?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
July 3rd, 2019 
berlin
ПушкинБулат Окуджава «Путешествие дилетантов» // Москва: «Время», 2019, твёрдый переплёт, 640 стр., тираж: 5.000 экз., ISBN 978-5-00112-208-1


Дилетант — тот, кто надеется

1

Историю князя Сергея Васильевича Трубецкого и его возлюбленной Лавинии Жадимировской Окуджава вычитал из очерка Павла Щёголева «Любовь в равелине», входящего в книгу «Алексеевский равелин» (1929).

Он обдумывал роман из лермонтовской эпохи — из времён, когда николаевское правление отвердело окончательно, когда жестокость репрессивной машины превзошла всякую государственную необходимость, когда вернулся государственный абсурд, равный павловскому, а то и превосходящий его. Не зря Тынянова-прозанка волновали эти же темы: царство видимостей, кажимостей, неумолимых абстракций, выстроенное безумным Павлом («Подпоручик Киже», влияние которого на прозу Окуджавы очевидно), — и дней Николаевых печальное начало («Смерть Вазир-Мухтара»). Лермонтов, в отличие от молодого Пушкина, не питал республиканских иллюзий, не мечтал о заговорах и не видел смысла в восстаниях (более того — искренне называл чёрным год, когда упадёт корона, даром что сознавал неизбежность падения). Его бунт — индивидуальный, не для всех, и единственно возможная стратегия — самоуничтожение. Отсюда бретёрство, бессмысленные дуэли, самоубийственная храбрость в сражениях, столь же самоубийственная откровенность в стихах — в которых нет политической крамолы, но сам масштаб личности, не желающей маскироваться и нивелироваться, выглядит недвусмысленным вызовом.

Собирая материалы о лермонтовской дуэли, Окуджава внезапно наткнулся на чисто романную, даже романсовую историю, готовую основу для авантюрного повествования, а то и фильма. Здесь случай был ещё более наглядный — сделав своего героя блестящим музыкантом и, судя по дневнику, одарённым прозаиком, автор всё-таки не мыслит его художником. Главная провинность Трубецкого, каким под именем Мятлева изобразил его Окуджава, — не политическая крамола, не пьяное буйство, не похищение чужой жены и даже не талант, всегда подозрительный для власти: он приличный человек, и только. Он не желает мириться с тем, что государство «лучше знает», кого ему любить и жаловать. Это один из главных конфликтов в российской истории — и во внутреннем мире Окуджавы: герой на всё готов за Родину, но просит разрешить любить её так, как ему хочется, служить без рабства, самовыражаться без чинов. Самоубийство российской аристократии — и в строгом смысле невозможность аристократии в холопском государстве — сквозная тема исторической прозы Окуджавы; вся вина Мятлева — в его вызывающей отдельности. В этом смысле конфликт даже наглядней, чем в случае Лермонтова, который виноват и стихами, и прозой, и дерзкими публичными высказываниями. Мятлев не делал ровно ничего — и тем не менее обречён.

Окуджава почти не отступает от щёголевского сюжета — он лишь вводит в роман мятлевского друга Амирана Амилахвари, авторское альтер эго. Этот дружелюбный и милосердный автор тщится помочь герою, укрыть его в своей родной Грузии, подать совет, опровергнуть кривотолки — словом, спасти из будущего, вообще образ автора у Окуджавы — отдельная и сложная тема. В «Авросимове», как мы видели, это скорее всего сам Авросимов, глядящий на свои горести из «оттепели» Александра II; в «Свидании с Бонапартом» по-коллинзовски сменяются три рассказчика; в «Похождениях Шилова» автор демонстративно отсутствует, а роман то и дело сбивается на пьесу — потому что истинный автор, мастер этого ремесла, граф Толстой, снисходительно проезжает в карете мимо всей этой идиотской истории; собственно, один из главных сюжетов романа — именно отсутствие Толстого, зияние, он не удостаивает Шилова даже презрением. В «Путешествии дилетантов» образ повествователя наиболее близок к реальному автору; можно сказать, что подлинный Окуджава поровну разделяет свои черты между Мятлевым и Амилахвари. Мятлев рассеян, порывист, несдержан, непрактичен — Амилахвари мудр, дальновиден, надёжен. Он чуть снисходителен к своему князю и беззаветно предан ему. Сверх того, в романе присутствуют вставные главы, где слышен уже собственно авторский голос: это сцены из жизни двора, там появляется лично Николай Павлович, и именно эти главы придают камерной любовной истории поистине оркестровое звучание.

Николай I у Окуджавы — не злодей; да, собственно, злодеев и нет в его прозе, это один из главных её феноменов. Детское понятие «отрицательный герой» здесь ни к кому не приложимо — разве что к Каруду или к зловредному Женькиному дядьке из «Фронта». Даже в «Авросимове» получается, что никто не виноват. Любопытно, что в «николаевских» главах акцентировано не злодейство — здесь-то и парадокс, и подлинный писательский дар, — а именно человечность, простота, семейственность... и беспомощность... Вот Николай вспоминает «Записки» де Кюстина, злится, негодует — и опускает руки; вот пытается поймать беглецов но весь полицейский аппарат огромной империи пасует перед случайностями, путается в собственных громоздких распоряжениях и ничего, ничего не может! Всеобщее бессилие — лейтмотив этой книги; «господибожемой!» звучит в ней печальным рефреном, символом капитуляции перед судьбой (впервые этот рефрен выпевает Александрина, недолгая возлюленная Мятлева, бежавшая с доктором). Бессильна империя, занятая сплошным и бесперспективным подавлением человеческого, а не чем-нибудь полезным и созидательным, бессильна ария Амилахвари, пытающаяся дать путникам приют и не сумевшая защитить их; бессилен служака фон Мюфлинг, отлично понимающий абсурдность и жестокость своей задачи, однако продолжающий ловить несчастных беглецов, куда бы они ни кинулись... Сильна и победительна среди всего этого потакания своим и чужим слабостям только Лавиния, носительница волевого и творческого начала, заставившая в конце концов Мятлева похитить её и увезти. Именно её монолог становится эмоциональной кульминацией и квинтэссенцией смысла всего романа:

Read more...Collapse )
berlin
ПушкинБулат Окуджава «Путешествие дилетантов» // Москва: «Время», 2019, твёрдый переплёт, 640 стр., тираж: 5.000 экз., ISBN 978-5-00112-208-1


Дилетант — тот, кто надеется

окончание, начало здесь


3

Особый разговор — о герое. Выступая в чеховском музее 11 апреля 1975 года, Окуджава, давно не показывавшийся на публике, впервые рассказывает о романе в подробностях, несколько даже приукрашивая замысел. В конце этой устной новеллы он признается: сам не знаю, почему за эту историю никто до сих пор не взялся.

История в самом деле соблазнительная, но попробуем представить её в чужих руках. Легко вообразить, что сделал бы из неё Пикуль или иной любитель исторической клубнички (при этом эрудиции и врождённого рассказчицкого, даже сказительского дара никто у Пикуля не отнимет — но обывательского любопытства к пикантненькому и вольного до фамильярности обращения с фактами тоже не спрячешь; с иных страниц сало так и капает). Наверное, этот сюжет мог бы заинтересовать Тынянова — но Трубецкой явно не его герой, ибо при всех своих талантах он не творец. Он и не революционер — и потому вряд ли был бы интересен Давыдову, чьими главными героями всегда были русские бесы и борцы с ними, причём главная бесовщина виделась ему не в революции, а в провокаторстве; тут для него попросту нет материала. Как ни странно, только Окуджаве с его кажущейся аполитичностью с его убеждённостью в том, что главная беда государства — в неумении отличать хороших людей от дурных (как говорит Мятлев литератору Колесникову), оказалась по плечу и по нраву эта романтическая повесть, в которой он многое изменил на свой лад.

Историю Трубецкого и Жадимировской хорошо знал, например, Юрий Домбровский. На прошедшем в секции прозаиков 14 декабря 1976 года обсуждении первой части романа, опубликованной в «Дружбе народов», он выступил с короткой, но важной речью (вообще преобладал тон недоумённый и скептический — всё сказано, но ругать не за что):

«Я не буду давать оценочных характеристик романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов», а просто скажу, что меня роман удовлетворяет вполне. Я даже не ожидал, что он так меня удовлетворит. Я немного боялся, потому что историю Лавинии и Мятлева — Трубецкого я знаю.

Что меня в этом романе больше всего привлекает и даёт мне чувство исторической достоверности? Однажды мне пришлось рецензировать работу одного исследователя насчёт маленького писателя XIX века, которого вряд ли кто-нибудь здесь знает, — я имею в виду Воскресенского. У него есть роман «Женщина». Он начинается вот с чего. Однажды на балу он встречает прекрасную женщину, усеянную бриллиантами. Эта женщина представляется ему каким-то чудом (как декорации Гонзаго). Он не может приблизиться к ней, потому что её окружает невероятный круг обаяния, отвержения, люди, стоящие около неё, как бы отгораживают её, а она вся радирует.

Проходит некоторое время. Однажды он возвращается ночью с попойки. Устал, недоволен, мрачен. По улице идут прачки. Они везут бочку воды и белье. А впереди он видит женщину, несколько похожую на ту, которую видел раньше на балу, в том окружении. Его поражает сходство. Он идёт за ней и вдруг по родинке узнает, что это та же самая женщина, но в лохмотьях, с тазом. Это чудо превращения просто невозможно, но оно существует.

Проходит некоторое время, однако он не может разрешить для себя эту загадку. И вот однажды он приходит к испанскому посланнику и видит, что она сидит в ложе с каким-то аргентинским послом. Тут она уже другая: она не русская красавица, она — испанка, но это одна и та же женщина. И вот дальше проходит несколько превращений. В чем дело? Оказывается, эта женщина — крепостная, её то любят, то бросают, то опять её поднимают. Она — человек играющей судьбы. И вокруг неё заворачивается необычайный круговорот других жизней, где и острог, и избушка колдовская. Она появляется то в одном, то в другом качестве.

Вот эта фантасмагория николаевской эпохи, это окружение женщины, которая становится виной каких-то фантасмагорических, но вполне исторических судеб, — это сделано гениально. (Может быть, не следовало бы это слово говорить, может быть, это нетактично говорить в присутствии автора, но я говорю об этом, как я считаю, имея на это право.) Она изображена в этой глубокой историчности, в фантасмагории той эпохи. И когда женщина становится тем или этим, вокруг неё закручиваются вихри и Бермудский треугольник возникает... (В зале смех.)

И вот когда читаешь Окуджаву, то ощущаешь фантасмагорию николаевской эпохи, никакой другой. И аналогий не найдёте. Здесь виден материал, который неповторим. Я не нашёл здесь исторических ошибок (я не историк). Великолепный приём. Стилизация достигается не внешними формами, а мышлением, ощущением, тем внутренним монологом, который говорил бы человек. И эта фантасмагория, эти невероятные происшествия со шпионом, с гибелью — погиб неизвестно как — вспомните все эти штуки, которые происходили, — это была та самая реальная мистика. Она ждала каких-то перемен, она ждала 48-го года, потому что 1825 год прошёл и был неповторим. В этом отношении, мне кажется, роман Окуджавы неповторим
».

Read more...Collapse )
berlin



Дмитрий Быков на ПИОНЕРСКИХ ЧТЕНИЯХ
// V-й книжный фестиваль «Красная площадь», 4 июня 2019 года

На Красной площади прошли Пионерские чтения журнала «Русский пионер». Дмитрий Быков прочитал колонку из номера «Зов». Пересказать ее невозможно — ее можно только почувствовать, как чувствуют наступление сумерек. Дмитрий Быков написал про тот единственный зов, который, наверное, только и может быть настоящим. Ему повезло в жизни его услышать, а нам повезло прочитать его колонку.
This page was loaded Aug 21st 2019, 6:02 pm GMT.