которых часто страдают люди с воображением. Я как-то спросил Лидию Гинзбург, можно ли говорить о безумии Мандельштама, согласно формулировке Набокова. «Нет, не думаю. Мандельштам был невротик — гораздо более лёгкий случай. А вот Хармс — там всё было серьёзно. Однажды в гостях мы остались ночевать, и я видела, как он укладывается спать: как садится на кровать, закрывает лицо руками, подходит к окну, а постояв там, снова садится и снова встаёт — всего около тридцати неумолимо последовательных движений». Отец считал его безумцем и неудачником, но когда в 1931 году обэриуты были арестованы, именно связи Ювачёва-политкаторжанина привели к облегчению их участи: они отделались недолгой ссылкой в Курск. Введенский после этого бывал в Ленинграде лишь наездами, уехал в Харьков — но в начале войны это его не спасло. Их с Хармсом взяли одновременно.

Read more...Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin



«Театр — это нежное чудовище». Александр Блок в Большом драматическом

1

26 апреля 1919 года Александр Блок вступил в должность председателя режиссерского управления Большого драматического театра, открывшегося 15 февраля представлением в зале Консерватории трагедии Шиллера «Дон Карлос, инфант испанский» в постановке главного режиссера Андрея Лаврентьева (Лаврентьев оставался в этой должности десять лет, до 1929 года).

Фактически Блок занял кресло художественного руководителя. Он занимался подбором репертуара, объяснял актерам пьесы, присутствовал на репетициях и говорил вступительное слово перед спектаклями, поскольку аудитория — в значительной степени красноармейская — в таких пояснениях нуждалась. Он пришел в БДТ со своими представлениями о революционном театре и мечтой о театре поэтическом.

«Театр не благоприятен для Поэта, и Поэт не благоприятен для театра», — сказано у Гейне в «Мыслях, заметках, импровизациях» и процитировано Цветаевой в предисловии к «Концу Казановы»; сценическая судьба пьес Блока — не особенно удачная, включая даже поставленный Мейерхольдом «Балаганчик», — как будто это доказывает. Но поэт и для армии не слишком благоприятен — не говоря уж об армии для поэта, — однако Блок там служил с июля 1916-го по март 1917-го, когда призвали, и считался отличным товарищем. Вообще во всех сферах жизни, кроме поэзии, Блок демонстрирует хороший средний уровень: в отличие от других гениев, которые в одном гениальны, а во всем другом святых выноси, Блок исполнительный, порядочный, аккуратный чиновник и рецензент, вдумчивый протоколист (как в книге «Последние дни императорской власти»), безупречный табельщик (как на фронте). В послереволюционном театре — важно это помнить — мы имеем дело не с Блоком-поэтом, а именно с Блоком-чиновником и отчасти Блоком — историком литературы, и забота его о репертуаре либо о подборе актеров имеет характер не столько творческий, сколько бюрократический. А Блок-поэт — автор «Песни судьбы», «Незнакомки», «Розы и креста» — для театра в самом деле не благоприятен, или не построен еще тот театр: «Песня судьбы» никогда не была поставлена, МХТ так и не завершил репетиции «Розы и креста», и постановка в Вахтанговском театре (1983) большого успеха не имела. Мне, правда, нравилось. Но мне было пятнадцать лет.

2

Работа Блока в БДТ была умиранием, приспособлением к умиранию, попыткой как-то занять время, которого вдруг осталось очень мало и при этом оказалось невыносимо много, потому что раньше оно было занято стихами, влюбленностями, блужданиями, прислушиванием к звукам, а теперь оказалось забито стремительно разрастающейся пустотой, и надо было эту пустоту заполнять. Она и заполнялась — «службой», заседаниями, повестками, перепиской, рецензиями на микроскопических авторов, докладами, присутствиями…

Но лучше умирать так, чем под забором, правда?

Концепция героического театра, осуществляемая Блоком на посту председателя, выдумана не им. Идеализация личности, романтизм, «поэтическое раскрашивание человека» — все это скорее Горький, чья гражданская жена Мария Андреева в 1918-м возглавила комиссариат театров и зрелищ Петрограда и ближайших губерний, а с 1919-го руководила БДТ. «Зрителю необходимо показать человека, о котором он сам — и все мы — издавна мечтал, человека-героя, рыцарски самоотверженного, страстно влюбленного в свою идею, человека честного деяния, великого подвига... На сцене современного театра необходим герой в широком, истинном значении понятий», — пишет Горький, настаивая на том, что слово «романтический» применительно к современности не должно никого смущать: «термином этим я определяю только повышенное, боевое настроение пролетариата, вытекающее из сознания им своих сил, из все более усваиваемого им взгляда на себя как на хозяина мира и освободителя человечества».

Read more...Collapse )
berlin
рубрика «Калейдоскоп мнений»

На ком держится мир?

Кого и почему наши известные современники считают героем времени — рассказывают они сами:

<…>

Дмитрий Дибров, телеведущий:

— Я считаю, что весомая часть мира держится на плечах Дмитрия Быкова. Это яркий пример того, как надо вплетать литературу в бытопись, в ежедневность. Я Диму слушаю регулярно, сверяю с ним свои мысли (где-то солидарен, где-то смотрю на вопросы с другой стороны). Многие вещи, которые говорит Дима, я записываю в свой внутренний кондуит: афоризмы, цитаты… Быкову принадлежит добрая половина того, что есть у меня в этой книжечке. Я часто цитирую своему зрителю умные мысли, которые произносит Дима. Мне радостно, что работал вместе с Быковым много лет.

<…>
berlin



Дмитрий Петров ("Facebook", 27.02.2019):
Урок синхронного перевода для Дмитрий Львович Быков!

Дмитрий Петров petrov_poliglot ("Instagram", 27.02.2019):
Урок синхронного перевода для @dmi_bykov 😉


#ДубайНаш
berlin
Under God

As Moscow transforms, one corner of the city remains sacred.

There are places in Moscow that are directly under God’s protection, places for the sake of which Moscow is still tolerated. Even though it probably shouldn’t be. Today’s Moscow is disgusting. But it has a few strange places that nothing will ever happen to. There are points of absolute evil, like the Kremlin, and there are expanses of pure poetry where you can sense the presence of the irrational and mysterious. One such is Lenin Hills, which I call that not out of love for Lenin but out of loyalty to my childhood, even though the original name, Sparrow Hills, is back. That’s what they were called then, and it was always a space of absolute joy. I don’t know who Vorobyov was, the name means nothing to me. In fact there was a priest nicknamed Vorobei (Sparrow) and he sold Sofia Vitovtovna, the wife of Vasily I, the village named after him. The fact that this place is called by such random names that hardly express its essence—Lenin had nothing to do with it, either—proves yet again its divine nature: everything beautiful disguises itself in order to be left alone. What else could you call it? Paradise Hills?

This location is protected from anthropogenic interference and remains more or less in its original state: fortunately, any attempt to build a mall and parking lot, a church or high-rise is doomed because it will create landslides. Leveling the Hills completely is, you know, a bit much. That means earning the curses of the future residents forever. I remember how mayor Yuri Luzhkov, whom some remember with nostalgic fondness in comparison to present-day Mayor Sobyanin, decided to build a gigantic store with a multilevel underground garage right on the viewing platform. Everyone was outraged, a rally was organized, and I dragged myself there, and Sergei Nikitin sang, and there was a huge crowd that included all the celebrities of our South-West region; and I said then, folks, don’t worry, they won’t be able to do it.

Nothing can be built here, and it’s not about the landslides, it’s because God doesn’t want it. This is a place of contact with the other side, that’s why Herzen and Ogarev made their vows here and Woland in Master and Margarita flew off from here. Everyone laughed, but they were wrong. Nothing happened with that store, and subsequently Luzhkov flew very far away, cursing loudly. Then they wanted to put Prince Vladimir there, so that Vladimir Hill would be not in Kiev but in Moscow, automatically making it the mother of Russian cities; the statue was built, so disgusting that the flattest plain would slide out from under it; Arkhnadzor, the landmark preservation society, protested, everyone signed petitions, and I said: don’t worry, nothing will happen. Nothing did, and I’m practically convinced that in the nearest future the initiator of this installation will fly off further than Luzhkov. And some will remember him with nostalgic fondness, because in deteriorating empires things only get worse. Comrade Stalin was horrible, no one disagrees, but in hell, where he is cooking, he gets breaks—not because he implemented industrialization but because he built Moscow University (MGU) and had a forest park created around it, planted with apple trees. It was an oasis amidst Stalinism and the Moscow Vampire style—a piece of pure nature, with living hedges, paths, and fruit trees, sour apples, and small round pears. And the university botanical gardens. Even if Moscow vanishes, this point of absolute joy will remain. The ones who followed ravaged at the first opportunity, though not on that scale, but they did not take destroyed gardens like that.

I always think of Lenin Hills as a vernal phenomenon, March-April. There aren’t that many moments of absolute joy in my life, but for example, going to Lenin Hills is always a delight. Here I am around six years old, and my mother and I are going “to look at the brides,” as we call it here. We still go sometimes, with the same goal, because it truly is amusing. Moscow has a tradition—which began in the early fifties when they surrounded the viewing platform with marble parapet, the highest point in Moscow—wedding parties come there, usually right after the registry office. There are two places where they traditionally go for photo ops—the Tomb of the Unknown Soldier and Lenin Hills. Honestly, I can’t understand why you need to go from a wedding to a grave, however symbolic it is. It seems blasphemous to me. But going to Lenin Hills is marvelous, simply because it is very beautiful there. (I celebrated both my weddings more modestly, probably because I was afraid that someone would come to look at the brides and make judgments. … It’s not a bride-viewing platform, after all!)

Read more...Collapse )

Translated by Antonina W. Bouis



оригинал: Дмитрий Быков ПОД БОГОМ. ЛЕНГОРЫ
Москва: Место встречи / городская проза // Москва: «АСТ», 2016, твёрдый переплёт, 512 стр., тираж: 4.000 экз., ISBN 978-5-17-099718-3
This page was loaded Sep 19th 2019, 8:53 pm GMT.