?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
July 8th, 2019 
berlin



Джесси Болл «Стоит только замолчать»
// Москва: «АСТ. Corpus», 2019, твёрдый переплёт, 288 стр., ISBN: 978-5-17-114304-6

Дмитрий Быков: Джесси Болл популярен в Америке и почти неизвестен в России, но после этой небольшой, таинственной, поэтичной, пугающей и благородной книги он наверняка станет любимцем местных читателей. Жена главного героя неожиданно замолкает и постепенно отказывается от всяких связей с миром; все старики в отдалённой японской деревне исчезают бесследно; с этих двух непостижимых событий начинается одна из самых печальных притч в современной прозе.


ранее здесь




Mark Rubinstein // «HuffPost», February 11, 2014


Silence Once Begun: a Talk With Jesse Ball

Jesse Ball’s new novel «Silence Once Begun» has just been released by Pantheon. His three previous novels are «The Way Through Doors, Samedi the Deafness» and «Curfew». He’s also written several works of verse. He won the 2008 Paris Review Plimpton Prize and is the recipient of a 2014 National Endowment for the Arts Creative Writing Fellowship. He teaches at the Art Institute of Chicago’s MFA Writing Program.

«Silence Once Begun» concerns a Japanese fishing village where eight elderly residents have disappeared. Although he didn’t commit a crime, Oda Sotatsu signs a written confession prepared by Sato Kakuzo. He’s arrested, tried, convicted and sentenced to death, yet remains inexplicably silent throughout this ordeal. The novel is written as a series of transcripts of interviews with those who knew Oda, providing different versions of what may have happened.


— Why this format for telling this intriguing story?

— In typical novelistic structure, a speaker narrates a story. A burden falls on the speaker to give a continuous, sensible narrative. In «Silence Once Begun», I wanted to portray the gap between different accounts. There are many versions of the world — many viewpoints — and when they collide, there’s a separate, special space created. A different meaning resides there, in that space.

— Are you saying multiple perspectives can give a more truthful picture of what happens than the version given by a single narrator?

Read more...Collapse )


Rebecca Bates // «The Paris Review», April 3, 2014


Different Ways of Lying: An Interview with Jesse Ball

Jesse Ball writes novels and stories in the vein of Kafka or Daniil Kharms—surreal, often hyperpolitical constructions from contemporary life. His 2011 novel, «The Curfew», whirls around an absurd dystopia, an uncanny avatar of our own. It’s home, but not quite. «The Way Through Doors» (2009) and «Samedi the Deafness» (2007) are set in neighborhoods at once eerily similar to and foreign from our own. To read Ball, who won «The Paris Review»’s Plimpton Prize in 2008, is to step into a kind of liminal space. And his new novel, «Silence Once Begun», contains his most beguiling sleight of hand yet.

«Silence Once Begun» begins in a Japanese fishing town where eight people have recently disappeared from their homes. At a bar, Oda Sotatsu, an unassuming, lonely young man, wagers on a card game and loses to the mesmeric Jito Joo—Sotatsu signs a document that says he’s responsible for the recent disappearances. Jito Joo takes this confession to the police, and soon rumormongering and hearsay consume the town. Throughout his trial and imprisonment, Sotatsu remains almost completely silent, refusing to testify on his own behalf in court and barely engaging with the relatives who appeal to him. At the center of the novel, framing its various narratives, is a divorced investigative journalist named Jesse Ball.

Our conversations found the real Jesse Ball by turns serious and coy. We discussed the political value of plain speech, his near ascetic desire for isolation, and the necessity of lying.


— «Silence Once Begun» demonstrates the failure of this town’s justice system, a failure to do right by one of their own. Another of your novels, «The Curfew», also engages with unjust and inescapable social systems. Do you see your work as political?

— Saying almost anything as well as you can say it, or doing anything properly and with your whole being, is a political act. And so I think almost any text that strives to have its own focus, without bowing to contemporary modes of humor or a little commercialism or whatever else—I think that’s very political. As long as everyone decides to hold and contain their own state, things improve.

My books, some of them appear to verge on the political. This one certainly seems to be an indictment of a justice system. In the course of time, many things that appear certain within an epoch or an era seem ludicrous and silly to those in another time. However, plain clear speech, or questions stated within the power of the heart, don’t really become silly. They retain a certain power. In terms of attempts to write clearly, I think that’s the most political act.

When people would ask my father what his political beliefs were, or to write down whether he was a Democrat or a Republican, he’d always write down that he was, like, a Peter Kropotkin anarchist or something. There was also some obscure religious movement in England at one point that was called the Fifth Monarchists. I guess they believed the British king was the anti-Christ. My father would put that down as his religious affiliation. I think in some sense, that kind of contrarianism as always been in me.

Read more...Collapse )
berlin
«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Блок, зеркало, нога… или Потерянный брат Дмитрия Быкова

В историю книгопечания Уильям Буллок вписал свое имя изобретением в 1863 году ротационной машины с автоматической подачей бумаги. Печать шла с двух сторон рулонов с помощью нескольких красок. Скорость печати возросла до 30.000 листов в час. Естественно, что машина Буллока существенно упростила и удешевила типографский процесс — книги и газеты находили все большее количество читателей. К сожалению, сам Буллок четыре года спустя стал жертвой собственного изобретения. Находясь в типографии одной из газет, он замечает, что механический блок машины заклинило. Буллок пытаясь исправить поломку, пинает блок, его ногу зажимает и дробит машина. Последовавшая через несколько дней гангрена не оставила изобретателю шансов.

Говоря о войне изобретений против своих творцов, напомним, что литература ранее уже успела показать вариант этого рокового столкновения. Все помнят сюжет романа Мэри Шелли, написанного в начале XIX века, в котором доктор Франкештейн становится жертвой собственного научного тщеславия. Созданный им монстр преследует не только доктора, но и близких Франкенштейну людей: родных, друзей, любимую девушку. Не менее драматичные, хотя и без готических излишеств романа Шелли и кровавой трагедийности случая Уильяма Буллока, примеры конфликта творца и его создания мы находим в самой природе литературы. Нередко писатели становятся невольными жертвами ими же придуманных образов, сюжетов, ситуаций.

Одно из заметных мест в современной отечественной словесности занимает Дмитрий Быков, отметившийся практически во всех известных на сей день жанрах литературы. Романист, поэт, автор биографических книг, новеллист, эссеист, автор пьес, некоторые из которых были даже поставлены. Но пространство книжных страниц оказывается для него слишком тесным. И вот в ход идут публичные лекции, передачи на радио, которые не могут не поражать своим размахом. Так, о русской литературе XX века автор готов прочитать сто лекций. Кругло, солидно, исчерпывающе. Собственно, размашистость и уровень дерзаний служат преградой, своего рода предохранителем от возможных придирок недоброжелателей. Да, признаем, Быков порой ошибается, например, приписывая М.Булгакову дворянство. Но мы должны оценить масштаб: сотни лекций и выступлений, тысячи имен, названий, дат… Другое дело, что наделение автора «Мастера и Маргариты» дворянским титулом демонстрирует явную глухоту литературоведа к тому, о чем написан роман и непонимание того, кто мог его написать. А в публичной лекции о Некрасове Быков говорит об утонувшем Добролюбове, тогда как все помнят, что молодой и одаренный критик умер от туберкулеза. Безжалостное утопление его исследователем нужно понимающе списать на то, что персонажи и творцы русской литературы попросту слиплись в сознании автора: Писарев, Катерина, Добролюбов… Сотни выступлений, тысячи имен…

Read more...Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что я хотел(а) сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin
«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Блок, зеркало, нога… или Потерянный брат Дмитрия Быкова

окончание, начало здесь

Говоря о языке творчества Быкова, вспомним о мелькнувшем у него замечании о Довлатове, как о «недалеком человеке», которое позже было развернуто и концептуализировано. В чем вина Довлатова? Первое обвинение — наличие читателей: «Раньше я относился к Довлатову спокойно, и массовый психоз вокруг него был мне непонятен. Сегодня я отношусь к нему прохладно — более ярких эмоций он вызвать не может, — а к его неумеренным поклонникам — с отвращением». Что такого дикого сотворили буйные фанаты Сергея Донатовича? Сожгли библиотеку, заставили случайных прохожих читать вслух рассказы своего кумира, отказались покупать очередной роман самого Быкова? Нет, они всего лишь читают «полуклассика» и не слишком скрывают это свое преступление. Пункт второй относится, собственно, к прозе обвиняемого: «В прозе Довлатова нет ни стилистических, ни фабульных открытий; ни оглушительных, переворачивающих сознание трагедий, ни высокой комедии, ни безжалостной точности, ни сколько-нибудь убедительного мифа». Безжалостный Дмитрий Львович не успокаивается: «Ни тебе порывов и прорывов, ни отчаянного самобичевания, ни даже подлинного разрушения» — пишет человек, который, между прочим, успешно пережил Довлатова. Хотелось бы посмотреть на сеанс «отчаянного самобичевания» в исполнении самого Быкова, грозящий нам или «переворачивающей сознание трагедией», или «высокой комедией». Причина столь оглушительной нелюбви скрывается в том, что Довлатова читают и перечитывают, что связано с особенностями его прозы. За внешней простотой, анекдотичностью сюжетов скрывается не просто изумительная точность слова. Пестрая мозаика случаев и баек неожиданно приобретает сложность архитектурно совершенно выстроенного текста, в котором нет места случайности и художественной необязательности. Безжалостный не успокаивается: «Довлатов — типичный писатель с записной книжкой, заносящий туда чужие анекдоты, понравившиеся остроты и комические положения. Но хорошему писателю, честно говоря, записная книжка не обязательна (единственное известное мне исключение — Чехов, выдумывавший так много сюжетов, что был риск их забыть; да и то — в зрелые годы он без этого подспорья обходился). То, что хорошо, — и так запомнится, а мелочами не стоит отягощать ни память, ни литературу. Довлатов же — именно коллекционер мелочей, и потому его прозу так приятно перечитывать: она забывается». Критик вынужден все же произнести роковое: «перечитывать», связывая его с «мелочами». Правильно, так называемых «мелочей»: точности интонации и деталей в романах Быкова мы не найдем. А если деталь и будет, то в качестве ее нам представят «голую слабую лампочку без абажура». Без сомнений, у Дмитрия Львовича всегда будут читатели его новых романов и «литературных исследований». Но перечитывать их не будут в силу эстетической ненужности этого процесса. Концепты, пусть и заведомо вторичные, можно запомнить, при желании обратиться к источникам серьезным, без «почесываний» и «подергиваний». Этим в какой-то степени можно объяснить количественную писательскую щедрость, призванную замаскировать качественную несостоятельность, которой пропитаны тысячи страниц художественной прозы Быкова.

Но пришло время перейти к конструктивной части нашей работы и даже сделать своего рода подарок почитателям Дмитрия Львовича. А именно, следуя принципам теории «литературных двойников», мы решительно исправляем генеалогическое древо писателя Быкова. Вместо сомнительного «брата Коли» — Д.С. Мережковского, с которым нашего автора объединяет лишь один, по сути, родственный признак — неумение писать исторические романы, мы нашли его настоящее отражение в прошлом. Не называя пока имени, перечислим внешние совпадения. Двух писателей теперь разделяют во времени не издевательски неполные 98 лет, а солидные 105. Оба автора родились в декабре, оба учились в Московском университете. И тот, и другой много времени и сил отдали журналистике и политике. Алфавит поместил их фамилии рядом. Наконец, если сравнивать внешность наших героев, то схожесть их обликов представляется несомненной. Сам Дмитрий Львович называет это метафизикой. Представляем — Александр Валентинович Амфитеатров.

Read more...Collapse )


ранее здесь:

Блок, зеркало, нога, или В поисках потерянного отражения Дмитрия Быкова
// «Сибирские огни», №3, март 2019 года


«Вот, собственно, и всё, что я хотел(а) сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin
България ми е любимата чужбина

Интеpвю c Дмитpий Биков.

Биографичната книга «Борис Пастернак» на руския поет, писател и журналист Дмитрий Биков от тази седмица е по лавиците на българските книжарници, преведена и публикувана от издателство «Рива». За нея 42-годишният автор през 2006 г. получи престижната руска литературна награда «Голямата книга» («Большая книга»). Биков, смятан за един от най-ярките, талантливи и продуктивни съвременни руски писатели, вече има зад гърба си десетки книги — поезия, проза, литературна критика, издавани и в чужбина. Завършил е журналистика в Московския държавен университет.


— Какво ви подтикна да напишете книга за Пастернак?

— Поканата на изд. «Млада гвардия» и изкушението да видя на една корица името си редом с неговото. Сам не бих посмял да се предложа за негов биограф, макар винаги да съм обичал стиховете и романа му. Той ме привлича с всичко. С това, че изпълни великата задача да адаптира християнския етичен кодекс към руския характер и история. Всяко национално християнство си има особености. През 1948 г. Пастернак казал на моя учител по литература Лев Мочалов, че пише роман за руското.

Безкрайно ми е симпатичен и стремежът му да не се откроява сред съгражданите си, да споделя съдбата им, без да се обезличава, и да вярва в «труда заедно с всички и със закона». Но със съветска власт, а май и с всяка руска власт такава стратегия не действа. Пастернак обаче честно мина през съблазните, поразява с пълната липса на снобизъм, макар да му е присъща трогателната горделивост на твореца.

— В София излезе българският превод на книгата. Какво е посланието ви към българския читател?

— Само моята любов и признателност. Много обичам България, тя е любимата ми чужбина. Никъде другаде питието не ми се е услаждало така, а приказката с българските любители на фантастиката е фантастична. Надявам се, няма да се обидите, че България никога не е била за мен чужда страна, тя ми е дори по-родна от Прибалтика или Средна Азия. Павел Вежинов е един от любимите ми прозаици, а Теофан Сокеров смятам за най-велик от живите европейски живописци. Често слушам Добринка Табакова — нейната «Старомодна сюита» отговаря на вътрешните ми ритми.

— Кога пак ще ни гостувате?

— Надявам се скоро. Ако можеше някой да ми уреди интервю със Сокеров, веднага бих тръгнал. Искам да ида пак до Велико Търново, да се разходя по антикварните му магазинчета, отрупани с руски и турски пищови, да стигна до морето, да хапна сирене, да пийна ракийка — най-добре кайсиева.

— Вие сте поет, писател, критик, журналист, публицист, тв водещ, преводач. Кое е първо?

— Най-добре ми е, когато пиша стихове. Журналистът у мен не е толкова занятие, а тип темперамент и социален статус. Благодарен съм и на прозата: когато стиховете не се подреждат, все за нещо трябва да се уважавам. Освен това съм и учител по руски език и литература в едно московско училище. Това ми е наследствено и комплиментите на колегите там са ми най-скъпи.

— Евтушенко ви нарича «жизнерадостен клетник» и пише, че в поезията сте надминали и него, и всички руски поети от 60-те г. Така ли е?

Read more...Collapse )

Светлана Михова
berlin
Дмитрий Быков

+4Collapse )




Spies in Russian culture was the theme of a recent lecture by Dmitriy Bykov Дмитрий Львович Быков in Boston. I have only one wish: that one day he is also able to deliver it to native English speakers. It would provide an important context to recent scandalous affairs shaking our political establishment and consuming more than 25 million US dollars. Speaking of glorification of spies in Russian culture and Russian collective conscience, Bykov pointed out its inherent dualism which includes public pledge of allegiance and yet private distancing from the state. From that dualism the role of a spy as an ultimate double agent is being derived in still popular Soviet books and movies. By the way, President Putin himself confessed that watching a couple of such movies when he was a kid triggered his desire to join the ranks of the KGB, which he successfully accomplished later in life. Interesting reflection here: Soviet spies in those heroic movies love their motherland from the distance. Being embedded in the enemy’s camp, whether its Nazi’s Germany or the cold war era US, they sometimes confused the notion of «ours» and «theirs». And they knew their return to the homeland may not be that sweet and may end up in imprisonment or even death, as had happened to many Soviet spies in real life. In his presentation Dmitriy Bykov with surgical precision exposed yet another wound of the Russian psyche which in a way provides grounds for optimism: by distancing itself from the state, Russian society today will never completely succumb to the state promoted hate or fanatism. Continuing that thought, one may conclude that the Russian scare in today’s world may be quite exaggerated. Dmitriy Bykov, one of the most prominent intellectuals in today’s Russia himself is also quite optimistic when it comes to the future of his country. When asked if he believes in the future of Russia, his response was immediate — absolutely, and it is not a subject of discussion. There was no need for clarification: for Bykov Russia’s future is in bringing to the world the best of its culture and science rather than fear and suspicion. That all may sound like a distant dream given today's state of affairs. A provocative and highly versatile presenter, a truly cosmopolitan person loving America, he really becomes emotional when it comes to Russia, its role and destiny. So, what about us, Americans, both born and naturalized? What is our protection against Russian spies, both potential and real? Make them confused by ensuring allegiance of our own politicians and intellectuals to the purpose of the United States Constitution and nothing else: «to form a more perfect union, establish justice, insure domestic tranquility, provide for the common defense, promote the general welfare, and secure the blessings of liberty to ourselves and our posterity.» And make our politics transparent. That is what comes to mind reflecting on Bykov’s lecture. Does it also sound like a distant dream?


перевод в 1-м комментарии:


Шпионы в российской культуре стали темой недавней лекции Дмитрия Быкова в Бостоне. Очень хотелось бы, чтобы однажды эту лекцию могли прослушать те, кто не говорит по русски. Особенно в контексте тех недавних скандальных событий, сотрясавших наш политический истеблишмент, в результате чего более были потрачены 25 миллионов долларов США. Говоря о прославлении разведчиков-шпионов в русской культуре и русском коллективном сознании, Быков указал на присущий этому дуализм, который включает в себя публичную клятву верности и, в то же время, личную дистанцированность от государства. Из этого дуализма и вырастает разведчик-шпион, как идеальный двойной агент советских книг и фильмов. Кстати, сам президент Путин признался, что просмотр пары таких фильмов в детстве вызвал его желание вступить в ряды КГБ, чего он и добился, когда вырос. Интересное размышление: советские шпионы в тех героических фильмах любят свою родину издалека. Будучи внедренными во вражеский лагерь, будь то нацистская Германия или США времен холодной войны, они иногда путали понятия «наши» и «не наши». И они знали, что их возвращение на родину возможно окажется не таким сладким и может закончиться тюрьмой или даже смертью, как это случилось со многими советскими шпионами в реальной жизни. В своем выступлении Дмитрий Быков с хирургической точностью обнажил еще одну рану Российской психики, которая в некотором роде дает основания для оптимизма: дистанцируясь от государства, российское общество никогда полностью не поддастся официально продвигаемым ненависти или фанатизму. Продолжая эту мысль, можно сделать вывод, что страх перед Россией и ее шпионами в современном мире может быть весьма преувеличен. Дмитрий Быков, один из самых видных интеллектуалов современной России, тоже настроен весьма оптимистично в отношении будущего своей страны. На вопрос, верит ли он в будущее России, его ответ был незамедлительным — абсолютно, и это не является предметом обсуждения. Нет нужды уточнять: для Быкова будущее его страны в том, чтобы нести миру лучшее из своей культуры и науки, а не страх и подозрение. Все это может показаться далекой мечтой, учитывая сегодняшнее положение дел. Подталкивающий к размышлениям, эрудит, по-настоящему космополитичный человек, любящий Америку, он действительно становится эмоциональным, когда речь заходит о России, ее роли и судьбе. А как насчет нас, американцев, родившихся и натурализовавшихся? Какова наша защита от потенциальных и реальных российских шпионов? Тем сильнее будет их замешательство, чем прочнее наши американские политики и интеллектуалы будут преданы целям Конституции Соединенных Штатов: «сформировать более совершенный союз, установить справедливость, обеспечить внутреннее спокойствие, обеспечить общую оборону, содействовать общему благосостоянию и закрепить дар свободы для нас и нашего потомства.» Кроме того, политика должна стать прозрачной. Такие вот мысли приходят, вспоминая лекцию Быкова. Кажеться ли это тоже отдаленной мечтой?
berlin
Ай да Сева, ай да пушкин сын!

Недавно в Москве прошла презентация книги Всеволода Емелина «Крайние песни». О новом сборнике и в целом о жизни, поэзии и разной всячине с Всеволодом Емелиным побеседовал Юрий Татаренко.

<...>

— К 50-летию Дмитрия Быкова вышла большая книга стихов. Не планируете пройти по этой протоптанной дорожке?

— Скажете тоже: где Быков, а где я? Быков — одна из самых раскрученных персон в современном социуме. Его книги гораздо легче продать. Но если предложение поступит, соглашусь не раздумывая.

<...>

— Пишущих гражданскую поэзию не очень много — Дмитрий Быков, Всеволод Емелин, Сергей Плотов, Вадим Жук, Юнна Мориц… Кто еще?

— Слышал, сейчас активно продвигают молодого автора из Донбасса Анну Долгареву. Но читатели хотят от стихов не социального высказывания. Политики им хватает от Путина, Соловьева, Киселева. От поэтов требуют простой и понятной вещи: сделайте нам красиво! Вот поэты и пишут стихи, чтобы девушка «прочла и полюбила». Пусть пишут — шедевры любовной лирики останутся в веках. А мои поделки уже через месяц потребуют комментария, в связи с чем этот текст был написан!

<...>

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 25 декабря 2015 года:

«Зачем лирик ударяется в политику? Может ли политика погубить в художнике лирику?»

Мне кажется, что и лирические, и политические песни Талькова были примерно одного качества, и я это качество считаю неудовлетворительным. Тоже интересно понять, с помощью каких сочетаний слов и нот он так влиял на слушателя, потому что патриотические песни поют многие, а Тальков остался. И очень интересная эволюция — из этого прыщавого подростка во всенародную бородатую звезду, которую начали безумно тиражировать, на которую просто молились. Это очень интересная эволюция, ведь он это сделал сам, без чьей-либо помощи, его никто не раскручивал. Ну, если и раскручивали, то всё равно львиная доля его успеха — это его талант. Талант был, конечно. С помощью каких слов и с помощью каких «ритмико-синтаксических фигур», как Брик называл, с помощью чего Тальков так воздействует на умы — это любопытная тема. Возможно, он был тогда просто единственным, кто разрабатывал национальную тему в эпоху почти всеобщей моды исключительно на космополитизм.

Может ли политика погубить в художнике лирику? Да нет, конечно. Понимаете, есть такая ложная дихотомия… Я очень много потратил сил в книге о Маяковском для того, чтобы разоблачить это. Маяковский сам насаждал мифы — и все верили в эти мифы. «Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне». Да ни на какое горло он не становился. Просто в какой-то момент (как совершенно правильно писали те же опоязовцы, тот же Тынянов) ему захотелось сходить на соседнюю территорию за новыми средствами выразительности. Как поэт лирический он был совершенно исчерпан уже к 1916 году. И даже Лиля [Брик] говорила всё время: «Володя, сколько можно про несчастную любовь? Надоело». И из-за этого он уничтожил поэму «Дон Жуан». Он действительно слишком однообразен. Уже в статье «Две России» Чуковский совершенно справедливо о нём говорит, что это «вулкан, изрыгающий вату». «Хотите, выну из левого глаза целую цветущую рощу?» Он говорит: «Да вынимай что хочешь. Я устал». Это правильно.

Поэтому у меня есть ощущение, что он находился в некотором тупике и пошёл искать новую выразительность и новые сюжеты в рекламу, в пропаганду, в «Окна РОСТА». «Окна РОСТА» ни на кого же не действовали, они очень плохо были сделаны. По большому счёту, грамотный крестьянин сам всё понимал, а неграмотному эти картинки и стишки ничего не говорили. Поэтому «Окна РОСТА» — это был просто такой способ художественного развития. Точно так же, как Лев Толстой писал «Азбуку» не для крестьянских детей, а для того, чтобы прийти к этой голой прозе. Без «Азбуки» не было бы «Смерти Ивана Ильича» и уж тем более не было бы «Отца Сергия».

Поэтому не надо думать, что политическая лирика — это форма ухода от лирики традиционной. Это поиск новых средств выразительности. Просто сегодня, как мне кажется, довольно подло было бы писать только о розочке и козочке. В конце концов, поэзия имеет дело со сферой нравственности. А то, что происходит в политике, имеет к нравственности самое прямое отношение. Я, в общем, не разделяю стихи в «Новой газете» и в «Собеседнике». В «Собеседнике» они более весёлые, в «Новой газете» это больше похоже на лирику, но я это не разделяю.
berlin
Дмитрий Быков



pryamaya_ru («Instagram», 02.07.2019):


Мечтали попасть в «Гоголь-центр» на фестиваль «ВСЛУХ», но уезжаете из Москвы? Побывайте на встречах, творческих вечерах и Public talks онлайн!

Все события фестиваля будут транслироваться в прямом эфире.

Доступ к онлайн-трансляции — это возможность услышать и увидеть Людмилу Улицкую, Татьяну Толстую, Дмитрия Быкова, Алёну Долецкую, Григория Остера и других гостей нашего фестиваля тогда и там, где вам удобно, на вашем личном компьютере, планшете и мобильном телефоне. Фактически вы становитесь участником фестиваля, находясь в любой точке мира.

Смотреть трансляцию можно как в прямом эфире, так и позже, в течение 5 дней.

Выбирайте мероприятие и подключайтесь к литературному фестивалю «ВСЛУХ»!

Нажмите на кнопку «онлайн-трансляция» и следуйте инструкции.

Оплата просмотра онлайн-трансляции:
Цена: 1.000 руб. Комиссия платежной системы: 50 руб. Сумма: 1.050 руб.
berlin
рубрика «Приговор от Быкова»

Свобода мата, а не слова

Я собирался писать о другом — о фильме Андрея Кончаловского «Грех» (сообщают, что теперь он называется «Монстр»), который мне уже посчастливилось посмотреть.

Из всех возможных подарков Ватикану этот — самый удачный, поскольку он представляет именно ту Россию, которая когда-то сняла «Андрея Рублева». Ту Россию, которая продолжает ставить великие вопросы. Мне хотелось подумать о смысле этого подарка, хотя сам президент России, возможно, доверился мнению советников и картины Кончаловского о судьбе Микеланджело не видел. Но приходится писать о другом грехе и другом монстре, рангом несравненно ниже. Ведущий программы «Постскриптум» на грузинском телеканале «Рустави 2» Георгий Габуния обратился к президенту России по-русски с грязнейшими и омерзительнейшими оскорблениями, дав тем самым жирный козырь всем врагам своего народа и нанеся удар всем его защитникам.

Это было не по-грузински и не по-человечески. Это было по-соловьевски и по-киселевски — и даже хуже. Это было, вероятно, продиктовано единственным желанием — подтвердить все худшее, что говорят разнообразные сторонники войн о грузинском народе и его отношении к России. Я не знаю, кто и что заставило Габунию так поступить и какие ему посулили бонусы. Но я твердо знаю, что его карьера кончена — не только потому, что это было гадкое зрелище, а потому, что это было зрелище жалкое. Это выглядело как визг бессилия. И еще хуже выглядело то, что премьер Грузии назвал это выступление провокацией, но директор телеканала Гварамия уже заявил, что извиняться за канал не будет, поскольку провокативно оно по форме. Стало быть, с сутью руководитель канала согласен. Я, если честно, не очень себе представляю, о чем думает человек, позволяющий себе подписываться под такими заявлениями и защищать свободу слова, гарантирующую их безнаказанность. Свобода слова тут рядом не лежала. Любой житель России почувствует себя оскорбленным — не потому, что любит Путина, а потому, что любит родной язык и не терпит, когда на нем произносятся мерзости. Это не просто мат — мат бывает вполне эстетичен. Это именно мерзости, и произнес их не человек. Хочется напомнить Георгию Габунии и его вдохновителям слова идеального грузина Даты Туташхии из великого романа Чабуа Амирэджиби: «Я еще увижу беду, которую вы на себя накликали». И добавить из Руставели: «Как вредим себе мы сами, враг вредить нам не решится».

Говорить что-нибудь хорошее о грузинском характере будет теперь куда труднее, а ездить в Грузию, которая солидаризируется с Габунией, не возникает ни малейшего желания.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 29 марта 2019 года:

Лекцию о Чабуа Амирэджиби и романе «Дата Туташхиа»… Лена, я с удовольствием приберегу это как заявку. Я «Берега» не пересматривал и «Дата Туташхиа» я не перечитывал лет пять. Но я очень люблю этот роман и ценю его очень высоко, прежде всего то, как он написан, как он придуман, его структуру. Я люблю и «Гора Мгорбали», второй его роман. Третий, по-моему, не переведен на русский язык. «Гора Мгорбали» — это выдающийся текст. Вообще Чабуа Амирэджиби — один из величайших европейских прозаиков XX столетия. Во всяком случае, роман «Дата Туташхиа» в цикл трикстерских текстов XX века вписывается очень органично. Кстати, многие черты плутовского романа там есть, и я считаю, что это великий текст, не говоря уже о том, что Отар Мегвинетухуцеси сыграл главную свою роль именно в этой картине.




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 5 июля 2019 года:

«Что бы вы могли рассказать о романе Чабуа Амирэджиби «Берега»?»

«Берега» — это фильм. Роман Чабуа Амирэджиби называется «Дата Туташхиа». Я собираюсь об этом романе довольно подробно писать в ближайшем «Дилетанте», и вы, естественно, прочтете. Мне кажется, что Амирэджиби — лучший грузинский писатель своего поколения. Я ставлю его выше, чем Думбадзе. Просто Думбадзе был более известен. Судьба потрясающая — человек столько раз бежал из заключения, который в одном из побегов умудрился добыть чужие документы и стать директором завода в Белоруссии. Он, конечно, и умер монахом, 92 года прожив, последние четыре года — в вынужденном молчании. Гениальный человек. Мне нравится то, что большинство его текстов — это романы в новеллах, это структура перспективная. Но я склонен соглашаться с Веллером, который считает, что «Дата Туташхиа» по проблематике и по масштабу замаха, по попытке интерпретировать по лекалам двадцатого века образ благородного разбойника — это один из главных романов двадцатого столетия, один из лучших европейских романов столетия. «Если бы Амирэджиби писал чуть короче и тщательнее, — он пишет, — книга была бы бесспорной европейской классикой».

Тема неблагодарности народа, понимаете? Ведь Дата Туташхиа до какого-то момента был народным героем, а потом, когда у этого героя появились какие-то новые критерии, он этому народу оказался не нужен. Там много очень есть тем, это большой роман, четыре части, много идей, и я собираюсь о нем говорить. Мне еще нравится роман «Гора Мборгали» (или, условно говоря, «Егор Непоседа». Как раз это роман о зэке, который беспрерывно бежал. Роман в автопереводе — по-моему, это потрясающее чтение. Там удивительный, витиеватый, насмешливый, смешной язык. Он, конечно, гениальный писатель. К сожалению, я не читал его последнего романа (даже не знаю, переведен ли он) — «Георгий Блистательный», «Георгий Великолепный». Но Чабуа Амирэджиби — это один из самых близких мне, любимый мной авторов европейских. И особенно мне нравится, что он такой аристократ, презирающий любую пользу, презирающий страх. Что в его аристократизме вообще столько индивидуализма. В наше время почтение к ценностям индивидуума, умение, если угодно, защищать личные умения дорого стоит. Вот это умение жить одному, умение никому не принадлежать.
This page was loaded Aug 21st 2019, 6:54 pm GMT.