?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
April 12th, 2019 
berlin



Ksenia Buksha ("Facebook", 11.04.2019):

Никогда не думала, что буду крутить головой в поисках постмодерна — не то чтобы по нему скучаю, но ведь как корова языком. Всерьёз обсуждаются такие вопросы, над которыми и ржать-то не смешно. Вот хороший писатель Ставецкий. Умеет крепкие тексты. И пжалста:

«Литература сегодня превращается в богадельню… нытики и неудачники заменили богоискателей прошлого… Сегодня в литературе почти не видно страстей — так, страстишки, переживаньица. Кухонные драмы и офисные трагедии пришли на смену великим сюжетам. Пора сдать маленького человека в архив — хотя бы потому, что о нем нельзя написать ничего значительного».

Меня не [кухонное] ницшеанство тут изумляет, а уровень проблематики. Герои, ёлки-палки. Великие сюжеты. Штоа?


из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: А кто сказал, что он умеет писать? Пока он умеет переписывать, без особенной, кстати, изобретательности.

Ksenia Buksha: Дима, я тебя за многое люблю, и среди этого многого — твое блистательное злословие ))))) нет, мне кажется, что умеет. Правда, сюжетостроение я оценить не могу. Но сценки его хорошо видны, кинематографичны, прописаны живо. Это крепкие тексты, а мне хочется, чтобы у нас было больше других писателей, которых я могу назвать, типа «а кто у нас есть». Но, блин, хочется, чтобы еще и с мозгами!

Дмитрий Львович Быков: Ksenia Buksha последний изданный роман — дайджест много раз читанных латиноамериканцев, жутко эклектичный к тому же. Ни одного живого слова. Устал я наживать врагов, но вторичный продукт нельзя выдавать за свинину, даже по-вегетариански.

Дмитрий Львович Быков: Ksenia Buksha

Ksenia Buksha: Дмитрий Львович Быков понимаешь, тут еще и в том дело, по-честному, что у меня самой вкусы очень специфические, но я не хочу сидеть в своей башне из сомнительных материалов, не выглядывая наружу, только потому, что моё задушевное — всё сплошь маргинально. Хочется обсуждать общие проблемы, и я научилась ценить разные вещи ВЧУЖЕ. Люди вон любят прежде всего крепкий сюжет и героев, которым можно сочувствовать. Про сюжет я ничего не знаю, но хотя бы язык оценить могу, и Ставецкий действительно пишет неплохо. Мне в целом, по жизни, хочется литературу хвалить и не хочется на нее ругаться — в мире достаточно явлений, которые хуже любой графомании, а любая неплохо написанная книжка всяко лучше, чем атомная бомба. По поводу тех, кто мне в литературе всерьёз неприятен, кажется фальшивым и несъедобным, типа замполита, я вообще молчу. Но пост мой был вообще не про тексты, скорее — про упадок дискУрса.

Дмитрий Львович Быков: Ksenia Buksha это понятно. Но все-таки, как я мог судить, самые неприятные вещи начинаются именно с таких заявлений.

Ksenia Buksha: Дмитрий Львович Быков Да. Это так. Я потому и пишу — «хороший, крепкие тексты — и пжалста». Именно потому, что это симптом(бль).


ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
berlin
«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©

Грамматика для Зильбертруда

С нашей подачи Дмитрий Быков начал читать Пушкина, но, к сожалению, невнимательно.

Процесс приобщения либерального литературоведа Дмитрия Быкова-Зильбертруда к русской классике успешно продолжается. Спустя 12 лет после издания под своей фамилией биографии Максима Горького Быков по рекомендации редакции «АПН Северо-Запад» ознакомился с его творчеством (подробности — в статьях «Кто пишет за Зильбертруда?» и «Шпаргалка для Зильбертруда»). Рассуждая о Горьком на «Эхе Москвы», он врёт куда меньше и это ещё не всё! Позавчера, опять же по предложению нашей редакции, Дмитрий прочёл пушкинского «Евгения Онегина» и категорически не согласился в трактовке облика Ленского.

Комментируя тезис Зильбертруда о противостоянии «лишнего Онегина и молодого гения Ленского», я отметил, что про гениальность персонажа у Пушкина нигде не сказано. Зато присутствует авторская ирония над юным стихотворцем, который «пел поблеклый жизни цвет без малого в осьмнадцать лет…» Однако Быков заглянул в «Онегина» и настаивает на своём.


Странная позиция. С одной стороны старина Зильбертруд пишет, что хамов и антисемитов (то есть посмевших упомянуть его фамилию по отцу без какого-либо отрицательного комментария) переубеждать — безнадежное дело. С другой — таки пытается переубедить, указывая, что для Бога мёртвых нет. Либо мы наблюдаем очередную дискуссию внутричерепных тараканов, либо Дмитрий объявил себе Богом, что отдаёт манией величия. На сатира, силена или ещё-какую козлоногую тварь из древнегреческой мифологии, наверное, потянет, но не более... Однако вернёмся к «Евгению Онегину».

Легко заметить, что в процитированном отрывке про гениальность опять же ни слова. Пушкин лишь предполагает, что не пристрели Онегин Ленского, тот мог бы прославиться. Или наоборот кануть в забвении.

А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне, счастлив и рогат,
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.


Возможный литературный успех в грядущие годы — не синоним гениальности. Пушкин это понимал и потому писал о вероятном пробуждении таланта Ленского в будущем времени, оговаривая, что, возможно, и пробуждаться оказалось бы нечему. Быков же, позабыв о грамматике, перепутал возможное будущее с настоящим, да ещё и оборвал цитату, чтобы отрезать не устраивающие его строчки. Или просто поленился дочитать «Евгения Онегина» до конца. Кстати, зря: очень хорошая поэма.

«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin
«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©

Кто пишет за Зильбертруда?

Дмитрий Быков издал биографию Максима Горького, не читая его книг.

«Я верю, здесь расцветут цветы, сады наполнятся светом, ведь об этом мечтаем я и ты, значит, думает Сталин об этом. Я знаю: грядущее, видя вокруг, склоняется этой ночью самый мой лучший на свете друг в Кремле над столом рабочим.— Захлёбывался в холуйском экстазе поэт Евгений Евтушенко, пока Сталин сидел в Кремле. А когда уже мёртвого Сталина вытащили из Мавзолея, рыгнул праведным обличением. — Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул. И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою: удвоить, утроить у этой стены караул, чтоб Сталин не встал и со Сталиным — прошлое».

С Евтушенко понятно: для российского творческого интеллигента колебаться вместе с линией начальства — обычное дело. Однако куда загадочнее, когда генеральной линии нет, а творца всё равно шатает, словно забулдыгу после двух пузырей водки с одним плавленым сырком.

«Самодовольство купеческого сословия растет с каждым днем. И Горький бьет именно в эту мишень — потому что мало кто вызывал у него такую антипатию, как этот новонародившийся тип, глубоко фальшивый в каждом слове. В крайне пристрастных воспоминаниях о Горьком Бунин откровенно клевещет на него, рассказывая, с каким упоением Горький в Ялте расписывал Чехову волжских купцов, которые все у него выходили какими-то сказочными богатырями. Достаточно прочесть «Фому Гордеева» или воспоминания о нижегородском миллионере Бугрове, чтобы представить себе истинное отношение Горького к этим богатырям (тем глупее было бы нахваливать их в присутствии Чехова, который сусальной удали терпеть не мог). — Пишет автор биографии Максима Горького Дмитрий Быков-Зильбертруд. Однако ведущий радио «Эха Москвы» Дмитрий Зильбертруд-Быков решительно его опровергает. — Конечно, Горький в «Деле Артамоновых», несколько любуясь своими купцами и преобразователями, он и преувеличивает их звероватость. Правильно говорит Бунин: «Послушать его, так все они были былинные богатыри». Он ими и любовался, как любовался он Бугровым в известном очерке о нём».

Зильбертруд раздвоился подобно гигантской амёбе? Или с приближением весны в его голове проснулись и заспорили тараканы? Отвергнув обе версии, я впал в греховное самодовольство и приписал смену быковской позиции себе, ничтожному. Поскольку два года назад, цитируя его книгу, отметил:

«Ляпнуть такое всерьёз может человек, который Горького не читал вообще. Не только Яков Маякин, но и его кум Игнат Гордеев, и зять Африкан Смолин из «Фомы Гордеева», владелица пароходной компании Васса Железнова из одноимённой пьесы, фабрикант Илья Артамонов из «Дела Артамоновых» и многие другие горьковские купцы — яркие и сильные персонажи. Неудивительно, что поволжские миллионщики Николай Бугров, Александр Зарубин, Яков Башкиров и многие другие с интересом читали Горького, а предприниматель и меценат Савва Морозов дружил с ним до конца жизни…»

Согласитесь, приятно думать, что благодаря тебе биограф Алексея Максимовича впервые после школы всё же решил раскрыть его томик! Увы, следующий абзац Быкова безжалостно растоптал хрупкую надежду. Оказывается, любуясь купцами Горький «всё время подчеркивает их бесплодие. Он даже о Бугрове говорит — там Бугров смотрит на двух гимназисток и говорит: «Ужас-то в том, что уже не могу, а всё ещё хочу». Это важная, говорящая деталь. Они чувствовали, что они хотят управлять Россией, но уже ею управлять не могут. Они бездетны, бесплодны, в том смысле, что их дети, как Фома Гордеев, хотят другого».

Горьковский очерк «Н.А.Бугров» может найти в интернете любой желающий. Никаких гимназисток там нет, как и признания миллионера в половой немощи. Наоборот, купец не без гордости бросает: «А слышали вы — про меня сказывают, будто я к разврату склонил многих девиц? ...Не потаю греха, бывали такие случаи».

Та же история и с купеческими детьми из «Фомы Гордеева». Не принимает отцовскую жизнь, спивается и сходит с ума только сам Гордеев-младший. Прочие успешно ведут бизнес, только одеваются не в картузы и сапоги, а в цилиндры да штиблеты. Сын крёстного Фомы Якова Маякина, унаследовал канатную фабрику отца, зять Якова Тарасовича строит кожевенный завод, да ещё с шурином совместную коммерцию замутил. Загляните на последнюю страницу — сами убедитесь: «В городе возник новый крупный торговый дом под фирмой Тарас Маякин и Африкан Смолин».

Уже отмечалось, что Зильбертруд перевирает не только Горького. Немецкого военного писателя Роберта Кнаусса он называет Кнаухом, а его книгу «Разрушение Парижа» — «фашистской утопией», тогда как Кнаусс сочинял о войне между демократическими государствами, Великобританией и Францией. Коллеге Кнаусса Захару Прилепину приписал нелепую фразу о том, как донецкий комбат Арсен Павлов (Моторола) «крестил храмы», хотя в тексте Прилепина Моторола в соответствии с православными правилами крестится на них

Так сам ли Быков пишет свои книги? Или за него литературные негры строчат, как за министра культуры России Владимира Мединского? Мне страшно даже думать про такую пакость, а потому предлагаю верить в лучшее. То есть в раздвоение Зильбертруда. Или в спорящих внутри его черепушки тараканов-мозгоедов.




YouTube > Len. Ru > Published on Apr 3, 2019

«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin



16 апреля 2019 года — вторник — 18:30

Марат Гизатулин: представление книги

«БУЛАТ ОКУДЖАВА. ВСЯ ЖИЗНЬ — В ОДНОЙ СТРОКЕ»

Центральный Дом Литераторов, Малый зал
ул. Большая Никитская, д.53
вход свободный

В вечере примут участие <...> Дмитрий Львович Быков <...>
berlin



Дмитрий Быков «Сны и страхи» // Москва: «Эксмо», 2019, твёрдый переплёт, 288 стр., тираж: 5.000 экз., ISBN 978-5-04-102060-6

Такого Быкова вы читать не привыкли: современная проза с оттенком мистики, фантастики и исторического эксперимента. Сборник, написанный в лучших традициях Стивена Кинга («Зеленая миля», «Сердца в Атлантиде»), рассказывает истории за гранью: вот скромный учитель из Новосибирской области борется с сектой, вербующей и похищающей детей; вот комиссар победившей в будущем Республики собирает Жалобную книгу из рассказов людей, приговоренных к смерти; вот американец с множественным расстройством личности находит свою возлюбленную — с аналогичным заболеванием.

Новые рассказы Дмитрия Быкова сопровождаются переизданием маленького романа «Икс», посвященного тайне Шолохова.


berlin




#12 Война и мир в отдельно взятой школе — коллективный роман-буриме

Дорогие наши читатели, мы запускает проект #12 Война и мир в отдельно взятой школе — коллективный роман-буриме для подростков.

Идея его восходит к 1927 году, когда с подачи Михаила Кольцова в журнале «Огонек» печатался коллективный роман «Большие пожары», в создании которого приняли участие многие классики советской литературы: Александр Грин, Леонид Леонов, Исаак Бабель, Борис Лавренёв, Алексей Толстой, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин и др. В 2007 году книга была впервые издана с предисловием Дмитрия Быкова.

Мы предлагаем вспомнить опыт Кольцова, но в то же время создать абсолютно новую захватывающую, приключенческую историю для мальчишек и девчонок. Нам кажется, что подобный «сериальный» формат со сквозными персонажами и непредсказуемым сюжетом «подогреет» интерес детей к чтению, и они с нетерпением будут ждать продолжения истории, чтобы скорее узнать, что же случится с полюбившимися героями дальше.

К участию в проекте приглашены как авторы, пишущие для детей и подростков, так и «взрослые» писатели: Дмитрий Быков, Эдуард Веркин, Денис Драгунский, Нина Дашевская, Артур Гиваргизов, Игорь Малышев, Андрей Жвалевский и Евгения Пастернак, Алексей Сальников, Анастасия Строкина, Андрей Рубанов, Александр Снегирев, Григорий Служитель и др.

#12 Война и мир в отдельно взятой школе — это 24 автора, 24 главы, 1 книга.

Итак, июнь. Замоскворечье. Наши дни. Старшеклассники гимназии №12 им. Бернарда Шоу, или попросту «Двенашки», встречаются на вечеринке у Ани Шергиной. Впереди — счастье летних каникул. Но до легкости ли бытия, если Калачевский квартал, где живут многие ребята, сносят ради строительства бизнес-центра, а значит, друзьям придется менять не только место жительства, но и школу. И самое прямое отношение к новой стройке имеет Павел Николаевич Шергин, папа Ани Шергиной. Будут ли Петя Безносов, Федя Дорохов, Андрей Лубоцкий, Лиза Дейнен, Соня и Наташа Батайцевы бороться за свой район и как сложатся их отношения с одноклассницей, чей отец явно не откажется от столь выгодного плана?

Тем временем у Пети Безносова умирает отец, с которым он практически не общался, и оставляет ему в наследство целое состояние. В его записной книжке Петя находит таинственную записку: «Позвонить Паше Шергину!!!»…

Автором первой главы романа стал Денис Драгунский, с ней вы уже можете познакомиться на странице проекта.

Мы будем публиковать по две главы в месяц. Следите за новостями!
berlin
«Большие пожары: Роман 25 писателей» // Москва: «Книжный клуб 36.6», 2009, твёрдый переплёт, суперобложка, 320 стр., тираж: 5.000 экз., ISBN 978-5-98697-137-7

Большие пожары — 1927

В 1926 году главному редактору тогдашнего «Огонька» Михаилу Кольцову пришла в голову ошеломляюще своевременная идея. Врут, когда говорят, что коллективный писательский подряд придумал Максим Горький для «Истории фабрик и заводов». Максим Горький мог придумывать только такие основательные, безнадежно скучные вещи, с которыми сразу же ассоциируется пыльная краснокирпичная обложка, плотный массив желтоватых тонких страниц, статистические таблицы и почему-то жесткое, волокнистое мясо, навязшее в зубах. Кольцов, при всех своих пороках, был человеком гораздо более легким, летучим, и дело он придумал веселое: напечатать в «Огоньке» коллективный роман, написанный двадцатью пятью лучшими современными писателями.

Идея эта имела несколько плюсов сразу. Во-первых, налицо был вожделенный коллективный подход к творчеству. В начале двадцатых молодая республика Советов (чуете, как повеяло родными интонациями?) только тем и занималась, что доказывала возможность коллективного хозяйства там, где прежде — в наивном убеждении, что только так и можно, — хозяйничал единоличник. Удивительно еще, что в так называемом угаре нэпа не додумались до группового секса. Первыми объектами так называемой сплошной коллективизации стали вовсе не крестьяне, но именно писатели, как самая беззащитная категория населения, пребывавшая, пожалуй, в наибольшей растерянности.

Второй плюс заключался в том (и Кольцов, как опытный газетчик, отлично это понимал), что делать хороший еженедельный журнал в так называемый переходный период — а переходный период у России всегда — можно только силами крепких профессиональных литераторов, желательно с репортерским опытом. Пресловутая установка на рабкоров и селькоров, ленинский идиотский тезис о необходимости давать свежую информацию с мест, написанную сознательными рабочими и грамотными крестьянами, — все это годилось, может быть, для «Известий», которые читались особо убежденными людьми либо начальством, и то по обязанности. Управлять государством кухарка, может быть, и способна, поскольку, по сравнению с литературой, это дело совершенно плевое, но писать так, чтобы это заинтересовало кого-то, кроме кухаркиных детей, она решительно не способна. Писателей-«попутчиков», то есть временно невостребованный и не слишком сознательный элемент, можно было использовать только в журналистике, а именно: давать в зубы командировку и посылать на экзотический объект вроде Волховской гидроэлектростанции. Поздние символисты и философы вроде Мариэтты Шагинян, остроумные и нежные поэты и беллетристы вроде Инбер, будущие титаны соцреализма вроде Погодина поехали по стране. Они летали в крошечных самолетиках, качались на верблюдах и тряслись в поездах. Они погружались в жизнь. Они курили черт-те что. В общем, они делали примерно то же, что их нынешние коллеги, растерявшиеся перед рынком точно так же, как растерялись писатели двадцатых перед социализмом и РАППом. Писатель идет в газету не от хорошей жизни, тем более что и знать жизнь писателю не так уж обязательно: все, что ему нужно, он узнает и так, в добровольном порядке. Нынешние литераторы обрабатывают неотличимые биографии нынешних «новых русских», тогдашние писали о тогдашних. Только тогдашние «новые русские» были другие, но отличались они друг от друга очень мало. Мне, положим, интереснее были бы они, но это потому, что я тогда не жил.

И вот, стало быть, Кольцов решил дать литераторам надежное дело, поддержать их немаленьким огоньковским гонораром и заодно обеспечить свою аудиторию качественным и увлекательным чтивом. Любой газетчик, работавший с писателем, знает, как трудно вытащить из него, да еще к фиксированному сроку, что-нибудь путное. Писатель всегда ссылается на прихоти вдохновения, хотя вдохновение тут, как правило, ни при чем, а при чем исключительно лень и распущенность. Но Кольцов умел уговаривать, а главное — большинство литераторов остро нуждались в двух вещах: в деньгах (это уж как водится) и в доказательствах своей лояльности. Писатели обычно люди умные и потому раньше других понимают, что доказывать ее надо будет очень скоро. Чем же доказать ее, как не готовностью участвовать в коллективном мероприятии насквозь советского, хотя и довольно мещанского издания? «Огонек» знал, к кому обратиться: почти все писатели были хоть и молоды, но, во-первых, уже знамениты, а во-вторых, обладали довольно двусмысленным происхождением. Например, не вызывают никаких сомнений мотивы Алексея Толстого, охотно настрочившего большую главу: бывший эмигрант, недавно вернулся, надо влиться…

Тут Кольцов оказался перед первой сложностью: ясно, что действие романа должно происходить в России. Причем в новой, советской. Ясно также, что сюжет должен быть закручен и авантюрен. К кому обратиться для, что называется, затравки? И редакторское чутье Кольцова не обмануло — он написал Грину, в Феодосию.

Read more...Collapse )
This page was loaded Oct 20th 2019, 4:37 pm GMT.