?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
May 2nd, 2019 
berlin



АНОНС ПРОГРАММЫ «ОДИН» С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ

задать вопрос к эфиру можно на сайте ЭХА или по электронной почте dmibykov@yandex.ru

чтобы не повторять вопросы — все выпуски программы ОДИН на ОДНОЙ страничке
berlin
«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©

* * *

Дмитрий Быков, едва очнувшись после больничного забытья, сразу принялся писать в «Новой газете» сатирические стихи, высмеивая долгожданную раздачу русским паспортов России.

Стихи длинные и очень плохие, приведу только один фрагмент:

Ведь знал же Крым, куда он лезет,
И признавалось большинство,
Что не о славе русской грезит,
А чтоб решали за него.

Есть колоссальная прослойка
Людей, боящихся свобод,
Причем боящихся настолько,
Что это прямо их гребет.

Про русский мир на их бы месте
Я вообще бы помолчал —
Не столько из понятья чести,
А из совсем иных начал.

Таким угодливым и сирым,
И приблатненным, Бог, прости,
Не стоит зваться русским миром:
Им долго до него расти.

Зачем он занимается этим позорным «творчеством»?

Вопрос не менее интересный, чем навязчивое стремление Прилепина оправдать Колыму.

Я знал Быкова много лет.

И я хорошо помню, что в нулевые годы его взгляды не имели ничего общего с тем, что он горами выдает сейчас.

Больше того, в разгар первого Майдана Быков оценивал происходящее так трезво и скептично, что журналист Панюшкин — идеологически находившийся тогда примерно там, где Быков находится сейчас — даже пытался вызвать его на дуэль, усмотрев оскорбление в реакции Быкова на какие-то его тексты, полные любви к соседней стране.

Сложно себе это представить, но пятнадцать лет назад мы с Быковым, Крыловым и Холмогоровым некоторое время издавали вместе газету, игравшую роль этакого молодежного «Завтра».

Что же случилось потом?

Откуда взялось все это безумие про «я больше никогда не поеду в Крым, он оккупирован» (а Быков обожал Крым, постоянно ездил в Артек, и самые замечательные страницы его весьма недурного — кстати, рекомендую — романа «Орфография» посвящены именно Крыму) и «таким угодливым и сирым не стоит зваться русским миром» (автор так самозабвенно фигачит халтуру и пропаганду, что даже забывает элементарное: слово «сирый» в русской культуре имеет сугубо положительный христианский смысл).

Я расскажу вам, откуда это взялось.

И это история совсем не только про Быкова, но и про многих, многих журналистов, писателей, художников etc.

Дело в том, что здравомыслящего, политически терпимого и не заряженного еще нелепой русофобией молодого Быкова терзала одна проблема.

Он — хоть и москвич, образованный человек, всем известный, многими любимый, уже автор многих книг — комплексовал перед высокомерной либеральной интеллигенцией, вышедшей из больших квартир и советских элит.

Ему казалось, что он — сын учительницы, далекий от «своего круга», не имевший влиятельных родственников и яркой родословной, трудно зарабатывавший деньги в разных редакциях, ценимый прежде всего народом за «Времечко», «куртуазных маньеристов» и хорошие, но слишком «понятные» рифмованные стихи, — представляет собой что-то обидно несовершенное по сравнению с этими балованными снобами.

Ему казалось, что они презирают его, не принимают его, смотрят на него сверху вниз.

Примерно так оно, кстати, и было на самом деле.

Замечу в сторону, что ровно то же самое чувство свойственно и Захару Прилепину, но, поскольку исходные биографические свойства Быкова все же более «мягкие», чем у Захара, он органически не мог в качестве мести этим людям полюбить Сталина и ограничивался более умеренным диссидентством.

Как и я.

Read more...Collapse )

Дмитрий Ольшанский «Как Дмитрий Быков стал поэтом для «хорошего общества»» // «Комсомольская правда», 2 мая 2019 года

«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 2-го мая 2019 года:

...колоссальное спасибо Институту Бурденко, вообще колоссальное спасибо всем, кто был неравнодушен; особенно тем, кто надеялся, что я сдохну. Потому что хотя их было мало, но я ужасно люблю наглядность. Вот «Комсомольская правда» пожелала мне выздоровления. Я уже решил, что я на том свете. Но слава богу, они быстро исправились, расшарив пост одного человека, чьим именем я не хотел бы пачкать эту студию,— этот человек пишет, что я продался либеральной тусовке еще во времена «Гражданина Поэта». Я не буду ему возражать, если можно, и делать ему рекламу тоже не буду. Для меня бывшие приятели умерли, и мне кажется, что это самая правильная позиция.
berlin
ПОЛИТИЧЕСКОЕ

Мой тесть, родившийся в 1914 г., оказался долговечнее, чем советская власть. Сам я пережил сталинский режим, хрущевский, брежневский, андроповский, горбачевский, ельцинский, не считая двух-трех периодов междуцарствия, и осторожно надеюсь пережить не самого Путина — дай Бог ему здоровья! — но созданную им или, вернее, сложившуюся при нем систему власти. Не потому, что я страшно страдаю от нее, и даже не потому, что она мне так уж сильно не нравится, а просто хотелось бы посмотреть, что будет дальше, и так ли все будет, как бывало прежде, или появится что-то новенькое.

Однако прекрасные писатели Захар Прилепин и Дмитрий Быков, которых я лично знаю почти двадцать лет и очень люблю, не дают мне просто жить. Они все время требуют сделать выбор.

Вот Быков еще в больнице перечитал стихи Льва Лосева и плохо подумал о России, потому что если такие люди, как Лосев, уезжают из нее на Запад, значит с ней все безнадежно и будет еще хуже.

А Прилепин посмотрел фильм Дудя про Колыму и подумал о России хорошо, потому что в лице немецкого фашизма она победила Европу, а европейцы страшнее, чем сталинизм с его Колымой.

Когда мне предлагают выбрать ту или другую из этих позиций, я вспоминаю, как один мой приятель-историк отреагировал на слова другого историка, сказавшего, что при Александре I человек должен был выбирать между Аракчеевым и будущими декабристами. Мой приятель сказал: «Это все равно как предложить человеку застрелиться или выпить яду, когда он просто может выйти в соседнюю комнату».


из комментариев:

Дмитрий Ольшанский: Все так. Они оба одаренные люди, но их идеи — это как выбор между тормозной жидкостью и средством для мытья окон в качестве выпивки.

Леонид Юзефович: Прекрасное сравнение!

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 2-го мая 2019 года:

Иногда мне действительно продолжает казаться, что я в дурдоме или, вернее, что я из одной больницы вышел и в другую перешел. Вот я читаю прекрасного писателя Леонида Юзефовича, который только что написал: «Вот Быков еще в больнице перечитал стихи Льва Лосева и плохо подумал о России, потому что если такие люди, как Лосев, уезжают из нее на Запад, значит, с ней все безнадежно и будет еще хуже. А Прилепин, посмотрев фильм Дудя про Колыму, подумал о России хорошо, потому что в лице немецкого фашизма она победила Европу, а европейцы страшнее, чем сталинизм с его Колымой. Когда мне предлагают выбрать ту или другую из этих позиций, то я…» Мне кажется, что вы, Леонид Абрамович, не правы, уравнивая эти позиции. Это вы действуете по схеме из классического анекдота: «— А зачем ваш фоксик нашего кролика перекусил? — А зачем ваш кролик нашему фоксику вот так сделал?» Понимаете, я, конечно, не сравниваю себя с кроликом, боже упаси. Но просто мне кажется, что, во-первых, вы неверно пересказываете смысл моей статьи, которую каждый может прочесть. Там нет речи о том, что Россия безнадежна. Там сказано, что соотносить себя надо с эпохой, а не со страной. А во-вторых, мне кажется, что между статьей об отъезде как форме реакции и статьей, оправдывающей сталинский режим, есть некая разница. Ну символическая, Леонид Абрамович! Может быть, я чего-то не понимаю; мы же скромные филологи, куда нам до вас, историков! Но мы эту разницу чувствуем, простите дурака. Что не отменяет моей глубокой, я бы сказал, страстной любви к вам, к вашему творчеству и вашим поклонникам. Ну что поделать, просто есть вещи, которые уравнивать нельзя, не надо, нехорошо.
berlin



Nikolai Rudensky («Facebook», 02.05.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Свою участь, участь изгоя, я не променял бы на участь человека толпы... Наверное, Господь для чего-то избрал мне такую судьбу».


из комментариев:

Pavel Matveev: Как интересно это работает: стоило Вам процитировать пациента, как он мгновенно взвился на дыбы. В самом что ни на есть прямом смысле этого слова.

Дмитрий Львович Быков: Pavel Matveev пациент — это вы. Я — объект страсти.

Pavel Matveev: Дмитрий Львович Быков А отчего не субъект?

Дмитрий Львович Быков: Pavel Matveev оттого, что сам я страсти не испытываю. У меня ровная, тёплая дружественность.



Vadim Vildshteyn: За изгоем специальный самолёт гоняли. Мы так и не поняли, что с ним было.

Дмитрий Львович Быков: Vadim Vildshteyn а вам обязательно это знать, Вадим? Я ведь и сам не знаю. Интоксикация неясной этиологии.


Дмитрий Быков в программе ОДИН от 2-го мая 2019 года:

Вот Николай Руденский меня цитирует. Ну слава тебе, господи! Пока меня не процитировал Руденский, у меня не было ощущения, что я вернулся. «Свою участь – участь изгоя – я не променял бы на участь человека толпы. Наверное, Господь для чего-то избрал для меня такую судьбу». Николай, не променял бы. Если вам это кажется высокопарным, значит, это правильно. Это хорошо. Все, что кажется высокопарным вам, – это отлично. Вообще, вы – важный критерий, потому что вы не даете забыться. Я вас люблю. И вот я все думал: когда же я почувствую себя по-настоящему окончательно вернувшимся? Руденский, Руденский! Спасибо, спасибо! Слава вам! Это не значит, что я вас за что-то упрекаю. Боже упаси! Любовь не должна знать правил, любовь не сообразуется с ними. Истинная страсть не знает послаблений и периодов кратковременных охлаждений. Напишите еще что-нибудь. А мы прервемся на… Нет, еще у нас… А, до конца часа мы разговариваем, слава тебе, господи!


Nikolai Rudensky («Facebook», 03.05.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Мне нравится, когда писатель отказывается эксплуатировать успех. Например, Эрдман мог бы написать еще одну такую же пьесу, как «Самоубийство» [правильно — «Самоубийца»]. Но он этого делать не стал».

Даже если бы Эрдман и захотел эксплуатировать успех «Самоубийцы» (впрочем, какой уж там успех — пьеса была запрещена), ему трудно было бы это сделать по внешним обстоятельствам. В 1933 году он был арестован и сослан в Томск, вернулся в Москву только в 1941-м. Пьес больше не писал.


из комментариев:

Yuriy Kyrpychov: Почему-то в связи с Быковым вспоминаются ветряные мельницы…

Дмитрий Львович Быков: Yuriy Kyrpychov у всякого свои ассоциации.

Yuriy Kyrpychov: Просто вспомнил карикатуру, где Дон Кихот присматривался к ветряку, на боку которого были изображены символы побед: шесть Дон-Кихотов...



Yuri Albert: Но ведь мог бы!

Nikolai Rudensky: Yuri Albert Мог бы. А потом подумал: «Да ну его на фиг, приключений на свою жопу искать! Лучше сценарий к «Волге-Волге» напишу».

Yuri Albert: Конформист, что с него взять. Не захотел стать изгоем.

Борис Парамонов: Облажался как студент на экзамене. Ляпис тоже мог продать пианино, но ведь не продал же и т.д.

Дмитрий Львович Быков: Борис Парамонов почему же облажался? По-моему, это у вас wishful thinking. Никто не мешал Эрдману переписать пьесу, продолжить борьбу за неё (от которой он сам отказался), подготовить смягченную версию и пр. Все это есть в расшифровке. Эрдман сознательно отказался приспосабливаться к цензуре и следующую пьесу уничтожил в ссылке. Мало ли было людей, которые сознательно повторяли и ухудшали себя? По-моему, у вас ко мне что-то личное.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Да, в ссылке было, наверное, самое время и место продолжать борьбу, а не приспосабливаться.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский если при жизни Эрдмана был отменён запрет на «Катерину Измайлову» Шостаковича и опубликован «Мастер» — неужели «Самоубийца» был крамольнее?

Дмитрий Львович Быков: И Мандельштам, кстати, именно в ссылке пытался напечатать «Стихи о неизвестном солдате» — и, кстати, «ОДУ».

Борис Соколов: но Эрдман при всем желании не мог эксплуатировать успех «Самоубийцы», раз пьеса не ставилась.

Yuri Albert: При жизни Эрдмана, но после смерти Сталина. Причем Шостакович не был репрессирован и был защищен всемирной известностью.

Yuri Albert: И конечно — Самоубийца крамольнее.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Правильно, пытался. До ссылки писал «Мы живем, под собою...», а в ссылке — «Оду». (Как и Эрдман до ссылки — «Самоубийцу», а в ссылке — сценарий «Волги-Волги».) Гаспаров и «Стихи о неизвестном солдате» считал «советскими». Не знаю — а вы что думаете?

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Думаю, да. «Самоубийцу» поставили только при Горбачеве, да и то, кажется, с купюрами.

Дмитрий Львович Быков: Борис Соколов Борис, успех «Самоубийцы» был огромен. Пьесу знала вся театральная Москва, ее читали во множестве домов, на неё претендовали три театра, дважды она дошла до генеральной репетиции. Успех бывает и клановым, и полулегальным.

Борис Соколов: весьма странный успех, и не думаю, что Эрдман был ему рад, скорее наоборот.

Yuri Albert: И главное, непонятно, как такой успех развивать.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Этак можно сказать, что и успех «Доктора Живаго» в СССР был огромен. Его даже до публикации на Западе читали во многих домах, и в редакциях журналов (по крайней мере одного) рукопись была.

Yuri Albert: Но Пастернак, дуралей, нн стал развивать успех.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский и он был огромен. Но до постановок не доходило, и если Станиславский лично писал Сталину с просьбой разрешить пьесу, то за Пастернака перед Хрушевым никто из коллег не вступился

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну видите, я уже осваиваю ваш стиль мышления!

Yuri Albert: Станиславский умер — и не с кем поговорить.

Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert как раз стал. «Истина открывается не для того, чтобы держать ее в столе»,

Yuri Albert: И как же он его развивал? Написал еще один роман в таком же духе? Или этот приспособил к цензуре?

Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert продолжал его распространять, предложил в «Литературную Москву» и напечатал на западе.

Nikolai Rudensky: Yuri Albert Вот и Гроссман тоже не стал развивать.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский гроссман выбрал другую стратегию. Но книгу сумел спрятать и попытался напечатать хотя бы «Все течет».

Lev Levin: Когда это Гроссман пытался напечатать «Всё течёт»?

Yuri Albert: Насколькоя помню, скандал разразился уже после передачи на запад. И потом — уж этого от Эрдмана точно было бы странно ожидать.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Что Пастернак предлагал роман в «Литературную Москву» — это странно. Как можно было напечатать его в альманахе? И потом, он относился к «ЛМ» критически. «Заговорили об ожидаемой «Литературной Москве».
— ...Какая-то странная затея: все по-новому, показать хорошую литературу, все сделать по-новому. Да как это возможно? К партийному съезду по-новому! Вот если бы к беспартийному — тогда и впрямь ново». (Из дневника Лидии Чуковской)

Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert от Эрдмана можно было ожидать другого — «подкусывания советской власти под одеялом», как называл это Булгаков. Читал бы избранным по страшному секрету. Но он предпочёл замолчать вовсе, если не считать поденщины.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков В «Новый мир» — да, предлагал. Но безуспешно.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский как раз пытался, это хорошо известный факт. Казакевич сказал, что роман займёт весь альманах и вдобавок не пройдёт цензуру. Пастернак ответил: «Все разрешённое уже напечатано».

Yuri Albert: Особенно в ссылке. Вы думаете, он был самоубийца?

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Значит, Казакевич был умнее.

Yuri Albert: Он даже на Эхе не выступал. А ведь мог бы!

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков А Эрдман, полагаю, «предпочел замолчать вовсе, если не считать поденщины» не по каким-то сложным соображениям, а потому, что был до конца жизни напуган и сломлен.

Дмитрий Львович Быков: Какая-то странная шутка. Если бы существовало «Эхо», Пастернак, думаю, выступил бы. Почему нет?

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский думаю, не сломлен, а просто «поэтика отказа» — был такой термин в биомеханике

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Был и другой термин (у А.Н. Толстого) — «не умом, а поротой задницей».

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский ну вот, понимаете, мне хочется о нем думать лучше.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков По воспоминаниям одной из вдов, Эрдман боялся даже пойти в милицию, чтобы получить штамп московской прописки. Пришлось ей пойти с его паспортом. Это тоже, наверное, была «поэтика отказа».

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский и однако, письма к Степановой подписывал ЦК — что означало Целую, Коля

Yuri Albert: Не думаю, что считать человека дураком и самоубийцей — думать о нем лучше.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Целую, Коля» — это, по-вашему, признак несломленности?

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский ЦК — да. Хорошая шутка.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Можно быть сломленным, не теряя способности хорошо шутить.

Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert почему дураком? Мог стать советским сатириком. Довольно прибыльное и печальное занятие.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский нет. Я думаю, тут другое. Тут «либо по-моему, либо никак».

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Он говорил мне, что начальник лагеря спрашивал его непосредственного начальника: «Ну, как там Заболоцкий — стихи пишет?» — «Нет, — отвечал начальник. — Какое там. Не пишет: больше, говорит, никогда в жизни писать не будет». — «Ну то-то»«. (Наталья Роскина) Значит, это тоже была «поэтика отказа».

Yuri Albert: Но вряд ли это можно назвать «развитием успеха»

Nikolai Rudensky: Yuri Albert «Какое там».

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский случай Заболоцкого гораздо более тяжелый, Эрдман застал ещё вегетарианские времена.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков И вместе с тем Заболоцкий все же продолжал писать стихи. А Эрдман о пьесах, особенно таких как «Самоубийца», позабыл начисто.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский Заболоцкий стал писать совершенно иначе, но это мне и кажется принципиальной разницей: Заболоцкий хотел вернуться в литературу. А Эрдман — нет. И это, по-моему, не от сломленности.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Заболоцкий стал писать совершенно иначе» — это, мне кажется, несколько поверхностный взгляд. «Животное, полное грез», насмешившее Твардовского, — разве это не похоже на раннего Заболоцкого?

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский а «человеческой силе не положен предел — он и стоя в могиле, сделал все, что хотел»? И даже «Где-то в поле возле Магадана»?

Nikolai Rudensky: Ну и потом, он же не стал писать про колхозы. Изменение стиля может и не только лагерем объясняться.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Поздний Пастернак тоже от раннего отличается. Но не из желания приспособиться.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский вот Заболоцкий всегда приводил тот же пример — Пастернак тоже изменился. Но у Пастернака я вижу естественный путь, а у позднего Заболоцкого все время слышу хруст костей, это уж, видимо, субъективное.

Yuri Albert: Какую-то удивительную ерунду мы обсуждаем. Человек сморозил глупость — а мы не спим, печатаем. Спокойной ночи!

Nikolai Rudensky: Yuri Albert А по-моему, хорошо поговорили!

Дмитрий Львович Быков: Юрий, мы обсуждаем не ерунду. Но вам хочется грубить, самоутверждаться, и это какое-то удивительное чувство неполноценности: откуда бы?

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Yuri Albert — Господа енаралы! — провозгласил важно Пугачев. — Полно вам ссориться.

Борис Парамонов: Дмитрий Львович Быков Вы неимоверно подозрительны. Обидно за вас. Ну, занесло, с кем не бывает. Понятно, дебилов.

Дмитрий Львович Быков: Борис Парамонов о, не обижайтесь за меня! Но просто будьте, как бы сказать, сдержаннее. Мы все тут взрослые люди с некоторым опытом жизни, размышления и чтения.



Nikolai Rudensky («Facebook», 03.05.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Советский солдат победил в войне (Великой Отечественной) благодаря своему чувству превосходства над противником».

Ну, у какого солдата — советского или немецкого — было больше чувства превосходства над противником, это, как сказано у Зощенко, еще вопрос и ответ.


из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Ну, справедливости ради — там было сказано иначе. Благодаря чувству превосходства гуманизма и модернизма над фашистской архаикой. Выложат расшифровку — гляньте.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Вот по расшифровке: «Но должен вам сказать, что да, советский солдат выиграл благодаря принадлежности к будущему, к миру модерна, конечно... И конечно, у советского человека было чувство своего советского превосходства над этим (фашизмом с его архаикой), превосходства вполне обоснованного».

Дмитрий Львович Быков: Да, именно это и имелось в виду. И у советского, и, кстати, у американского солдата было превосходство к более гуманному миру

Дмитрий Львович Быков: Превосходство принадлежности.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну да. По-моему, я не исказил вашу мысль.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский нет, просто сократили.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Да, конечно. Сейчас могу добавить, что и у немецкого солдата было чувство превосходства на базе принадлежности к высшей культуре. И наверное, оно было не менее сильным.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский понимаете, мне кажется, что ставка на будущее всегда сильнее ставки на архаику. Потому и большая часть европейской интеллигенции делала ставку на ссср.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Вы имеете в виду просталинские настроения среди европейской интеллигенции 30-х годов?

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский не только европейской интеллигенции, кстати. Черчилля тоже. И ещё — «потому что все твои заветы нарушает Гитлер чаще нас». Это, как вы помните, Глазков. И — «каша с вами, а души с нами».

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну, Черчилль все же большим охотником до Сталина не был. И советский режим провозвестником будущего не считал. Что, конечно, не помешало ему поддержать СССР 22 июня 1941 года. «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы благожелательно отозвался о сатане в Палате общин».

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков И вот еще предлагаю вашему благосклонному вниманию: THEINS.RU > Николай Руденский «Пара фраз дня: Дмитрий Быков vs Алексей Сурков» («The Insider», 3 мая 2019 года)

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский грех сказать, противоречия не вижу. Но думаю, что эта речь Суркова оказала меньшее влияние на современников, чем его «Землянка».

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Соглашусь. Но в этой речи содержится гораздо более полное и правдивое описание советского модернистского гуманизма.

Jewgenia Komarova: Дмитрий Львович Быков, вот только и британский, и американский солдаты действительно были представителями мира гуманизма и модерна, а советские, наоборот, представителями псевдомодернистской архаичной сатрапии.

Дмитрий Львович Быков: Jewgenia Komarova что-то уж очень вы суровы. Позвольте не согласиться. «Мой мальчик — человек, а твой — палач».

Jewgenia Komarova: Дмитрий Львович Быков, позвольте моей малости не согласиться с вами: СССР, тем более сталинский, не мог быть будущим, так как был ухудшенным вариантом всё той же российской империи, где место православия занял «марксизм-ленинизм», место самодержавия — диктатура партии, а место аристократии — маргиналы, люмпены. Вот уж воистину — «кто был ничем, тот станет всем». А западная интеллигенция, взращенная в традициях критического по отношению к собственному, капиталистическому, миру реализма, прельстилась нарисованной на холсте картинкой, за которой, однако, вместо дверцы в волшебный мир всеобщей справедливости были ворота в Гулаг.

Дмитрий Львович Быков: Jewgenia Komarova по-моему, это серьезное упрощение, но переубедить вас я не рассчитываю.


ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
This page was loaded Jul 19th 2019, 8:34 pm GMT.