?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
August 29th, 2019 
berlin
Крепли музы, прозревая

Наум Коржавин с глубокой болью любил Россию.

<...>Collapse )

Поэзия была его страстью и жизнью. Он мог спорить о стихах часами. Помню, как говорил о необыкновенном таланте Дмитрия Быкова, но уже тогда видел его какую‑то излишнюю лихость при оценке трагедии российского прошлого.

<...>Collapse )

15.08.2019 - программа АВАНСЦЕНА (Думская-ТВ)
berlin
Несимпатичного человека защищать трудно. Но необходимо

Витухновская надоела, говорят все нормальные люди. И тем не менее. Вопрос об истинной мере виновности Витухновской я оставляю в компетенции суда. Пока — о её новом аресте.

У Витухновской были возможности вообще скрыться за пределы России и избежать всякой ответственности. Но она этого не сделала. А буча вокруг неё была большая — такая большая, что дали ей даже Пушкинскую стипендию. Получать её она поехала в Германию. И вернулась. Витухновская не бегала и от следствия. Просто несколько раз не являлась к следователю, потому что была больна, имела справку... В результате Алина Витухновская, которая была отпущена под подписку о невыезде чуть больше года назад, теперь вновь заключена под стражу без каких-либо дополнительных разъяснений, без вновь открывшихся обстоятельств — на основании одной тяжести деяния, как сообщил судья в Головинском межмуниципальном суде. Находится она в изоляторе отделения милиции близ своего постоянного места жительства.

Но и заключение под стражу бледнеет перед реакцией на арест Витухновской тех людей, которые защищали её год назад и отворачиваются сегодня. Со многими из них я говорил. Их логика мне непонятна в принципе. Говорю сейчас об исключениях, а не о большинстве, об уродливых крайностях, а не о настоящих защитниках Витухновской. В числе этих настоящих первенствуют Юнна Мориц, Ольга Кучкина, Александр Ткаченко и Андрей Вознесенский. Они не отступили и сейчас.

Те, другие, говорят: она заигралась. Она сама виновата. Она сотрудничала с фашистами, плохо отзывалась о ПЕН-центре, который столько для неё сделал, и вообще на грубость нарывалась. И нарвалась. Теперь она опять сидит, и правильно сидит. Такая точка зрения имеет место и в кулуарах того самого ПЕНа: нельзя же, в самом деле, совмещать членство в правозащитном ПЕНе и в фашистской партии Лимонова! Была даже идея — через адвоката (который один имеет к Витухновской доступ после её взятия под стражу) послать ей официальный запрос: является ли она в конце концов членом Национал-большевистской партии или нет? Разделяет ли её программу? Хорошо, нашёлся в ПЕНе человек, сказавший: «Господа, а ведь Эзра Паунд был фашист, про убеждения коммуниста Маяковского и сталиниста Арагона молчу...»

Борис Стругацкий однажды сказал мне: наши душевные качества проверяются не отношением к тем, кого мы любим, а именно к тем, кто нам неприятен. Так вот: Витухновская мне часто бывает неприятна. Но своим существованием она обозначает пределы моей свободы, её границы. Пока её терпят и защищают — можно жить в безопасности, в противном случае — это предупреждение всем нам.
berlin
Спящие и сидящие. Именно на них делится сегодня русская литература

Пока затихают отголоски книжного скандала и некий финансовый магнат набирает в рот новую порцию компромата, чтобы плюнуть в молодых реформаторов; пока ломаются копья вокруг Ирака; пока собираются на свой никому не нужный и ни к чему не ведущий съезд российские поборники свободной прессы, — Алина Витухновская продолжает сидеть. За тот год с небольшим, что она провела на свободе, в её деле не появилось ни одного свежего, датированного последними двумя годами обстоятельства. Она ни разу не нарушила закон. Не осталась за границей, куда её приглашали. На предложение закрыть дело «в связи с изменением обстоятельств» (после того, как оно рассыпалось в суде и было возвращено на доследование) ответила решительным отказом. Её устраивает только полное оправдание. Виновные так себя не ведут.

И, однако, судья обманом арестовал Витухновскую. Почему обманом? Потому что попросил её, больную, приехать в суд «для выполнения формальностей». Вот такая оказалась формальность.

На каком основании арестована Витухновская? «На основании тяжести деяния», инкриминируемого ей? Так отвечает суд. Хотя деяние это не только не доказано — в ходе судебного разбирательства вскрылись десятки процессуальных нарушений, подтасовок и фактов откровенного давления на свидетелей. Не говоря уже о том, что некоторые из этих свидетелей сами находились в заключении и, следовательно, все рычаги давления на них находились в руках следствия. Причина ареста Витухновской, да и всего нового витка её дела предельно проста: либо сядет она, либо сядут те, кто её сажал. У них уже на хороший срок набегает. Естественно, их больше устраивает первый вариант: речь-то уже не о чести мундира, а о конкретной уголовной ответственности за фальсификацию.

Вина же Витухновской заключается в том, что она отказалась давать компромат на людей, интересовавших ФСБ. Эти люди — дети элиты, золотая молодёжь, на чьих высокопоставленных родителей требуется компромат. Всегда полезно держать на крючке человека из власти; а сын-наркоман — серьёзный крючок. Витухновская сообщила прессе, что её расспрашивали именно о таких её приятелях. И она никого не сдала, за что год и просидела. И сейчас сидит опять — по-прежнему никого не сдавая. Упорство удивительное, особенно если учесть, что речь идёт о девушке, молодой, склонной к депрессиям и не слишком здоровой физически (весь последний год её терзали головные боли, обмороки — да, в общем, состояние её легко представит себе каждый, кто хоть раз в жизни имел дело с органами дознания: пребывание у них под колпаком, в постоянном ожидании суда и при неоднократных угрозах нового ареста способно человека и поздоровее, и посильнее вывести из строя). В России трудно сейчас найти человека, который не знал бы — не по личному опыту, так понаслышке, — как фабрикуются обвинения и какова практика следственных органов, когда им потребны определённые показания.

В принципе, конечно, ФСБ есть за что не любить Витухновскую. Она рассказала не только о методах работы этого заведения, не только о том, как в буквальном смысле выбиваются из молодых людей показания (а молодые люди пошли гнилые и сдают друг друга, даже будучи уверены в невиновности сдаваемого, — в лучших традициях тридцать седьмого). Витухновская рассказала в своих публикациях (в «Новом времени» и в ряде интервью) о том, что ряд подпольных лабораторий по производству химических наркотиков попросту патронируются ФСБ. Ибо в своих провокативных целях эта фирма подбрасывает наркотики тем, кого хочет нейтрализовать, или проводит своего рода «следственные эксперименты», вовлекая молодёжь в распространение пресловутой «кислоты». Потом жертвы этих экспериментов особенно легко повязываются — Владимир Воронов в «Собеседнике» подробно рассказал об этой практике. Витухновская, которой инкриминируется продажа семи граммов наркотического вещества, которая вот уже третий год отрицает свою вину, которая выпустила три хорошие книги, стала членом ПЕН-центра и Союза писателей, — по-прежнему под арестом. И защищают её, как и прежде, только шестидесятники и ПЕН.

Read more...Collapse )
berlin
Милая Маша. Переписка обывателя с историей

Мой друг Андрей Давыдов однажды в Питере за большие деньги купил у букиниста публикуемые здесь письма. Письма были отосланы из санатории, располагавшейся в Крыму близ Артека. В тридцатых это была госдача Калинина, впоследствии подаренная пионерам. А до Калинина там размещалась водолечебница. Местные воды, говорят, отлично помогали от запоров. В этом решил убедиться летом 1917-го автор писем чиновник Кустов, принадлежавший, по всей вероятности, российскому middle-class'у. О его дальнейшей судьбе мы ничего не знаем. И слава Богу.

На июль-сентябрь 1917 года приходятся самые интересные события русской истории: двоевластие, розыски Ленина, его пряталки в Разливе, корниловщина, пребывание императора в Тобольске. Кустов лечил в Суук-Су свой желудок. Который более чутко реагировал на обстановку и начал давать сбои аккурат в начале революционного кризиса.

Ответных посланий милой Маши не сохранилось. Вместо них мы приводим выдержки из газет тех дней — своеобразный ответ Истории на письма Кустова.

ИЗ ЯЛТЫ ПИШУТ:


Июля 17, 1917

Милая Маша,

надеюсь, ты, дети и Catherine здоровы и в добром расположении духа. Я думаю пробыть здесь ещё до конца другой недели, хотя скука смертная и погода нехороша. Душно, жарко, тяжело дышать, облака ходят плотные. Все кажется, вот-вот гроза, но всякий раз мимо: где-то грохочет, Ялты покуда не достаёт. Общества нет, ежели не считать старого Водзяковского с новой кукольной женою. Газет не читал давно и едва представляю, что делается. Есть ли известия от Леонида? Отсюда Петербург кажется фантомом, выдумкой. Не знаю, для чего остаюсь здесь, хотя одна мысль об отъезде домой повергает в смятение. Кушаю, гуляю да сплю; пробовал читать, бросил: все скучно. «Гнев Диониса» гадость ужасная. Бывает, захожу на базар. Покупатели больше прицениваются, а не берут, продавцы-татаре галдят, и то лениво; рядом дети их в пыли возятся с плешивыми котятами. Хотел у мальчика слив сторговать, да кисло, мальчик хочет семь копеек, а сам грязен. Полно мух, которые здесь сущее бедствие, и кисея на окне также не спасает. Опасаюсь заразы. Третьего дня был шторм, ходил смотреть. Море рыжее и пенится, как кислый квас. Моих лет господин вздумал гусарить, купаться, попал в прибой и насилу выбрался: замотало и едва не убило о камни. Зеваки столпились, глядели с удовольствием. Купил огромную рогатую раковину для Сашеньки, а вчера рябая Степановна пришла с уборкой и один рог обломила. Ехать надо, да решиться не могу, тешу себя мыслью, что и вы пока на даче, а там уж видно будет.


Read more...Collapse )

ИЗ ПЕТЕРБУРГА СООБЩАЮТ:

Да здравствует революционный пролетариат Москвы! Пусть сильнее раздастся голос наших товарищей в Москве на радость всем угнетённым и порабощённым! Пусть узнает вся Россия, что есть ещё на свете люди, готовые кровью отстаивать дело революции! Москва бастует, трамваи не ходят, некоторые рестораны и кофейни закрыты. По неполным данным, полученным до 3 часов дня 12 августа, бастует не менее 250 тысяч рабочих.

«Пролетарий»


Вся буржуазия во главе с партией кадетов приветствует изменника и предателя Корнилова и готова от всего сердца аплодировать тому, кто обагрит улицы Петрограда кровью рабочих и революционных солдат. Солдаты! Во имя революции — вперёд против генерала Корнилова! Рабочие! Дружными рядами оградите город революции от нападения буржуазной контрреволюции!

«Рабочий»


Начинается последний акт всероссийской трагедии. Ясно, что сила перешла в руки крайне левого элемента революции — так называемых большевиков. В руках их представителей нет ни одного министерского портфеля. Мало того, одержала победу идея коалиционного министерства. Однако для всякого спокойного и беспристрастного наблюдателя ясно, что фактически по всей линии торжествуют большевики.

«Московские ведомости»
berlin
Леонид Филатов: актёру иногда вредно быть умным

Во время своей болезни Леонид Филатов не прекращал заниматься телециклом «Чтобы помнили», который многие называют делом его жизни. Сегодня Филатов ждёт очередной операции и пока продолжает зависеть от переливания крови, которое ему надо делать через день. Это ограничивает его передвижения и не позволяет лично монтировать программу; все остальное — отбор материала, интервью с участниками, запись текста — он продолжает делать сам, вместе с неизменно верной ему командой. Недавно законченная пьеса «Любовь к трём апельсинам» — гомерически смешная сказка в стихах, написанная в самые тяжёлые дни, — готовится к постановке. В последние два года Филатов оказался, кажется, лауреатом всего, что только может предложить артисту современная Россия: он стал народным артистом, получил Государственную премию и «Триумф», удостоился «Тэффи». Его пятидесятилетие в Содружестве актёров Таганки собрало всех подлинно лучших, от Михалкова до Адабашьяна. Лавры никоим образом Филатова не изменили — он по-прежнему говорит то, что думает, и ни в каком конформизме не замечен. Ни курить, ни острить, ни писать не бросил.

— Лёня, чем вы сами объясняете такой водопад призов? Лично я думаю, что дело тут не только в болезни и в мужестве, с которым вы её переносили, в упрямстве, с которым делали программу... Что-то такое вы умудрились за эти годы продемонстрировать важное, что я сам затрудняюсь определить.

— Я уже говорил, когда благодарил за «Триумф», что мне видится тут некоторый перебор — примерно такой же, какой наблюдался в своё время после «Экипажа», когда меня — надеюсь, что иронически — назвали секс-символом. Лучше всего про это сказал Жванецкий: «Худой, злой, больной — но какова страна, таков и секс-символ». Я даже на пляже комплексовал раздеваться, а тут оказался в роли абсолютного супермена, в откровенной сцене, правда, сквозь рыбку — там был аквариум... Нечто подобное я чувствую и сейчас, и «Триумф» для меня почётен главным образом тем, что люди, перед которыми я преклонялся, чьи книги в буквальном смысле зачитывал в ашхабадской библиотеке, приняли меня в свой круг. Чем я заслужил такую честь — судить не мне, я и сейчас считаю её незаслуженной. Единственное, что я надеялся в эти годы доказать: можно быть в оппозиции к власти и не соглашаться с духом времени, не смыкаясь при этом с коммунистами. Сейчас, по-моему, уже ясно, что можно быть несогласным некоммунистом. Я могу сослаться на пример высоко чтимого мною Синявского, на отличного писателя Лимонова...

— Вы продолжаете дружить с Губенко?

— Разумеется. Политические убеждения моих друзей — последнее, что меня интересует. Что касается меня самого, в конце восьмидесятых я все чаще чувствовал раздражение. Я злился. Потом мне это надоело. Я понял, что злость неплодотворна. Надо работать. Сегодняшняя жизнь меня не столько раздражает, сколько печалит. Во всём, что у нас здесь произошло, есть свои плюсы: страшно расширился мир, появились новые возможности, вообще стало интереснее, стало виднее, кто чего стоит... Но это не значит, что меня устраивает власть, что я приветствую ситуацию, при которой большинство просто не помнит, кто такие Шукшин и Трифонов... «Чтобы помнили» — не только название программы, но и её смысл, её задача: мне было жаль, что огромный пласт культуры исчезает, будто его и не было. Судьба российского актёра особенно трагична — он становится любимцем страны на очень короткое время и после этого никого не интересует.

— Мне показалось, что причиной гибели почти всех ваших героев был алкоголь...

— Нет, почему же? Богатырев, блестящий актёр и невероятно одинокий человек, погиб от гипертонического криза да ещё «Скорая» что-то не то вколола... Шпаликов и Гулая погибли не потому, что пили, а потому, что время их задушило: они привыкли к другому воздуху, а в семидесятые задохнулись... Мой однокурсник Кайдановский тоже погиб совсем не от того, что пил, — у него была подспудная установка на саморастрату...

— Вы дружили?

— Дружили. Хотя это была трудная дружба, и человек он был трудный, но я восхищался им, глядел снизу-вверх. Кайдановский был человек невероятный — он мог виртуозно материться, болтать на бандитском жаргоне, а мог всю ночь говорить с тобой о литературе, о вещах, которых здесь не знал ни один специалист... В его бесстрашии было что-то необъяснимое: однажды, на четвёртом курсе Щукинского, мы вчетвером — он, Галкин, Качан и я — возвращались ночью через Марьину рощу. Неподалёку от Рижской к нам пристали шестеро, у них были ножи... В принципе вчетвером мы могли бы отмахаться, но против ножей — не знаю, как бы всё вышло. Кайдановский подошёл к тому, кто первым вынул нож, и голой рукой взялся за лезвие. Просто взялся. Кровь хлещет, а он держит. И что-то такое было в его лице, что они спасовали. Незадолго до смерти он зашёл ко мне в палату — сам лежал в той же больнице, в другом отделении — и с вечным своим вызовом, с этакой беспечностью сказал, что на курсе уже было несколько смертей и мы с ним скорее всего следующие. Он запросто говорил такие вещи и как будто не боялся смерти. Суди сам, легко ли было с ним общаться.

— К вопросу об «отмахаться»: я знаю, что хорошо дерётся Галкин, у него часто бывали такие роли, но у вас-то откуда этот навык?

— Что значит откуда? Из Ашхабада. Туда на зиму съезжалось ворьё со всего Союза, они любили тепло. Надо было учиться этому базару, их интонациям, надо было драться — тихий книжный мальчик там просто не выжил бы. Я потом пытался всё это сыграть в «Грачах», но так убедительно у меня все равно не получается. Змеиный такой шип: «Шо ты тянешь?»

— И все-таки: чем так уж трагична судьба актёра? Почему пьющий водопроводчик — это дурно, а пьющий актёр — нормально и почти героично? Вы, насколько я знаю, не так уж керосинили в своё время...

Read more...Collapse )

Беседа Дмитрия Быкова с Леонидом Филатовым // «Собеседник», №23, июнь 1990 года
berlin
Тихие радости господина Заурядова

Что ни говорите, господа, а Набоков был пророк. В сорок седьмом, страшно сказать, он с абсолютной точностью предсказал еле-еле зарождающийся, но вполне ощутимый дух эпохи, в которую мы въехали. Дух этот эквилизм, описанный в самом, пожалуй, жёстком и откровенном набоковском романе «Bend sinister» («Под знаком незаконнорожденных»). Телевидение — зеркало, в котором наряду с настоящим отражается и кусочек будущего, преподносит нам все доказательства его правоты. Цитирую по переводу Сергея Ильина:

«В это же самое время одна безобразно буржуазная газета печатала серию юмористических картинок, изображавших жизнь господина и госпожи Этермон (Заурядовых). С благоприличным юмором и с симпатией (...) серия следовала за г-ном Этермоном и его жёнушкой из гостиной на кухню и из сада в мансарду через все допустимые к упоминанию стадии их повседневного существования, которое... ничем не отличалось от бытования неандертальской четы... Молодая чета была счастлива — в рамках её герметического существования... поход в киношку, прибавка к жалованью, что-нибудь вкуснюсенькое на обед, — жизнь положительно набита этими и на эти похожими радостями»...

Я не продолжаю единственно из опасения перепутать набоковский текст с описаниями новых рекламных серий «Мост-банка» или «Торгограда», этого генерала армии товаров; и реклама, как всегда, лишь выражает в концентрированном виде то, что уже вызрело в недрах ток-шоу.

Именно они — в первую очередь «Мы», «Тема» и «Я сама» раньше остальных повернулись лицом к Простому Человеку, не просто дав ему слово, но подспудно провозглашая это слово последним, единственно верным. Ход вещей, как всегда, при ретроспективном взгляде оказывается безукоризненно логичен: страна устала от пертурбаций, пресытилась причудами ярких личностей, её воротит от светской хроники и криминального бомонда, — она полюбила обывателя. Господин и госпожа Этермон инспектируют старенькую «Победу», с бессмысленной дотошностью разбирая её на детальки, строят дачу, занимаются утренним бегом и ополаскивают из шланга торгоградовские ботинки, все остальное время посвящая размеренному труду на благо других этермонов.

Поразительно, что на этот же социальный слой ставят сегодня все предвыборные блоки, выходящие в эфир со своей рекламой, — впрочем, опыт рекламы социальной («Позвоните родителям» и иные образцы) давно подталкивал именно к такой ориентации. Разумеется, все пошло с Килибаева и его МММской серии, но какая пропасть лежит между Лёней Голубковым с его откровенной придурковатостью — и этермонами новой рекламы! Килибаев явственно издевался над своими ветроголовыми молодожёнами, обжёгшимися женщинами и лысыми подводниками; авторы социальных и торгоградовских рекламных роликов если и издеваются над собственной продукцией (не может же у них совершенно отсутствовать вкус!), то разве что в кулуарах. Мы, зрители, должны полюбить их персонажей. И полюбим, потому что тоскуем по ним.

Ностальгическая окраска большинства программ сегодняшнего телевидения уже не вызывает сомнений. Леонид Ярмольник в праздничном «L-клубе», посвящённом 78-й годовщине октябрьских беспорядков, вешает на сцену портрет Ильича, мило улыбающегося народу, — и народ тащится. И это естественно, ибо, думая о годовщине тех событий, мы вспоминаем не красный цвет бесконечных знамён и транспарантов (и уж подавно не цвет крови), а красный винегрет, красный хрен на студне, красное лицо соседа или коллеги, зашедшего с супругой на огонёк и судачащего о перспективах карьеры в родном НИИ. Гостьи программы «Я сама» привлекательны именно своей обыденностью, «Мужские и женские истории» Валерия Комиссарова примечательны именно любовью к их персонажам — типичным обывателям, чья типичность только подчёркивается некоторой необычностью сюжетов (вполне, впрочем, соответствующих советскому стереотипу застольной байки: а вот ещё моему тестю его доверь про шурина рассказывал...). Не только старые фильмы, но и старые телепрограммы-однодневки вызывают ностальгический спазм у любого зрителя, я до недавнего времени сам не был исключением. Пугает меня лишь перспектива, а о перспективе и Набоков, и история высказались со всей определённостью.

Отечественное телевидение не вытянуло буржуазности. Ибо, с его точки зрения, советский буржуа — это «новый русский», а что-нибудь отвратительнее, ей-богу, трудно себе представить. Навязать образ другого буржуа уже не получится: страна объелась негативными проявлениями буржуазности и изголодалась во всех других отношениях. Нужен работяга, семьянин, воплощение семейственных добродетелей. Набоковские анархисты и террористы «были бы ошарашены, узнав, что горстка юнцов поклоняется эквилизму в образе г-на Этермона». А ничего удивительного! Свобода приходит нагая, а рабство может одеться во что угодно. Сквозь дыры его одежды не обязательно просвечивает пролетарское происхождение. Идея равенства и угнетающе-унылой рабской монотонности может прийти в обличьи добропорядочного мещанина, полирующего свою «Победу» до полного одурения. Диктатура обывателя — ничем не лучший вариант диктатуры, ибо советский обыватель, нынешний положительный герой большинства телевизионных программ и всей рекламы, — прямой потомок пролетария, его наевшаяся модификация, с точно той же системой ценностей.

«Мы хотим тихих радостей жизни. Лучшее время дня — это когда придёшь после работы домой, расстегнёшь жилетку, включишь какую-нибудь лёгкую музыку и сядешь в любимое кресло, чтобы порадоваться шуткам в вечерней газете или побеседовать с жёнушкой насчёт соседей. Вот что мы понимаем под настоящей культурой... Как обстояли дела все эти годы? Все эти члены парламента и министры дули всё больше и больше шампанского и валяли шлюх всё толще и толще. И это они называют свободой!»

Кто это говорит? Зюганов? Апологеты Черномырдина? Хозяин «Победы» из рекламного ролика? Это «Bend sinister», вторая глава. Самое мягкое приглашение на казнь, какое только можно себе представить.
berlin
Леонид Филатов: «Между ненужностью и свободой»

После выздоровления от долгой и тяжёлой болезни — сначала инсульт, потом операция по пересадке почки,— один из знаменитейших русских актёров, звезда Таганки Леонид Филатов занимается только литературой и телевидением. Какое-то подобие второго дыхания позволило ему за три года написать три гомерически смешные комедии в стихах (все три изданы, две репетируются в Москве). Продолжается работа над телевизионным циклом «Чтобы помнили». Филатов мало изменился, довольно быстро вернул себе форму и только в суждениях стал мягче:

— Может быть, главный плюс возраста — а я вообще-то никогда не приветствовал приближения старости, меня с ума сводил бег времени,— в том, что раздражение вытесняется печалью. Раздражение мешает работать, печаль услаждает и возвышает.

— Лёня, вы очень долго олицетворяли для зрителя некий западный, сугубо городской типаж — поджарый, немногословный мужчина-волк, море баб, трезвый расчёт, владение оружием… Откуда это взялось?

— Взяться вроде бы действительно неоткуда, потому что родом я как раз с Востока, из Ашхабада. Но не забывай, что я — хоть и опоздал в шестидесятники — школу кончал всё-таки в шестидесятые, когда Запад был в моде, задавал манеры и круг чтения. В Ашхабад на зиму, как перелётные птицы, стягивались все знаменитейшие бандиты Союза. У них были специфические манеры — внешний лоск, непременные усики, манера мягко, лениво тянуть слова,— это, кстати, получалось довольно грозно, и я в «Грачах» попытался такого сыграть, но всё равно у них выходило ужаснее. В общем, это были такие советские герои вестерна, своего рода пижоны. Некоторое пижонство, кстати, вообще было в крови поколения. Оно пошло от аксёновских мальчиков, я в этом зла не вижу. Я помню, как зачитал в ашхабадской городской библиотеке сборник лирических отступлений из ненаписанной поэмы Вознесенского «Треугольная груша». С гордостью рассказал ему об этом, когда мне вручали незаслуженный, но чрезвычайно лестный «Триумф». В конце концов, мне эта книга была нужнее, чем ашхабадской библиотеке.

Поразительна была манера шестидесятников чувствовать себя за границей естественно — Евтушенко вообще, по собственному признанию, страдал от существования границ, и этот благородный космополитизм, над которым много издевались, очень потеснил советскую ксенофобию…

Я помню свою первую заграницу. Кстати, именно первая заграница (чаще всего социалистическая, а у кого-то просто Прибалтика) всегда оказывалась самой запоминающейся, потрясала сильней всего… У меня это была Прага, мы выехали туда с Таганкой накануне «пражской весны». Помню счастливый шок, какое-то непрерывное счастье. Больше всего я про них понял, когда увидел Влтаву, реку-ниточку, которая всё-таки взята в благородный гранит,— есть в этом какая-то гордость и вместе умиление.

Помню эти синие вечера, эти кабаки, кафе на площадях и в переулках, где все друг друга знают, сидят, запросто переговариваясь. Потрясение от сладкой горчицы. Холодное пиво, чёрный хлеб, шпикачки — и ощущение счастья, братства, раскованности удивительной… Это же ощущение — счастливое, а вовсе не подпольное, натужное, как было у нас в начале перестройки,— возникало от тогдашних чешских картин. Так что вступление танков ещё и потому была наша личная трагедия, что мы видели, какие они там счастливые и дружелюбные.

— Вы, насколько я знаю, за границей снимались довольно много?

— Не так много, но мне хватило. Был жуткий эпизод на одной картине моего друга Кости Худякова,— фильм получился не самый удачный,— когда мне в Германии единственный раз в жизни пришлось сесть за руль. Движение было значительно плотнее, чем в тогдашней Москве — так что ты легко себе представишь, что я чувствовал, впервые ведя машину без инструктора. Оператор снимает с заднего сиденья, высунувшись в окно. Паркуясь, я неудачно прижался к стене и чуть не снёс ему ухо. С тех пор загнать меня за руль не удавалось никому.

— Был ещё замечательный советско-колумбийский фильм «Избранные»…

Read more...Collapse )
berlin
Третья Мещанская, далее везде

Как и на прошлой неделе, интереснее всего работа канала «Культура» — как-то они там, в наши коснеющие времена, будут культуру понимать? Пока понимают странно. Зарядили серию «Жизнь замечательных людей», открыли её программой об академике Дмитрии Лихачёве, который по чистому совпадению является и куратором канала (понедельник, 3 ноября, 12:05). Хорошо ли так откровенно засахаривать немолодого человека, который уже просто в силу возраста и обстоятельств не может за себя постоять?

Зато прочие программы «Культуры» и отобранные каналом фильмы вдохновляют: в среду, 5 ноября (12:30), выйдет «Третья Мещанская» — сценарий Виктора Шкловского и Абрама Роома, последний и поставил эту удивительную картину о «любви втроём». Два героя гражданской войны делят девушку, которая уезжает от этого разврата, оставляя героев в объятиях друг друга. Самая умная, ироничная и тонкая русская картина двадцатых годов.

В воскресенье, 9 ноября, в 22:15, «Культура» покажет «Осеннюю сонату» — фильм томительный, говорящий о человеке ту болезненную правду, которую Бергман вообще обожает выкапывать на свет, помня, что враги человека — домашние его, но, кроме домашних, никому он толком не нужен.

Read more...Collapse )

// «Общая газета», 30 октября 1997 года

Москва, Фасбиндерплац

Все-таки даже культовые сериалы вроде «Семнадцати мгновений весны» или неизменного «Места встречи» у нас не показывали по двум телеканалам одновременно. Такой чести сподобился один Фасбиндер, чей двенадцатисерийный «БЕРЛИН, АЛЕКСАНДРПЛАТЦ» синхронно демонстрируется с четверга, 13 ноября, по каналу «Культура» (21:20) и по «31 каналу» (21:40). Никто не ставит под сомнение исключительную одарённость Фасбиндера, восхищаться которым мне не мешает ни его сексуальная ориентация, ни снобизм большинства его поклонников. Но чтоб такая бедность! Чтоб настолько нечего было показать! Чтоб довольно давняя, хотя и очень своевременная история немецкого межвоенного времени (действие происходит в тридцатых) демонстрировалась, как выступление генсека, по двум каналам одновременно!— в то время как большинства отечественных фильмов 1991–1995 годов никто не видел до сих пор… Это по-нашему, по-родному, по-абсурдному. Фасбиндера на нас нет.

Read more...Collapse )

// «Общая газета», 6 ноября 1997 года

Рассекая надвое

Ни один телеобозреватель не пройдёт мимо суперпремьеры канала «Россия» — фильма Ларса фон Триера «Рассекая волны» (суббота, 22 ноября, 22:50). Дико красивое кино явно проиграет на телеэкране, но такие прелести, как субъективная, нервная камера, рваный ритм, грандиозные пейзажи и дивная Эмили Уотсон, никуда не денутся. Участники недавней обширной дискуссии о фильме в «Искусстве кино», церковники и киноведы, резко разделились: одни уверяют, что Триер рассказывает историю истеричной блудницы, другие — что речь идёт о чуде в его истинном библейском смысле. Лично мне эта картина напоминает один из лучших американских фильмов шестидесятых годов — «Дочь Райана», красиво снятую историю о такой же славной девушке, сильной страсти и суровой общине, все — на фоне широкоэкранного моря; но «Рассекая…», конечно, экспрессивнее и как-то человечнее, интимнее, что ли. Видеть в фильме повод для теологических споров я решительно отказываюсь: без жертвы ничто не делается, и для понимания этой нехитрой истины не обязательно ни кино смотреть, ни в Бога веровать. Во всяком случае, Триер — единственный современный европейский режиссёр своего поколения (и уж точно единственный датский), который в будущем столетии попадёт в разряд классиков.

В среду, 19 ноября, «ТВ Центр», а ОРТ в субботу явят зрителю «Последний побег» Л.Менакера по сценарию знаменитого в будущем А.Галина (тогда, в восьмидесятом, далеко ещё было до «Сорри», «Плаща Казановы» и даже «Восточной трибуны»). Галин обладает феноменальным нюхом на главный, стержневой конфликт эпохи. Рядом с ним в этом смысле можно поставить, пожалуй, одного Миндадзе. Вот они и написали одновременно по сценарию о том, как зрелый и всеми уважаемый человек пытается перевоспитать трудного подростка. Дальше начинаются расхождения: в «Охоте на лис» Абдрашитова и Миндадзе и подросток, и его воспитатель оказываются изрядными свинтусами, у них даже фамилии сходны, и никакого взаимопонимания между благополучным пролетарием и неблагополучным юнцом быть не может. У Галина и мальчик (впоследствии любимец молодой режиссуры А. Серебряков) хороший, и фронтовик в исполнении М. Ульянова хороший, а все равно никто никого никогда не спасет. Мелодраму никто не отменял.

Read more...Collapse )

// «Общая газета», 13 ноября 1997 года
berlin
Время танцоров

Качканару не снести троих.

Не знаю, можно ли назвать «Время танцора» лучшим фильмом Абдрашитова и Миндадзе, но то, что они сняли самый правдивый русский фильм за последние пять лет, для меня несомненно. Причём гротеска и всякого рода фабульных несоответствий тут больше, чем во всех их предыдущих картинах, а вот поди ж ты, полное ощущение, что о времени сказано точное и честное слово. Время такое — танцорское. Кстати, ни сценарист, ни режиссёр на предварительных просмотрах не скрывали, что слово «танцор» в названии их картины вполне могло быть заменено на более грубое. Этому танцору всё время что-то мешает: ни сбыться, ни реализоваться, ни влюбиться, ни убить, ни спасти ему не дано, всё — мимо сада с песнями. Такому герою сейчас действительно везде дорога.

Абдрашитов, как всегда, берет чёткий, хорошо закрученный сюжет Миндадзе и превращает его в условное, притчеобразное повествование, в котором чем больше ляпов и недоговоренностей, тем больше похоже на современность. Чтобы сегодня сказать правду, надо рассказывать абсурдистскую сказку. Все издержки метода в конечном итоге работают на нужный эффект.

«Время танцора» так же призрачно, как зыбок был в своё время мир «Парада планет», но тем мужикам кровь из носу хотелось повоевать. А эти, все трое — родом из далёкого города Качканара (так зовут и танцорского коня) уже навоевались. У Миндадзе в сценарии были две истории: обе разомкнуты, финалы их трагичны и полуслучайны, как трагично и полуслучайно в этой картине всё происходящее. Один бывший качканарец на войне чувствовал себя очень хорошо. Он и кличку Фидель заработал явно не только бородой. Всю довоенную жизнь он вспоминает как сплошной серый поток, а из военного своего опыта помнит каждую минуточку. Сергей Гармаш играет его скупо и умно — волка играет, который как проснулся в тихом обывателе, весьма добром от природы, так и гложет его теперь изнутри, спать не даёт. Эта бессонница Фиделя — лейтмотив картины; и печать обречённости, лежащая на нём, видна с первых кадров. Не лучше чувствует себя в наступившей мирной жизни и второй качканарец, добродушный толстяк: он, пока воевал, полюбил девушку, а теперь к нему в побеждённый горный край жена приехала. И вот не может он ни без одной, ни без другой.

Жизнь страшно разомкнулась, в ней не работает ни один прежний закон, и любая попытка жить честно и серьёзно (по прежним понятиям) оборачивается либо гибелью, либо беспомощностью. Эти двое — толстый и бородатый — очень точно отыгрывают послевоенный синдром, когда ощущения победы в конечном итоге нет. Местное население — вот оно, рядом, и не исключено, что детям горцев и детям победителей придётся ещё друг в друга целиться. Почему воевали — понятно: не ради территорий, конечно, а для мужчинской самореализации. Эта самореализация свершилась, и жить по-старому категорически невозможно, не по мерке эти персонажи нормальной-то жизни. И сама жизнь начинает выглядеть подозрительно неоднозначной, страшно шаг ступить — ибо зрение героев, обострённое войной, позволяет им теперь видеть жуткую изнанку вещей. Качканарцы не выдерживают мирного быта. Качканару не снести троих, и об этом — первая история.

Вторая, на мой вкус, более киногенична, зато и более мелодраматична. Миндадзе обращается к очень острой коллизии: в дом, захваченный русскими, попадают бывшие его хозяева. Здесь, со второй половины картины, начинается динамичное повествование. Но и оно в конечном итоге уходит в никуда, в тупик — концовка опять случайна, могла быть другая. Важна безошибочно уловленная невозможность жизни на чужом месте. И на прежнем — тоже. Новых хозяев выталкивает сам воздух, теснят сами стены, оттого им и не спится. А старым хозяевам на руинах своей прежней жизни тоже делать нечего — все выгорело, и никакая любовь не вернёт им чувства семьи, дома, нормы. Органично себя в этой как бы жизни чувствует только Танцор, который толком не повоевал, никого не убил и вообще умеет только играть: носить казачье обмундирование, джигитовать на фоне стилизованного задника, напоминая фигуру с пачки «Казбека», плясать — короче, осуществлять некий набор фикций, как и требует того фиктивная жизнь. Невоевавший казак, несостоявшийся любовник, незадачливый убийца, сам случайно избежавший гибели,— вот человек, которому принадлежит поле битвы после победы. Его и уносит Качканар в издевательском финале, оставляя настоящих мужчин с ощущением подменённой жизни.

И вот в этой констатации фильм Абдрашитова и Миндадзе феноменально своевременен — тут даже и неважно, как ни кощунственно это звучит, проиграна или выиграна реальной Россией очередная кавказская война. В фильме её выиграли, в реальности — проиграли. Но и без неё количество навороченных за последнее время подмен, врак, преступлений перед собственной совестью таково, что концы с концами не сходятся, любовь уходит в песок и мирная жизнь принципиально не желает ладиться. На проклятом месте, на чужой крови, на самообмане и предательстве ни у одной истории не может быть начала, середины и конца. Миндадзе своим новым сценарием это доказал, но ему и Абдрашитову удалось сохранить на редкость обаятельную интонацию мужского разговора. И оттого картина о хаосе сама строго организована, подчинена чёткому музыкальному закону и выдержана (кроме пары-тройки малоудачных и коротких эпизодов) в едином ключе.

Абдрашитов и Миндадзе — классные танцоры.
berlin




Nikolai Rudensky (29.08.2019):

Дмитрий Львович Быков (у него сегодня на «Эхе» три часа подряд) мимоходом сообщает, что в Ветхом Завете почти отсутствуют такие мотивы, как юмор и влюбленность. С юмором там действительно небогато (хотя есть — например, «Неужели и Саул во пророках?»), а вот про влюбленность есть целая «Песнь песней». Или ее уже перевели в Новый Завет?


без комментариев



Nikolai Rudensky (30.08.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Довлатов — это все-таки культурный писатель, ученик Веры Пановой, литературным секретарем у нее работал. Он следовал ее традиции — и это хорошо. Другое дело, что преувеличивать его значение не надо... Такой славы, как у Довлатова, я не хочу, потому что это слава, на мой взгляд, дурного пошиба».

Вспоминается фельетон Ильфа и Петрова, в котором некий кинематографический мальчик беспокоится, как бы не вышло как у Чаплина, и слышит в ответ:

«Ты, мальчик, не бойся... как у Чаплина не выйдет. За это можно поручиться».


без комментариев



Nikolai Rudensky (30.08.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Серебряный век в Советском Союзе — это были 70-е годы, а место Блока тогда занимал Окуджава».

Кажется, в начале XX века как-то в стране было поживее, чем в 70-е годы. А пел стихи тогда не Блок, а Кузмин. На Кузмина Окуджава, конечно, не похож. Но и на Блока, по-моему, тоже.


из комментариев:

Sergey Smirnov: Стихи свои еще Игорь Северянин пел — его манеру Вертинский потом перенял.

Nikolai Rudensky: Но, кажется, только Кузмин пел под гитару.

Sergey Smirnov: Николай Руденский Это так.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский Михаил Кузмин пел под фортепьяно.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Я доверился Википедии: «Кузмин часто прибегал к музыкальному сопровождению, мелодекламировал (впрочем, негромко), что было тогда в большой моде, а иногда аккомпанировал себе на гитаре».

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский про гитару не встречал ни в одних мемуарах, надо Богомолова спросить.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков А у меня в памяти как раз была гитара — не помню откуда.



Nikolai Rudensky (30.08.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе» утверждает что герой набоковского «Дара» Годунов-Чердынцев намного менее симпатичен автору, чем Чернышевский. Ведь у Годунова-Чердынцева волосатая грудь, а такие персонажи у Набокова всегда отрицательные. Это стало бы окончательно ясно во втором томе «Дара», который, впрочем, остался ненаписанным.


без комментариев




ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:18 pm GMT.