?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
March 22nd, 2019 
berlin
Шанс

драма в четырёх сценах

Писатель Дмитрий Быков в очередной раз не подвёл. Да что там не подвёл: выступил так выступил. Даёт своим колонкам в «Русском пионере» каждый раз новую жизнь, экспериментирует сам с собой, а мы и рады.


СЦЕНА 1

Кабинет заведующего психиатрической клиникой в Портленде, штат Орегон.

Отец Шервуда: Умоляю, доктор, скажите одно: есть ли шанс?

Миллстоун, врач: Безусловно, есть. Я даже могу примерно сказать какой. Число внутренних личностей у вашего сына я оцениваю как семь, хотя возможно пробуждение новых, ещё не известных нам сущностей. Первая вам хорошо знакома, это сам Шервуд, чистый, послушный мальчик, склонный к лёгкой меланхолии. Ему двадцать один год, он девственник, он увлекается Вагнером и живописью. Он любит Шейлу, прекрасно относится к вам и жалеет бездомных собак.

Отец: Инвалиды! Он член общества по добровольному содействию…

Миллстоун: Я в курсе, в курсе. Второй персонаж, к сожалению, тоже вам знаком. Это мексиканский беженец, двадцати шести лет, который оставил семью в городе Гуанахуато и подался на заработки. От тоски по жене он подстерёг после работы официантку в кафе «Кубинские прелести» и схватил её за кубинские прелести, но, на его несчастье, она оказалась бывшей баскетболисткой и обездвижила его, а потом вызвала полицию.

Отец: Боже мой, никто из нас никогда не был в этом Г…нохуато…

Миллстоун: Я знаю, знаю. Именно поэтому ваш мальчик у нас, а не… Я подробно исследовал эту вторую личность. Он свободно чешет по-испански, причем именно на том диалекте, который практикуется в этой провинции. С ним беседовал лингвист из Сан-Диего, они мгновенно нашли общий язык.

Отец: Шервуд изучал только французский…

Миллстоун: Ну разумеется. Скажу более: Шервуд понятия не имеет о том… как бы сказать… сексуальном опыте, который есть у этого Альфонсо. Честно признаюсь, даже я узнал много нового. Альфонсо утратил невинность в девятилетнем возрасте.

Отец: Но это невозможно.

Миллстоун: Что вы хотите, Гуанахуато. Вы знаете, что я не трампист, но в идее насчёт стены действительно что-то есть. Впрочем, Альфонсо появляется редко, и это ещё цветочки. Исламский радикал Али — это действительно серьёзно. Ему сорок три. Он моет ноги пять раз в сутки.

Отец: У нас в роду никогда не было ничего подобного…

Миллстоун: Он хочет убивать. Все очень серьёзно. К счастью, я вовремя вскрыл эту личность. Теперь, как только Шервуд в шесть утра моет ноги, мы утраиваем надзор. Но здесь, сами понимаете, легко ошибиться. Мари Дебаж тоже регулярно моет ноги, и иногда мы связываем её. Это наносит ей серьёзную травму, а она и так много страдала. Она натурщица Энгра.

Отец: Но Энгр умер.

Read more...Collapse )

Один // "ЭХО Москвы" // 21.03.2019
berlin
Еженедельная импровизация Дмитрия Быкова, которая учит нас не бояться будущего, потому что всё уже было. Мы учим своего зрителя распознавать сегодняшние ситуации в мировой истории, в классической литературе, в анекдотах и в нашем сегодняшнем быту. Делаем мы это по возможности с юмором, иногда в стихах.




программа ВСЁ БЫЛО С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ (выпуск №138)

«Ушел по-казахски». Дмитрий Быков о зависти Путина к отставке Назарбаева.

Глава Казахстана Нурсултан Назарбаев покинул президентский пост. Но при этом он сохранил власть в стране, пост главы Совета Безопасности, статус лидера нации, и в его честь даже переименовали столицу в город Нурсултан. Писатель Дмитрий Быков попытался найти примеры подобной псевдо-отставки в российской истории и заодно поразмышлял о том, на каких условиях свой пост покинет Владимир Путин.

Путин уйдет, как ушел Назарбаев, —
Это мечта молодых негодяев.
Жалко, что в те долгожданные дни
Дряхлыми фриками будут они.
berlin
Это не получилось — это он так сделал

Не стало еще одного из великих: ушел из жизни режиссер Марлен Хуциев.

Когда уходит великий шестидесятник, обычно легко представить, как его Там встречают. Накрываются столы (не может быть, чтобы там не было столов, хоть бы и с духовной пищей), подтягиваются друзья и враги, начинаются воспоминания, поют, естественно... Применительно к Марлену Хуциеву такие утешительные мысли не являются. Хуциев был одиночка.

С Геннадием Шпаликовым, с которым они делали «Заставу Ильича», поссорился (думаю, шпаликовской вины тут было больше — он быстро остыл к фильму, и калечить его подцензурный вариант Хуциеву приходилось самому). Счастлив был в учениках, но их держал на дистанции. Вообще ему подходят слова, сказанные про Окуджаву — и самому Окуджаве очень понравившиеся: «С ним не пообедаешь».

При этом он был дружелюбен, лишен патетической серьезности (в том числе по отношению к себе, что вовсе уж редкость), насмешлив — не зря все его кинороли, неизменно крошечные, были комическими и даже гротескными. Но как-то он всю жизнь снимал про некоммуникабельность, про прелесть мира и про то, как трудно среди этой прелести выжить, как прекрасны и как невыносимы люди.

Поэтом некоммуникабельности называли Антониони, но Хуциеву это определение подходит даже больше. Весь Хуциев про тревогу, про то беспокойство, которое охватывает в Москве на летнем рассвете, с которого начинается «Бесконечность», самый масштабный из его поздних замыслов: все невыносимо прекрасно, так прекрасно, что хочется немедленно что-то сделать, как-то этому соответствовать. Но сделать ничего нельзя, мир в себя не пускает, он даже выталкивает человека. Больше того — человек в процессе жизни все дальше отходит от себя самого, что и явлено в финале той самой «Бесконечности»: вот герой со своим молодым двойником идут вдоль истока реки, сначала они совсем близко, вот уже рукой не дотянешься, а вот уже они на двух разных берегах, между которыми огромное, прекрасное, но непреодолимое пространство.

И «Застава Ильича» была тревожным фильмом. Она была не о счастье жить, не о радости оттепели, а как раз о чувстве тревоги и растерянности, которое охватило многих после первых восторгов и разочарований. Герой вернулся из армии, где ему все время говорили, куда пойти и что сделать, и теперь вынужден определяться — а в рамках так называемой советской действительности, которая уже затрещала по швам, это сделать не удавалось. Приходилось все время недоговаривать, врать и уклоняться.

И там впервые появилась у Хуциева настоящая девушка оттепели — ее играла Марианна Вертинская: та, которая все время смотрит мимо собеседника, та, которая и в любви все время думает о чем-то другом, которая уже понимает, что все это скоро кончится, что все вообще шатается. И простой, еще очень советский, добрый и ясный человек никак не мог ей понравиться, хоть в лепешку расшибись.

Хуциев открыл этот тип и это чувство. Оно есть уже в первых его картинах — «Весна на Заречной улице», «Два Федора», — но в полный рост эта тема зазвучала в «Заставе», обозначившей хрупкость и половинчатость всех завоеваний оттепели, всю неопределенность советского будущего и его, так сказать, духовных скреп. Этот фильм и сейчас не утратил актуальности, сейчас, когда навык смотрения хуциевского кино утрачен начисто. Есть люди, которые ни одного его фильма не видели. И они как бы ничего не потеряли — просто у них на одну опору меньше.

Хуциев находился в непрерывном диалоге с другим великим режиссером, которому в масштабе не уступал, по-моему, — и они оба, кстати, это понимали. Пересечений и совпадений между ними много. Хуциев снял Тарковского в «Заставе», оба они любили и использовали в прологах своих заветных лент фа-минорную прелюдию Баха, оба сняли по семь с половиной картин (книга только что ушедшей ровесницы Хуциева Майи Туровской о Тарковском так и называется — «Семь с половиной»); за половину будем считать совместную с Миронером «Весну», документальные работы не учитываем. Оба считались мастерами «поэтического кино» — термин, ничего не говорящий. Тарковский, конечно, метафизичнее, холоднее — Хуциев любил снимать именно современный город, улицы, случайных вроде бы людей...

Эти его городские, почти репортажные съемки производили иногда именно впечатление случайных, я так ему и сказал однажды — как, мол, это замечательно получилось в «Заставе»... Он дослушал комплимент и уточнил: все-таки это не получилось, а это я так придумал. Все было просчитано, точнейшим образом отобрано, ни один кадр не длился дольше необходимого, а эту необходимость Хуциев чувствовал врожденным своим чутьем, грузинским, может быть (вряд ли кто оспорит грузинское чувство формы, в равной степени отличающее Абуладзе, Данелию, Иоселиани, совсем молодого Гигинеишвили...)

Но по-настоящему роднило их ощущение недостаточности всего советского, сквознячка, который уже подувал в щели дряхлой империи. Тарковский, вероятно, растерялся бы, доживи он до девяностых, и снял бы скорее всего такую же избыточно длинную картину, как «Бесконечность», вместившую все, что не давали снять и сказать; скоро мы увидим «Невечернюю» — итог раздумий Хуциева о России. Судя по тому, что он оттуда показывал друзьям и коллегам, — это очень горькая и трезвая картина.

Хорошо бы жить с этим хуциевским чувством счастья и тревоги, с ощущением недостаточности всех ответов, с пониманием того, что главного не высказать. Хорошо бы при этом оставаться человеком его склада, его такта, его безупречности: в отличие от таланта, который дается одному из тысячи, это-то как раз универсально и вполне достижимо.

Ушедших принято называть великими, про Хуциева и при жизни с полным правом можно было сказать, что он гений. Гению подражать бессмысленно, как бессмысленно подражать дождю, ночному светофору, красоте случайной усталой попутчицы. Но если гений — что иногда бывает — оставил еще и пример человеческой безупречности, это урок, доступный всем и даже не требующий никаких особенных усилий. Во всяком случае по Хуциеву незаметно было, чтобы он слишком напрягался. Впрочем, эта легкость обманчива — «не получилось, а я так сделал».

Хорошо сделал, очень хорошо. Иногда мне кажется — лучше всех.
berlin



Дмитрий Быков в программе ОДИН от 22-го марта 2019 года:

«Согласны ли вы, что Ксения Собчак победила в стихотворном баттле со Шнуром?»

Я очень нежно отношусь ко Ксении Собчак, несколько менее нежно к Шнурову, поэтому я пристрастен. Мне кажется, что художественное достоинство их текстов примерно одинаково. Да, игра была равна, играли два профессионала. Это я говорю без всякой подколки и подковырки. Я действительно ко Ксении Собчак отношусь, скорее, с симпатией, даже просто с симпатией. К Шнурову — без симпатии, и это не зависть творческая, а просто с ровным интересом, скажем так. Мне никогда не было интересно творчество группировки «Ленинград», и шнуровский тотальный балаган, тотальный цинизм тоже мне не кажется убедительным. Мне кажется, что он — тонкий, глубокий человек, которому предстоят еще великие духовные подвиги.


shnurovs ("Instagram", 11.03.2019):

Новости читаю, там везде про Ксюху,
Я бельё чужое ненавижу нюхать,
И вообще совсем не профессор в этом,
Но выступлю её я апологетом.
Строила любовь, а вышло, как обычно,
В стиле рококо околостоличном.
Направления разные, но а суть едва,
Чтоб она ни делала, всё один дом два.
Траги-драма-фарс в духе «я хуею»,
Как актрисой я восхищаюсь ею.
Журналист, политик, блогер и эм си,
Знает вся Россия, кого ни спроси.
Стильная и сильная, на глубоких щах,
Кто сравнится с нею в правильных вещах?
С благодарностью и любовью всё
И везде, и всем, мудрости несёт,
Честно, от души и глазами хлопая,
Не со зла она, просто хитрожопая.

Read more...Collapse )
This page was loaded Jun 25th 2019, 5:24 am GMT.