July 2nd, 2019

berlin

Дмитрий Быков «Север как главный герой» (эссе, 2019 год)

Вениамин Каверин «Два капитана» // «РОССПЭН», 2019, твёрдый переплёт, 566 стр., тираж: 1.000 экз., ISBN: 978-5-8243-2239-2

Энциклопедия романа «Два капитана» // «РОССПЭН», 2019, твёрдый переплёт, 550 стр., тираж: 1.000 экз., ISBN: 978-5-8243-2310-8



Глава 1. Роман и его эпоха

Д.Л.Быков. 1.1. Север как главный герой

1

Самое популярное произведение Каверина (1902–1989), как часто бывает, не лучшее. «Два капитана» (1938–1941) — двухтомный советский роман, написанный довольно нейтральным, а подчас и суконным языком, предсказуемый, искусственно сочетающий советские реалии с приёмами авантюрной западной прозы рубежа веков — Буссенара, скажем, или Хаггарда, и с реалиями лучших романов Жюля Верна, — и вообще это наивная книга, написанная в половину, если не в четверть, авторских возможностей. Но, во-первых, всякая эпоха усваивает то, что ей подходит по уровню, а вторая половина тридцатых не благоприятствовала сложной литературе, причём не только в России. А кроме того, как и в этой эпохе, что-то безусловно подлинное и великое в этой книге есть.

В ней сохранилась свежесть открытия, свежее полярное дыхание Арктики, азарт, стремление к бесконечной экспансии, освоению новых территорий и новых ощущений. Не зря именно из этой книги был сделан лучший русский мюзикл всех времён — «Норд-Ост». И не зря именно против этого мюзикла был затеян самый громкий и отвратительный теракт нулевых годов — после чего великий проект Иващенко и Васильева уже не смог вернуться в осквернённый театральный центр. Все помнили, что в начале второго действия на сцену поднялись террористы. И смотреть спектакль по-прежнему было уже невозможно. Так и советские полярные проекты, поиски Тунгусского метеорита, освоение полюсов — были уже не те после государственного террора: всё хорошее, что было в революции, оказалось навеки осквернено. Никакие челюскинцы, которым такое восторженное стихотворение посвятила Цветаева, никакие Папанин и Кренкель, Чкалов и Водопьянов не могли уже восприниматься отдельно от гигантской мясорубки, и на «Двух капитанах» лежит не только отблеск полярных льдов, но и отсвет кровавой эпохи. Можно только мечтать о том, какую книгу написал бы Каверин, если бы в его жизни не было вынужденного — довольно, кстати, умеренного, — конформизма тридцатых.

Ведь он был сказочник. Все его лучшие романы — «Исполнение желаний», «Двойной портрет», «Два капитана», не говоря о превосходных повестях шестидесятых и семидесятых, — сказки о любви отважного романтического юноши и профессорской дочки, «каверинской женщины», тоже отважной и непреклонной, но при этом очень умной, насмешливой, хрупкой. Это, вообще говоря, редкость для писателя — создать собственный женский образ: мы говорим, например, о тургеневской женщине, а о чеховской, горьковской, даже пушкинской — не говорим. Гриновская женщина — мечтательная, робкая, болезненно-впечатлительная и при этом душевно здоровая, — есть: Тави Тум, скажем, или Тави Мистрей, или Ассунта, — существуют в литературе и вполне опознаваемы в реальности. Пожалуй, есть женщина Достоевского, но это не Настасья Филипповна и не Грушенька, а скорее Лиза Хохлакова. Ну вот и каверинская девушка есть, самое полное её воплощение — Ива Иванова из гениальной сказки «Верлиока». Но и Катя Татаринова очень хороша, она освещает страницы «Двух капитанов» ровным, арктическим холодноватым светом.

2

Генезис «Двух капитанов» хорошо известен, многократно описан самим Кавериным, который о своём писательском опыте рассказывал часто и увлекательно — возможно, потому, что это был единственный способ вернуть в читательский обиход полузабытые имена друзей его юности, а возможно, и потому, что писательство оставалось для него чудом, и в том, как получается вдруг у человека новая книга, он сам до конца не разбирался (хотел бы я знать, кто разберётся!). Встретил он в санатории молодого генетика Лобашева, который, как и будущий Саня Григорьев, в детстве был немым и заговорил только в семилетием возрасте. Лобашев показался ему человеком новой эпохи — решительным, целеустремлённым, знающим; генетика тоже ещё не была осуждена, и казалось (да так и было, в общем), что работает он на переднем крае мировой науки и будущее его прекрасно. Лобашев, кстати, уцелел в годы лысенковского погрома, занимался физиологией, развивал учение Павлова [См. также статью Волковой Н.С. «Михаил Ефимович Лобашев…» в настоящем издании]. Прототипы капитана Татаринова тоже широко известны — это русские полярники Брусилов, Седов и Русанов, в первую очередь, конечно, Седов, хотя в экспедиции Татаринова легко узнаются все три несчастных полярных плаванья 1914 г. Седову повезло — о его смерти хоть что-то известно (хотя живучей оказалась альтернативная версия — о том, что спутники его не похоронили, а подкармливали его трупом собак). Что случилось с Брусиловым и Русановым, как они умерли — вообще никто никогда не расскажет. От русановской экспедиции уцелели хотя бы двое — штурман Альбанов и матрос Конрад (штурман потом погиб в гражданскую, тоже при неясных обстоятельствах, а матрос продолжал ходить в экспедиции и умер в 50 лет накануне войны). Все три полярные экспедиции, в особенности седовская, прошедшая до полюса едва десятую часть пути — порядка 200 км из 2000, — были подготовлены очень плохо: солонина гнилая, снаряжение не укомплектовано, многое делалось в последний момент, а полюс не прощает ненужного риска [См. также статью Кильдюшевской Л.К. «Экспедиция капитана Татаринова...» в настоящем издании.]. Тут мало «бороться и искать, найти и не сдаваться» [См. также статью Кильдюшевской Л.К. «Бороться и искать...» в настоящем издании.] — каковой девиз Каверин почерпнул у лорда Теннисона, из стихотворения «Улисс»:

We are not now that strength which in old days
Moved earth and heaven, that which we are, we are,—
One equal temper of heroic hearts,
Made weak by time and fate, but strong in will
To strive, to seek, to find, and not to yield.


Рискнём дать в своём переводе:

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков «Север как главный герой» (эссе, 2019 год)

Вениамин Каверин «Два капитана» // «РОССПЭН», 2019, твёрдый переплёт, 566 стр., тираж: 1.000 экз., ISBN: 978-5-8243-2239-2

Энциклопедия романа «Два капитана» // «РОССПЭН», 2019, твёрдый переплёт, 550 стр., тираж: 1.000 экз., ISBN: 978-5-8243-2310-8



Глава 1. Роман и его эпоха

Д.Л.Быков. 1.1. Север как главный герой

окончание, начало здесь


3

Вся эта приключенческая романтика и свинченность из готовых сюжетных блоков предполагают полное отсутствие бытовой достоверности и психологической глубины; любовь героев идеальна, безоблачна, лишена сексуальной подоплёки и представляет собой высокую дружбу юных, красивых, прогрессивных единомышленников: она не омрачена ревностью, не сопровождается выяснением отношений, не омрачается взаимным раздражением, пройдя через все испытания. Все герои восходят к архаическим, чуть ли не классицистским образцам, — романтическая раздвоенность заметна только в роковом злодее, а именно в Ромашове, который хоть и доносчик, и подхалим, и лгун, — а все-таки страстно влюблён, и вдобавок ему не хватает духу (а может, мерзости) выстрелить в Саню. В Ромашове есть некоторая сложность, по крайней мере намёк на неё, но вообще-то в сказочном мире Каверина противоречивые герои крайне редки; у него и в серьёзных, глубоких поздних повестях злодеи всегда злодей, отягощённый иногда симпатичной чертой вроде любви к дочери, вообще стандартная схема расстановки героев отражена в названии одной сказки немухинского цикла — «Много хороших людей и один завистник». Ромашов, пожалуй, потянул бы на сложного типажа с «психологией», если бы сцена его внутренней борьбы была чуть получше написана, — но судите сами:

«Если бы я поверил, что он действительно может застрелить меня, возможно, что он бы решился. В таком азарте я ещё не видел его ни разу. Но я просто плюнул ему в лицо и сказал:

— Стреляй!

Боже мой, как он завыл и закрутился, заскрипел и даже защёлкал зубами! Он был бы страшен, если бы я не знал, что за этими штуками нет ничего, кроме трусости и нахальства. Борьба с самим собой — выстрелить или нет? — вот что означал этот дикий танец. Пистолет жёг ему руку, он все наставлял его на меня с размаху и дрожал, так что я стал бояться, в конце концов, как бы он нечаянно не нажал собачку.

— Мерзавец! — закричал он. — Ты всегда мучил меня! Если бы ты знал, кому ты обязан своей жизнью, ничтожество, подлец! Если бы я мог, боже мой! И зачем, зачем тебе жить? Все равно ногу отнимут. Ты больше не будешь летать
» (с. 455) [В скобках даётся указание на страницы публикации романа В.А.Каверина «Два капитана» в данном издании.].

Тут слышится даже Грушницкий — «Стреляйте! Я себя презираю, а вас ненавижу, нам на земле вдвоём нет места»; и очень может быть, что, громоздя эти отлично знакомые даже подростку паттерны, Каверин решал свою задачу — куда менее простую и однозначную, чем может показаться. Мне представляется, что весь роман Каверина осуществляет одну глобальную и благородную подмену, как бы подкладывает топор под советский компас и предлагает читателю ориентироваться на Запад вместо Севера.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №24, 3–9 июля 2019 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Синдром Квакина

То, что В. Путин в интервью Financial Times похоронил либерализм, не новость. Его хоронят все авторитарные лидеры.

Они же хоронят гуманизм, мораль, свободу — все вещи, которые им мешают, и в этом ничего интересного нет. Интересна реакция, которую эти слова вызвали в официальной прессе, где слова президента взялись толковать люди, специально для того предназначенные. «Путин может позволить себе то, чего другие стесняются», — прямо так и пишут несколько толкователей сразу. В смысле он может позволить себе неполиткорректность, шутки по поводу меньшинств и ругань в адрес мигрантов. Западные-то лидеры сплошь трусы, а наш, видите, позволяет себе!

Я назвал бы это «синдромом Квакина», гайдаровского героя, который тоже много чего мог себе позволить. И да, о Квакине много говорили, он был заметный персонаж — именно потому, что не желал считаться с правилами общечеловеческих приличий. В собственных глазах он становился от этого ужасно честным — ведь все эти тимуровцы просто притворяются хорошими! А у него — никаких ограничений, он может себе позволить откровенный бандитизм. Он и подумать не мог, до какой степени презрительно это общее внимание, насколько он смешон тем же тимуровцам — нет, в собственных глазах он демон, он лидер всего антитимуровского проекта, голос подлинной человеческой природы, он противопоставляет гнилым и отжившим ценностям хорошего поведения наглость, силу и прямое хамство, и это гораздо честней, чем мыть руки и вытирать нос!

Вот этот дворовый захлеб, одновременно блатной и плебейский — «Мы можем себе позволить!» — очень чувствуется в очередных взвизгах официальной русской политологии. Он же слышен в истерических шутках об отказе Нино Катамадзе выступать в России: а мы не знаем никакой Нино Катамадзе! Нам «НЕ НАДА». С той же интонацией люди, упразднявшие мировую культуру, орали, сморкаясь в пол: «Мы академиев не кончали». Академиям, правда, ничего не сделалось, а эти люди, отказавшись от культуры, быстро скушали друг друга.

Могут сказать: да ладно, что толку обсуждать либерализм на фоне иркутских бедствий, которые пришлось ликвидировать под руководством лично Путина… Ведь полетел же он туда! Полетел — потому что там, где упразднен либерализм, руководить приходится только вручную. Да, в Иркутске трагедия. Но хор квакинских подпевал — это тоже трагедия России. По масштабу, думаю, не меньшая, чем наводнение.
berlin

Дмитрий Быков «Невозможность Пушкина» (эссе)

ПушкинЮрий Тынянов «Пушкин» // Москва: «Время», 2018, твёрдый переплёт, 624 стр., тираж: 5.000 экз., ISBN 978-5-00112-113-8


Невозможность Пушкина

1

В отличие от «Смерти Вазир-Мухтара», «Пушкин» — жизнеописание, а не роман; разнице в том, что и романе автор выполняет не служебные задачи просветительского толка, а разбирается с собственными проблемами, используя исторический материал как пример или предлог. У Тынянова были прозаические сочинения трёх типов: литературные иллюстрации к собственным теориям (так «Кюхля» иллюстрировал статью «Архаисты и Пушкин»), собственно проза, иногда исповедальная, лишь замаскированная под историческую («Восковая персона», «Подпоручик Киже»), — и биографический «Пушкин», написать которого в полную силу Тынянов не мог увы, не только из-за болезни. Этот текст, задуманный как итог собственной жизни и всей исследовательской работы. Тынянов довёл примерно до середины, но даже если бы не рассеянный склероз, героической борьбой с которым ознаменовано последнее десятилетие его жизни, эту книгу завершить было невозможно: трагедия последних лет жизни Пушкина не может быть описана с позиций зрелого сталинизма, а ничего другого уже не разрешалось. Поэта убила светская чернь, и точка. Драма вынужденного конформизма, попытка лояльности, окончившаяся бунтом и фактическим самоубийством, — не ложились в официальную биографию, а писать тщательно кодированную книгу с замаскированными параллелями было немыслимой пошлостью.

К Пушкину в начале тридцатых — как и к декабризму в середине двадцатых — обращались вынужденно, за самооправданием: откровенней всех это высказал Пастернак, который вообще имел обыкновение снимать свои неврозы публичным их обсуждением, и это едва ли не единственная разумная тактика. Всё, о чём другие стыдливо умалчивают, Пастернак вытаскивает на поверхность, — не исключено, что эта прямота (пусть иногда в извилистом, нарочито запинающемся словесном выражении) спасла его, скажем, в тридцать шестом, во время дискуссии о формализме. И в 1931 году он пишет стихотворение, немедленно получившее у современников название «Стансы», по аналогии с пушкинским текстом 1826 года — который дал ему десять лет работы, но в конечном счёте стоил жизни.

Столетье с лишним — не вчера,
А сила прежняя в соблазне
В надежде славы и добра
Глядеть на вещи без боязни.

Хотеть, в отличье от хлыща
В его существованьи кратком.
Труда со всеми сообща
И заодно с правопорядком.

И тот же тотчас же тупик
При встрече с умственною ленью,
И те же выписки из книг,
И тех же эр сопоставленье.

Но лишь сейчас сказать пора,
Величьем дня сравненья разня:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.

Итак, вперёд, не трепеща
и утешаясь параллелью,
Пока тылами немота,
И о тебе не пожалели.


Collapse )
berlin

Дмитрий Быков (теле-эфир) // "Дождь", 2 июля 2019 года

«в каждом заборе должна быть дырка» (с)

William Faulknerпроект
НОБЕЛЬ С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ

лекция №13
УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР (1949 год)

аудио (.mp3)

Американский гений, которого признали на родине только после Нобеля. Три вещи, которые надо знать перед тем, как читать Фолкнера.

Уильям Фолкнер – американский писатель-самоучка, лауреат Нобелевской премии по литературе 1949 года. На протяжении 15 лет он писал сценарии для Голливуда, чтобы прокормить свою семью. Большинство американских литературоведов признает, что Фолкнер является один из величайших, если не величайшим американским романистом XX века, но одновременно самым трудночитаемым американским классиком. Дмитрий Быков в своей новой лекции рассказал обо всем, что нужно знать, чтобы понять гений Фолкнера.


все лекции на одной страничке


The Nobel Prize in Literature 1949 was awarded to William Faulkner «for his powerful and artistically unique contribution to the modern American novel.»
berlin

Дмитрий Быков (стихотворение)




* * *

Образования московского вас миновал тяжёлый гнёт.
Учились вы у Казарновского*, а остальное не скребёт.
Вы школу сделали оазисом. Пусть это будет навсегда.
А вас она снабдила базисом нонконформизма и стыда.
Сегодня ночью после выпуска, когда свобода так близка,
Нас не волнует даже выпивка, а только нежность и тоска.


Дмитрий Быков, 2019 год

*Сергей Казарновский, директор школы «Класс-Центр»