?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
May 21st, 2019 
berlin
рубрика «Приговор от Быкова»

На абортаж?

Неожиданным образом всплыла в речи Патриарха тема абортов, которая о многом заставляет задуматься.

Выступая на вручении ему премии «Амбассадор защиты жизни до рождения», вручаемой фондом «Женщины за жизнь», Патриарх Кирилл предложил «закрыть тему абортов в том масштабе, в каком она существует». Выражение не очень удачное: «закрыть тему», как мы тут хорошо знаем, можно по-разному. Можно запретить аборты (РПЦ давно выступает за то, чтобы вывести их из системы обязательного медицинского страхования), можно перестать поднимать эту тему в общественной дискуссии, а это немногим лучше. Патриарх сообщил также, что аборты составляют примерно треть от всех зарегистрированных беременностей, что отказ от абортов позволил бы россиянам за 20 лет увеличить население на 20 млн человек, напомнил, что церковь считает аборт убийством, — и все это довольно предсказуемо; Патриарху вручили ювелирное изделие с надписью «Сохрани в себе человека», что тоже, если вдуматься, довольно двусмысленно. В последнее время Сам Господь, кажется, озаботился наглядностью: мало того что авторитет церкви в обществе, судя по екатеринбургскому противостоянию, и так упал ниже некуда, — глава Патриаршей комиссии по вопросам материнства и детства прот. Димитрий Смирнов в эфире радио «Радонеж» сказал: одиноким россиянкам, которые не могут найти мужа, можно поискать его в Африке. «Там очень много молодых мужчин неженатых. А в Китае еще больше. Никаких проблем. Взять и уехать! Земля-то круглая». Позднее он пояснил, что это шутка была. «Намеренно заострил». Протоиерей Димитрий Смирнов вообще большой шутник, подборка его высказываний легко гуглится и доставит вам немало веселых минут.

Аборт, конечно, вещь вредная и неприятная, кто бы спорил, хотя запрет на аборты вызывает у большинства населения ужас и ассоциируется с самым зверским тоталитаризмом; если церковь рассчитывает вернуть себе популярность, педалируя тему абортов, — это еще одно роковое заблуждение. 560 тысяч абортов в год — в самом деле цифра пугающая, но ведь детей хотят там, где есть вера в будущее и хотя бы приблизительный его образ. А там, где всем россиянам обещают скорое переселение в рай, где жизнь и права давно обесценены, как-то нет особого стимула рожать, особенно в нынешней экономической ситуации. Если люди не видят смысла жить и давать жизнь новым поколениям — а подобные цифры именно об этом и говорят, — это вопрос как раз к церкви, которая должна увеличивать не столько число храмов, сколько желание жить.
berlin
achtung! архивное
Вячеслав РыбаковВторой день спасения

Сценарист Вячеслав Рыбаков получил всеобщее признание и Государственную премию РСФСР за сценарий «Писем мертвого человека» (1986, совместно с Б. Стругацким и К. Лопушанским, постановщиком фильма). Фантаст Рыбаков издал две книги прозы — странную, непересказуемую фантастику.

Он же выступил с повестью «Не успеть», которая точно предсказала события ближайших лет.


Антисоветчик Рыбаков в 1980 году по любезной просьбе КГБ отвез туда все четыре экземпляра своей повести «Доверие», но и там разрушил стереотип, не оказавшись антисоветчиком.

— Что-то ваше мышление больно катастрофично: то вымирание целого города, то обреченность на вымирание, то другой глобальный ужас...

— Видите ли, человек как-то искреннее, когда он страдает, чем когда улыбается. И по натуре я склонен к некоторой, что ли, катастрофичности сознания: мы кто? — мухи. Песчинки. В любой момент даже на благополучнейшего из нас может обрушиться кошмар. Это восприятие мира идет у меня от одного эпизода еще из детства: гусю на моих глазах отрубили голову, и я видел, как он в пыли бьет крыльями. Хочет улететь отсюда, где так жутко, а головы нет.

Этот случай — не сочтите за высокопарность — пример тщетности желаний. Это трагедия жизни, которая при любом строе, та же. Шире штанов не зашагаешь.

— Но сегодняшняя литература и так избыточно мрачна...

— Это мрачность фельетонная. Спекулятивная чернуха, которая мне неприятна до крайности.

Видите, как вышло: литература сегодня ждет. У меня новая статья так и называется: «Зеркало в ожидании». Ловим случайные отражения, вместо целого — туман. Долгое время у вымороченной литературы был вымороченный, но реальный объект изображения. Сегодня все сдвинулось, поехало — мы не знаем, где мы, при каком строе, в какое время живем. Пока это не прояснится, ждать не только оптимизма, но даже элементарно честной литературы трудно.

— Можно отражаться самому... Можно писать о счастливом человеке...

— Отражаться самому нельзя до бесконечности. Это литература, неспособная исчерпать реальность. А описывать сегодня обеспеченных и благополучных людей — это то же, что устраивать конкурс «Мисс Пайка» в блокадном Ленинграде.

— Ну вы и язва!

— Спасибо. Но не обольщайтесь: это от боли.

Фантаст на самом деле — любой писатель. «Война и мир» — тоже фантастика. Фантастикой можно назвать любой вымысел, он нужен по очень простой причине: рассказывая о чем-то реально бывшем, вы неизменно снижаете эффект. Чтобы вызвать те же чувства, которые вы, живой, настоящий, испытывали, нужно в два-три раза усилить пресс обстоятельств, смоделировать что-то экстремальное.

— Как писать интересно?

Read more...Collapse )


...Те, кто смотрел «Письма мертвого человека», помнят и последний кадр: по чудовищной ядерной зиме, падая и оскользаясь, Бог весть куда бредут дети в защитных балахонах. «Ибо пока человек в пути, есть у него надежда»... Горло и сейчас перехватывает.

Но будет и второй день этого пути — второй день спасения — с тем же пейзажем катастрофы вокруг, с той же надеждой, с той же безнадежностью. Рыбаков — писатель второго дня. Он учит не останавливаться и жить там, где жить, казалось бы, невозможно. Все ждали немедленного избавления в первый день. Этого не случилось. Будет еще много дней спасения.

Ничего. Это лучше, чем дни затмения.
berlin



Вспоминая Ину

Вечер памяти кинорежиссера Ины Туманян (1928–2005)

23 мая 2019 года — четверг — 18:00

Международное историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество «Мемориал», ул. Каретный ряд, д. 5/10

участвуют: Андрей Хржановский, Евгений Марголит, Михаил Богин (по скайпу), Татьяна Друбич, Михаил Ефремов, Вера Таривердиева, Дмитрий Быков, Валерий Тодоровский, Игорь Толстунов, Ганна Слуцки и др.

Продолжаем разговор о цензуре в советском кино в рамках выставки «А упало, Б пропало. Словник советской цензуры».

В фильмографии Ины Туманян 5 полнометражных художественных картин: «Пятнадцатая весна» (1972/74), «Мальчик и лось» (1975), «Когда я стану великаном» (1978), «Соучастники» (1984) и «Комментарий к прошению о помиловании» (1988). В них сыграли свои первые заметные роли будущие известные актеры кино (Татьяна Друбич, Александр Калягин, Михаил Ефремов, Владимир Качан, Сергей Колтаков и др.). Дипломная работа — короткометражный фильм по рассказу В. Аксенова «Завтраки 43-го года» (из киноальманаха «Путешествие», 1966). И еще — участие в качестве режиссера кинохроники в фильме М. Калика «Любить» (1968), который вышел на экраны после более чем 20 лет запрета и «полки» (ставшие киноклассикой кадры — монолог молодого священника о. Александра Меня о любви).

Трагически сказалась на режиссерской судьбе Туманян длившаяся два года борьба с чиновниками Госкино за выход на экран законченного и получившего прокатное удостоверение (!) фильма «Пятнадцатая весна» (первоначальное название — «Присвоить звание героя…»). Итог этого неравного противостояния — годы творческого простоя.

В вечере примут участие друзья и коллеги Ины Туманян, киноведы, актеры, сыгравшие в ее фильмах. Ведущие — Борис Беленкин и кинорежиссер Олег Дорман.

Для участия в мероприятии, пожалуйста, зарегистрируйтесь.
berlin
* * *

Вацек Радзивилович захотел сделать со мной интервью про мой первый роман «Оправдание», который я написал в 2000 году, а теперь он вышел в Польше. Но Радзивилович — такой знаменитый журналист (удостоившийся личной высылки из России), что мне неловко заставлять его сначала читать роман, потом выдумывать вопросы по нему, а потом обрабатывать мои ответы. И поскольку я сам журналист по основной специальности, я уж лучше как-нибудь сам. А Вацек потом даст мне отдельное интервью про то, как его высылали и как ему живется без России, и я, глядишь, еще заработаю.

— Ну, здравствуй, давно не виделись.

— В каком-то смысле действительно давно, потому что в контакте с собой я нахожусь, только когда пишу. Причем преимущественно стихи. А в остальное время человек — я по крайней мере — живет машинально. И с тем, кто пишет стихи или романы, он практически не соприкасается.

— А стихи и романы выдумываются разными участками головы?

— Подозреваю, что да. Стихи откуда-то берутся, причем не во всякое время, а при соблюдении множества непростых условий. А прозу делаешь все-таки из себя, из своего опыта и собственных мыслей. От стихов никогда не устаешь, наоборот, они освежают и молодят. А от прозы лично я устаю очень, больше, чем от журналистики или преподавания.

— Сколько времени ты писал «Оправдание», не помнишь?

— Три месяца. Оно было написано с несколько истерической скоростью. В какой-то момент, впрочем, дело застопорилось, потому что я не понимал, как описывать секту. Но тут как раз подвернулась командировка — мы с Максимом Бурлаком поехали в одну довольно страшную секту под Барнаул, и там, хоть все и выглядело гораздо мягче, я нашел главных персонажей шестой главы.

— А так называемое первое Чистое — первая деревня, в которую попадает герой, — у нее было что-то вроде прототипа?

— Деревня немых стариков и одной девушки? Нет, конечно. Боюсь, такое можно только выдумать. Впрочем, образ этой тихой девушки давно преследует меня, я когда-то придумал целый сценарий о ней, но дальше мечтаний и планов дело не пошло. Может быть, в ней есть что-то от моей жены.

— А сам момент возникновения этой идеи — насчет того, что террор был только большой проверкой, — ты помнищшь?

— А я не исключаю, что так было на самом деле. Во всяком случае, философ Александр Кожев (Кожевников) писал Сталину именно о такой гипотетической цели большого террора. Я не понимаю, почему эта идея многим после публикации «Оправдания» казалась опасной и чуть ли не кощунственной. У террора нет причины — только цель. А цель всегда одна — дать мертвому обществу гальванический толчок, чтобы оно шевелилось. Сначала убивают, а потом бьют током.

— Нет, я про то, как ты это придумал.

— Придумал, совершенно точно помню, в девяносто седьмом году, весной, кажется. Возвращался в редакцию из магазина напротив. Переходил дорогу, как всегда, поверху, потому что терпеть не могу подземные переходы. И вот уже ближе к берегу, то есть к родному «Собеседнику», я придумал саму идею — что тех, кто ничего не подписал, назначали элитой общества и тренировали в тайных лагерях, и именно эти люди выиграли войну. И предполагалось через это решето процедить всех (что вполне могло осуществиться — по крайней мере технических препятствий не было).

— Чем же так провинился Рогов, за что его так в конце?

— А этим и провинился. Искать причину, смысл, разумное объяснение — в том, что никакого смысла иметь не может, — как раз и значит оправдывать ужасное. Тем же занимается, например, глава РПЦ, когда утвержает, что стихийные бедствия посылаются по грехам.

— Случайно ли это совпадение — ты Быков, а он Рогов?

— Не случайно, конечно.

— Почему ты придумал роман в девяносто сельмом, а написал только три года спустя?

— Ну, сам понимаешь, вот так вот взять и начать писать роман — довольно рискованное предприятие. Особенно если до этого ты писал только стихи и рассказы, плюс журналистика. Я многим рассказывал идею этого романа и даже предлагал его подарить. Потому что самому, понятное дело, мне страшно было за него браться. И все мне говорили, что это написать невозможно, что получится эклектика, что выйдет или слишком страшно, или слишком смешно, и вообще все это сплошное умозрение. Но в двухтысячном году я вез жену и сына на дачу — на тех самых «Жигулях», на которых езжу и теперь. Тогда мы их только что купили. И у самого дома я обо что-то пропорол колесо. Это была дождливая летняя ночь, я тогда ничего не заметил, а утром обнаружил, что колесо безнадежно спустило и его надо ремонтировать. Смтал ставить запаску. А поскольку домкрат в седьмых «Жигулях» устроен не совсем обычно, я еще и поцарапал дверь, пока менял колесо, и пришел к выводу о полной своей криворукости. Человек, который настолько ничего не умеет, должен или перестать существовать, или срочно чем-то оправдать — снова оправдать! — свое существование. И я сел за компьютер, переносной, привезенный с собой, и в первый же день написал первые двадцать страниц. Отчетливо помню, как жена копается в грядках, сын возится рядом, а я с отчаянной скоростью, чтобы не думать, не сомневаться и не бросить все, пишу первую главу. Там, кстати, описана именно наша дача.

— Интересно, ты сам чувствовал чьи-то влияния?

— Поскольку никто этого не обнаружил, приходится признаться самому: в первых трех главах есть вполне сознательное использование некоторых приемов Горенштейна, даже, думаю, его ритм фразы. Да и сами идеи Горенштейна, его взгляд на мир, в общем, достаточно близки мне — по крайней мере тому мне, который писал «Оправдание». Но больше всего влияла дача, атмосфера наших мест, долгие прогулки по нашим таинственным лесам с двухлетним Андрюшей на плечах, когда я вслух ему рассказывал сюжет и ёкое-что придумывал на ходу. Там же было придумано название деревни — Чистое. А зеркальце, которое старик Кретов щавещает Рогову, придумала Елена Иваницкая, замечательный литературный критик и мой близкий друг.

— Ты сразу нашел издателя?

— Да, удивительно легко. Роман взял «Новый мир», он понравился Ольге Новиковой, которая работала в отделе прозы. Я обратился к ней потому, что ее муж, Владимир Новиков, преподавал у нас на журфаке. Но блата никакого не было — Оля человек строгий. А потом она рассказала про эту книгу Елене Шубиной, тогда редактору «Вагриуса». И больше всего я благодарен тогдашнему начальнику всей вагриуосовской прозы, моему старшему другу Алексею Костаняну. Это, вероятно, самый опытный и авторитетный редактор Москвы, ныне создатель и глава издательства «Прозаик», где я тоже печатаюсь.

— И какая была первая реакция критики?

— В журнале «Знамя» появилась очень длинная и, отдадим должное автору, совершенно идиотская статья одной ростовской преподавательницы. Статья демонстрировала полное непонимание законов языка, содержала бесконечные придирки и очень много грубостей. Я уж не говорю о том, что в содержании книги рецензент вообще ничего не понял. Эту громокипящую рецензщию, вызвавшую тогда много насмешек в сети, прочел французский издатель Оливье Рубинштейн. Как он мне потом признавался, «Я сразу понял, что плохую вещь с такой страстью ругать не будут». И напечатал «Оправдание» по-французски уже год спустя, не заплатив, правда, почти ничего. Но у этой книги, видимо, такая судьба: от гонорара за польское издание я тоже отказался.

— Тебе самому-то не разонравилась эта книга?

— Я сам ее побаиваюсь, потому что больно уж она мрачна по колориту. Дальше пошло веселее. Но я страшно благодарен этой книге за несколько очень хороших минут, которые она мне доставила. И за то, что некоторые свои предрассудки и опасные заблуждения я с ее помощью одолел.

— А сын ее читал?

— Не думаю. Ему всего 17, зачем портить ребенку настроение? И потом, он так внимательно слушал ее в свои два года, когда я пересказывал ему сюжет, — что наверняка все понял уже тогда.
berlin
achtung! архивное
Борис СтругацкийЦивилизация беззащитна перед повелителями дураков

Братья Стругацкие — уникальное явление в мировой фантастике. Авторы почти безошибочных прогнозов и точных обобщений. Их проза — то социологическое исследование, облеченное в форму романа, то оригинальное переосмысление истории. Неважно, что грядущее скорее всего будет выглядеть гораздо хуже, чем в раннем цикле Стругацких. Важно, что жить в Граде Обреченном из их позднего романа уже невозможно без учета их опыта. «Понять — значит простить», — решило человечество достаточно давно. «Понять — значит упростить», — уточнили Стругацкие. Наш разговор не претендует ни на какую окончательность мнений. Он намеренно полемичен. Во всяком случае, к голосу популярнейших фантастов последних лет необходимо прислушаться не только их читателям.

— Борис Натанович, как выглядит в вашем представлении главный итог, к которому пришел XX век?

— Боюсь, что итоги XX века вправе подводить только люди века XXI. Мы же можем констатировать лишь то обстоятельство, что мощь человечества возросла неимоверно, а нравственный потенциал остался столь же низким, как и в прошлом. А это значит, что цивилизация, как и прежде, остается беззащитной перед Повелителями Дураков.

Есть, впрочем, и поводы для оптимизма.

Человечество, кажется, осознало наконец, что война перестала быть экономически выгодна. Она более не может рассматриваться как «продолжение политики иными средствами». Первая мировая подорвала феодальное представление о войне как о чем-то героическом и сумрачно-прекрасном. Вторая мировая похоронила древнюю идею мирового господства. Научно-техническая революция породила представление о войне как о сложном и дорогостоящем способе самоубийства.

Земля слишком мала, чтобы быть полем современного боя. Воевать должны не люди, а кредитные ставки, технологии и таможенные тарифы.

Разумеется, я далек от прекраснодушной мысли, что все эти соображения уже сделались достоянием широких масс. Увы, это не так. И сегодня полным-полно дураков, которые, фанатично размахивая развернутыми знаменами всех цветов, исступленно требуют крови и огня. И сегодня до отвращения много генералов и политиков, с идиотским наслаждением планирующих: «Ди эрсте колонне марширт... Ди цванте колонне марширт...» Но если в прошлом веке вышеизложенные соображения были достоянием только немногих философов и писателей, то в наше время они знакомы любому власть имущему, а это уже существенно.

— Что вы назвали бы Идеей Века? Его главным соблазном, если хотите?

— Две такие идеи кажутся мне наиболее значительными.

Первая. Идея построения Справедливого Общества через отказ от частной собственности — она же марксистская, она же ленинская, она же социалистическая. «Упразднить раз и навсегда частную собственность на средства производства; передать эти средства производства в собственность самим производителям — все остальные проблемы социологии и экономики решатся тогда автоматически» — так можно сформулировать суть этой идеи.

Вторая. Идея построения Справедливого Общества посредством безграничного развития науки, совершенствования техники и создания Второй Природы. «Научно-технический прогресс автоматически порождает прогресс социальный» — эта технократическая идея зародилась в недрах XIX века, века пара и электричества, у нее нет определенного автора, она порождена успехами первой НТР и головокружительными победами второй.

Обе эти идеи достаточно просты и доступны любому человеку в очень широком социальном диапазоне, что делает их в высшей степени соблазнительными. Нам удалось дожить до того момента, когда социалистическая идея дискредитировала себя полностью — выяснилось, что при попытке ее практического воплощения она заводит своих фанатиков, а с ними и все остальное человечество в кровавый тупик.

Уже сейчас ясно, что и технократическая идея, взятая в чистом виде, ущербна и опасна — она с неизбежностью породит экологическую катастрофу и заведет человечество в неприветливые джунгли Второй Природы, в мир, где все будет искусственное, даже, может быть, и сами люди. Впрочем, этого мира мы с вами скорее всего не успеем увидеть. И слава Богу.

XX век, уходя, оставляет руины великих идей и прекрасных иллюзий. Новых идей и новых иллюзий, он, кажется, не породил. Зато породил много новых страхов. XIX век предостерегал, и XX век не послушался предостережений. По-моему, никогда в истории не было так много предостережении, таких основательных и серьезных, как во второй половине нашего столетия. Пора все-таки дуть на воду, может быть, это и станет основной идеей XXI века? Не знаю. Но я знаю лозунг, под которым нашему зеку надлежало бы войти в следующий. Замечательный лозунг: «Митьки никого не хотят победить!».

— XX век прошел под знаком мечты о контакте со сверхцивилизацией. Что такое для вас идея инопланетных Странников, допускаете ли вы их существование и участие в земных событиях? Может, в XX веке они уже хозяйничают здесь?

— Странники всегда были для нас символом далекого будущего, более высокой эволюционной ступени. Странники — это символ сверхцивилизации. Само понятие сверхцивилизации, по сути, гипотетично при всей своей определенности — сверхцивилизация — есть цивилизация, оперирующая энергиями порядка звездных. Я сильно подозреваю, что наши пути просто не могут пересечься: мы ходим по разным дорогам — у странников асфальтобетонные супермагистрали, у нас — муравьиные тропы в траве. Если же и случится так, что дороги эти случайно пересекутся, то, с нашей точки зрения, это будет выглядеть скорее всего как стихийное явление, не имеющее никакого отношения к разумной (с человеческой точки зрения) деятельности. Наиболее вероятная, на наш взгляд, модель контакта со сверхцивилизацией описана нами в повести «Пикник на обочине».

Все, что нам надо для того, чтобы зажить по-человечески, у нас есть. Все, что нам может помешать, я уже перечислил. Зачем же нам Странники? Ведь Странники — это не более чем Бог. А Бог — в человеке. Или же его нет нигде.

— Как, по-вашему, завершилась ли на нас эволюция? Или нам еще предстоит развиться в монстров, титанов, всемогущих «гомосупер»?

— И в ближайшем, и в самом отдаленном будущем возможен только один тип эволюции человека — искусственная эволюция, вторжение в генные структуры. Это путь чрезвычайно опасный и, я бы сказал, безнравственный, но человечество может оказаться вынужденным на это пойти, если экологическая катастрофа все-таки разразится и нам прядется жить в мире, где нет ни чистой воды, ни зеленой травы, ни атмосферного воздуха.

— Не сбывается ли на наших глазах самый пессимистический прогноз относительно судьбы России? И не стали ли мы уже страной, где неизбежно сбывается худший прогноз?

— Страну нашу я не только не считаю обреченной, но, наоборот, вижу на пороге величайшего экономического, социального и культурного подъема. Мы получили уникальный шанс начать все сначала и сделать наконец у себя все, как у людей. Позор нам будет, если слабость, глупость, леность наша и повадливость на демагогические лозунги помешают нам использовать этот шанс.

— XX век не породил у вас уверенности, что литература не способна воспитать человека и предотвратить катастрофу, что ей следует отказаться от учительской роли?

— Я никогда не приписывал литературе учительской роли, разве что в детстве и ранней юности. Мы привыкли к убеждению, что литература формирует мировоззрение. У нее не было и нет такой задачи. Мировоззрение формируют семья, школа, завод, стадион, жизнь во всем многообразии своих проявлений. А литература может то или иное мировоззрение поддерживать — вот и вся ее функция.

— Как это ни печально, материальный прогресс чаще всего жесток. Будущее не щадит настоящего и не слишком заботится о нравственности и свободе. Имеет ли смысл противостоять ходу истории, невзирая на всю безнадежность таких попыток?

— Прогресс — понятие обширное и многозначное... Что же остается отдельному человеку, который не в силах ни остановиться, ни затормозить, ни отвергнуть в сторону громаду мира, прущего своей дорогой?

Аркадий Белинков сказал четверть века назад: «Если ничего нельзя сделать, то нужно все видеть, все понимать, не дать обмануть себя и ни с чем не соглашаться». Он таким образом предельно кратко и емко сформулировал основные правила поведения инакомыслящего в любой тоталитарной системе. Прогресс совершается с неумолимостью и равнодушием самой жесткой тоталитарной системы, и, значит, Кандидам и Саулам остается и надлежит видеть, понимать, отвергать ложь и «выращивать свой сад». Ибо прогресс — это (как у Л. Н. Толстого) равнодействующая миллионов воль. Нельзя ускорить рост дерева, таща его вверх за ветви. Нельзя ускорить ход истории, ибо «божьи мельницы мелют медленно».
berlin
Скверное противостояние

<...>

«Они уедут, а нам здесь жить»

У Евгения Ройзмана сегодня нет никакой официальной должности. Но в Екатеринбурге его называют народным мэром, и мнение Ройзмана о «скверном противостоянии», как его уже вполне заслуженно окрестили, остается в городе одним из самых значимых. С ним побеседовал Дмитрий Быков.

— Женя, вот сегодня — мы разговариваем в четверг, 16 мая, — что происходит?

— Происходит то, что приезжая и довольно слабая власть ввергает город в противостояние, все более жестокое с обеих сторон. И они уедут, а нам здесь жить. С обеих сторон это противостояние все более яростное. С обеих сторон — екатеринбуржцы, люди, которые до этого отлично друг друга знали и дружили. Сейчас по ним прошел раскол, какого на моей памяти не было никогда.

— Сейчас, в два часа дня, там стоят люди?

— Сейчас рабочий день, все на службе, никого там нет, только строители, которые трудятся вовсю и которых никто не останавливает. А остановить, на мой взгляд, следовало бы. Лучшее, что сейчас может сделать власть — остановить конфликт и сказать: хорошо, мы будем искать компромисс. Иначе вечером придет еще больше народу. Их вообще с каждым днем больше, потому что началось это с молодых, а теперь подтянулись их родители. Не могу сказать, что это антицерковный, или антиправославный, или антиправительственный протест — ничего подобного. Но сейчас уже начинаются антицерковные лозунги, потому что вся эта история ежедневно обрушивает авторитет православия. И не только в Екатеринбурге.

Эта история для города — с обеих сторон — непростая. Да, город назван в честь святой Екатерины, и церковь разрушена в 1930 году. Хотели ее восстановить на историческом месте — кстати, тогда строительство тоже лоббировал приезжий губернатор. Но там фонтан, началось возмущение, вышло 10.000 человек. Сейчас, кстати, значительно больше. После этого решили поставить на воде — тоже город не одобрил. Нашли нынешнее место, и поначалу это даже никаких споров не вызвало, потому что многие просто были не в курсе. Но представь: воскресенье, 12 мая, теплый день. Люди ходят по этому скверу, все зацветает там, яблони... А сквер-то этот, кстати, тоже непростой, символический, подарен городу в 1998 году на 275-летие. И вот все погуляли, а в понедельник идут — бац: забор и охрана. Тогда и началось.

— Ты туда ходишь?

— Пока не хожу, но, видимо, придется. У меня позиция выдержанная, моя задача — керосина не плескать. А со всех сторон занимаются именно тем, что льют керосин, и каждое жесткое задержание добавляет градус противостоянию.

— А Кремль вот считает оправданным силовой сценарий...

— Но Кремль не в Екатеринбурге. Люди никак не хотят понять, что потом всем ходить по одним и тем же улицам, нам-то из этого города деваться некуда. И если я туда приду, то не для того, чтобы восстанавливать одну сторону против другой. Я вообще стараюсь появляться только там, где действительно нужен. Я не распределяю землю, не подписываю соглашений, в этом решении вообще никак не участвовал.

— Это действительно чисто коммерческая история — строительство жилого комплекса и уж потом храма?

— Нет, не коммерческая. Там есть люди, которые искренне хотят сделать подарок городу. И они тоже городу не чужие — Игорь Алтушкин, глава Русской медной компании, сам родился в городе, его компания 27 лет в благотворительных столовых кормит ежедневно полторы тысячи человек. Нет у меня оснований подозревать, что он все делает ради пиара. А сейчас это негодование оборачивается и против него.

— Что, по-твоему, надо делать?

— Абсолютно не представляю. Будь я властью — наверное, вышел бы к протестующим и сказал: раз люди против, давайте искать вариант.

— А вот эти спортсмены, титушки так называемые, — за этим кто стоит?

— Этого я даже комментировать никак не хочу. Надо понять: тут однозначной, плоской картинки нет. Это не так, что с одной стороны — защитники скверов и свобод, а с другой — начальство, титушки и силовики. Там с обеих сторон горожане. И людей, считающих, что эта церковь нужна городу, много. Не поддерживать это противостояние, не нагнетать его — вот то, что нужно сейчас делать. Потому что так близко к опасной черте город давно не подходил.

— Как тебе прислать текст для визирования?

— Не надо мне ничего присылать, я сказал то, что сказал.
berlin
Нюта Федермессер: Есть то, что втоптать в грязь невозможно

По 43-му избирательному округу на выборы в Мосгордуму собираются выдвигаться Анна Федермессер, учредитель Фонда помощи хосписам «Вера», Сергей Митрохин («Яблоко») и сотрудница Фонда по борьбе с коррупцией Любовь Соболь.

Эта патологическая, в общем, ситуация, когда в потенциально оппозиционном округе (Арбат, Пресня, Хамовники) противостоят друг другу два представителя оппозиции и один знаменитый благотворитель, стала поводом для затяжного политического диспута. Навальный вполне обоснованно топит за Соболь и обвиняет Федермессер в сотрудничестве с режимом, благо она давно уже доверенное лицо Собянина и член ОНФ. Другие оппозиционные публицисты нападают на Соболь, поскольку за паллиативной помощью (конкретно — за обезболивающими) все побегут к Федермессер, а не в фонд по борьбе с коррупцией. Митрохин обвиняет обеих соперниц в стремлении уклониться от дебатов и отсутствии политической программы. Весь этот грандиозный скандал, заслонивший прочую повестку (кроме, может быть, екатеринбургского противостояния), внушает многим стойкую неприязнь к оппозиции, которая не может ни о чем договориться, и неверие в какое-либо российское будущее.

Нюта Федермессер — личность, которая мне крайне симпатична. И я люблю с ней разговаривать. Не воспользоваться таким поводом было бы стыдно.


«Вам не страшно, говорю я Путину, а мне страшно»

— Нюта, я про вас стихи сочинил.

— Я польщена.

— Погодите, вы их еще не слышали. «Федермессер — вы в дерьме, сэр!»

— Это скорее про моего папу.

— Можно для начала узнать, как вас вообще занесло в ОНФ?

— Для начала — я всё время забываю, что там означает «О»: объединенный, общенародный.

— Общероссийский.

— А НФ — это я. Началось, наверное, с того, что меня пригласили на дискуссионный клуб «Валдай», или Валдайский форум — как-то так. Я очень удивилась, что лететь надо в Сочи. Я думала, что это на Валдае. Мне сказали, что там будет много иностранных журналистов и гостей и им нужно рассказать, что в России есть гражданское общество и что оно делает. У меня презентация, я читаю эту лекцию, случайно обижаю невероятным образом Проханова… У меня плохая память на лица, я смотрю на него, понимаю, что знаю, кто это, но не помню. И вот он спрашивает, как я отношусь к русской идее, к русским сказкам, ведь про добро там все написано. Я говорю: «Я вообще ненавижу русские сказки, если честно. Мне вот эти все Емеля на печи, по щучьему веленью и семеро из ларца — вот это проповедование, что счастье придет к тебе, ты только будь добросердечным, оно мне совершенно чуждо, поэтому вы меня простите, конечно…»

И еще я там вляпалась: меня один человек все расспрашивал про работу, и я ему говорю: «Паллиативная помощь в стране в год стоит –как один день бомбить Сирию, понимаете? Это же ужас». Он говорит: «Да, кошмар». А потом я думаю, с кем я сейчас говорила? А он, оказывается, отвечает за экспорт нашего оружия. И тут я подумала: когда же уже ты, Федермессер, научишься сначала думать, а потом рот открывать?

На следующий день пленарное заседание. Я слушаю Путина, у него явно плохое настроение, ему не нравятся вопросы, которые ему задают — что-то все про войну: про Донецк, про Сирию, про гонку вооружений. И Федор Лукьянов (главный редактор журнал «Россия в глобальной политике») говорит: «Владимир Владимирович, всего есть 3-4 человека в мире, в руках которых судьба планеты. Вы один из них. Вам не страшно?». И он отвечает на скорости, на которой, мне кажется, ответ на такой вопрос давать невозможно: «Не страшно. А что?»

И у меня в этот момент срабатывает рефлекс. И я руку подняла для вопроса: «Вы говорите "не страшно". Это невероятно, потому что у нас в стране, в вашей стране, 1,5 миллиона человек, которым каждый год очень страшно. Им страшно оттого, что они, прожив жизнь в стране, не получат в конце жизни помощи. Они уже знают, что они неизлечимо больны. Качество их жизни, то, как они умрут — это в ваших руках. И я сейчас очень нервничаю, потому что, на мой взгляд, я исчерпала все мыслимые возможности обращения к вам: я к вам обращалась дважды на прямой линии, я что-то произносила, когда вы вручали мне награду...»

— Какая у вас награда?

Read more...Collapse )
berlin


.mp3

2019.05.14 История великих пар: «Владимир Набоков и Вера Слоним» (видео продаётся здесь)


расценки лектория «Прямая речь» на видео:

онлайн-трансляция — 1.000 руб.
1 месяц доступа к видео-архиву — 1.750 руб.
3 месяца доступа к видео-архиву — 3.950 руб.
6 месяцев доступа к видео-архиву — 6.300 руб.
berlin



Мягкие стихи

«Для тех, кто до сравнений лаком»*,
Рискуем в нерв попасть:
Всегда боролась с твердым знаком
Твердеющая власть.

Власть понимает дело тоньше,
Она в своих правах:
Её смущает твёрдый кончик —
И в людях, и в словах.

В конце семнадцатого года
Российскую печать
Постигла пагубная мода:
Что сложно — упрощать.

Простились с ижицей и ятем,
И с древнею фитой,
А твёрдый знак в связи с изЪятьем
Сменили запятой.

Так заменил его апостроф —
Банальный компромисс:
Как полусон, как полуостров…
Терпи и не стремись.

Не просто жить без твёрдых знаков,
Тот опыт нам знаком:
Как с Богом борется Иаков,
Так с азбукой нарком.

Но власть рабов была упорной
И злилась все лютей,
Орфографической реформой
Обрадовав детей.

…О, как мы верили прогрессу
И ликовали как,
Когда в разЪевшуюся прессу
Вернулся твёрдый знак!

Сопротивленье отвердело,
Исчез СССР,
Все, кто умеет делать дело,
Выписывали «ер».
Но время шло, воздвиглась стенка,
Окрепла кабала —
И Валентина Матвиенко
Им спуску не дала.

Сегодня нужен мягкий кончик.
Тому, чей кончик вял,
Сегодня светит вкусный пончик,
А в будущем провал.

Желая всех поставить в позу —
И женщин, и мужчин, —
Опять бороться с твёрдым знаком
Намерен высший чин.

Сплошная нежить, немочь, нехоть,
Поруганная честь:
Отныне не сЪязвить, не сЪехать,
А скоро и не сЪесть.

О, чувство сладкое: мы дома!
Как это вы-нес-ти?
Нет ни подЪёма, ни обЪёма,
Ни обЪективности.

Опять на много поколений
Разлился русский сплин:
Не будет волеизЪявлений
И обЪявлений, блин.

В плену врождённого дефекта
Огромная страна
Сопит в обЪятиях субЪекта,
Смиренна и смирна,

Послушна Первому каналу,
Зато чужда уму,
И даже сЪездить по хлебалу
Не может никому.


_____

* Борис Слуцкий
berlin


Дмитрий БЫКОВ *ИЮНЬ* // Обзор на книгу
Сумбурный отзыв на сумбурный роман.
This page was loaded Jun 16th 2019, 1:40 pm GMT.