?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
August 30th, 2019 
berlin


1 сентября 2019 года

Анонс номера от главного редактора

Этот номер мы делали вместе с компанией «Меркатор». Понятие «честь» интересует нас не меньше, чем их. Может, даже нас все остальное не так интересует. Может быть, все остальное — дым... Впрочем, «Дым» — это тема следующего номера.

<...>

Писатель Дмитрий Быков публикует в «Русском пионере» главу из нового романа, который он до того, как услышал от главного редактора «РП» тему номера, может, и не собирался писать. Может, и не соберется. Но тем более ценна эта глава несуществующего романа!

<...>


Честью по чести

Писатель Дмитрий Быков публикует в «Русском пионере» главу из нового романа, который он до того, как услышал от главного редактора «РП» тему номера [Честь], может, и не собирался писать. Может, и не соберётся. Но тем более ценна эта глава несуществующего романа!

[глава из романа «Камск»]

Сергей Свиридов третий час лишал девичьей чести Олю Разумову, лишал-лишал, да так и не лишил. Оля Разумова легко приехала к нему домой, легко осталась ночевать, легко пошла в постель, что даже несколько испугало Свиридова, и тут он упёрся в непрошибаемое сопротивление. Когда до известного момента всё идёт слишком легко, опытный человек настораживается. Свиридов был далеко ещё не в том возрасте, когда боишься согласия,— ему было двадцать семь, а Оле Разумовой восемнадцать. Он был бы, признаться, разочарован, если бы победа досталась таким лёгким образом, но сопротивляться два часа с лишним — это, согласитесь, чересчур. Не сказать, чтобы завтра предстояло вставать на работу, да и график у Свиридова был свободный, но разговор после — совсем не то, что разговоры до. Тогда уже можно расслабиться, почувствовать особого рода близость, позволить себе откровенность, наконец. Пока же Свиридов чувствовал себя незваным гостем в собственной постели и вынужден был беспрерывно острить, чтобы поддерживать Олю в состоянии хихиканья. Хихикающему человеку, как мы знаем, сопротивляться трудней. Она вернулась из душа в халатике, там висел халатик, и Свиридову было интересно, в трусах она или нет. Сам он лёг в трусах, как почти все мужчины делают в России, да и не только в России. Мопассан писал, что расставание с последним чехлом нашей мужественности всегда даётся непросто, ибо тогда уже обратного пути нет. Когда ложишься в трусах, как бы намекаешь, что трахаться необязательно, можно поболтать, пообжиматься, вообще ничто тебя ни к чему не обязывает. Но Оля Разумова, выключив свет, скользнула под одеяло и оказалась без трусов. Тогда Свиридов хотел было сразу освободиться от своих, но как-то это выглядело бы суетливо, и он решил сначала дойти до полной боеготовности, а заодно слегка завести и прохладную после душа Олю. Они были знакомы две недели, он чувствовал с ней удивительно полный контакт, она о многом догадывалась прежде, чем он успевал сказать, и была в его вкусе с точки зрения всяких традиционных добродетелей вроде груди правильного размера, не слишком маленькой, не слишком большой. Был в ней приятный цинизм, проявлявшийся в лёгком обсуждении вещей интимных. Она почти сразу призналась Свиридову, что сексуального опыта не имела. Свиридов испугался, что имеет дело с душевной или физической патологией, но ничего такого — «случай не представлялся». Училась она в педе на втором курсе, а в педе такое долгое воздержание почему-то встречается часто — возможно, из-за низкой самооценки, присущей студентам этого вуза в целом. Оля Разумова хорошо болтала по-французски, что и послужило поводом для знакомства — Свиридову её посоветовали как переводчицу в одном проекте. Вообще, Оля Разумова очень ему нравилась и вызывала приятное чувство неодиночества, которое в практике Свиридова было редкостью. С ней он чувствовал себя естественно и был свободен от необходимости постоянно искать тему: она и сама разговаривала много и хорошо, но не больше, чем надо. А особенно Свиридову нравилось, что целовалась она без лишних страстей, без лихорадочного ворочанья языком, без фальшивых покусываний — просто подставляла губы, да и всё. Лицо у неё при этом было серьёзное, даже печальное, как бы растерянное — вот, что же мне теперь со всем этим делать? Она легко звонила первой, её интересовало многое помимо собственной жизни — она расспрашивала его и слушала внимательно. Свиридов уже знал, что самое главное с девушкой — давать ей побольше говорить о себе, но с Олей Разумовой этот номер не проходил. Она говорила о себе без удовольствия. Свиридов знал о ней достаточно, в загадочность она не играла, но инициативы не проявляла. Однажды Свиридов видел, как его однокурсник соблазнял девочку хипповатого типа. Она рассказывала ему о своём творчестве, о своих литературных сказках, о первом творческом импульсе. Сказки были чудовищные, импульс, вероятно, не лучше, но бедный Петя терпел, поддакивал и расспрашивал. Ни за какой секс Свиридов не стал бы слушать такую ахинею, а девушке, судя по всему, и не надо было никакого секса — она была совершенно удовлетворена разговорами о своей прозе. Оля Разумова не любила разговаривать про себя.

— Ну чего?— сказала она, когда Свиридов начал целовать её прекрасную, не большую и не маленькую грудь.

— Поговорим типа?— сказал Свиридов.— Давай, конечно.

— Нет, почему поговорим. Но просто давай склоняй меня как-нибудь.

— А я что делаю?

— Ты не склоняешь.

— Оля, Олю, Олей,— просклонял Свиридов.— Об Оле. Оля!

— Очень мило,— сказала она.

— Я готов и проспрягать как-нибудь. Сопрягать.

— Сопрягать успеется. Ты мне должен как-нибудь дать понять, что тебе это очень нужно.

— А ты не понимаешь?— и Свиридов потёрся об её колено.

— Не совсем. Ты как-то мне объясни, что я тебе нужна.

Read more...Collapse )
berlin
Последнее искушение Киселёва и Малашенко

Телекомпания «НТВ» сняла-таки с эфира «Последнее — искушение Христа» (фильм был обещан в ночь с 30 на 31 мая).

Напомню вкратце эту бурную историю, первый раунд которой уже освещался в прессе достаточно подробно. Сначала «НТВ» предполагало показать шедевр Скорсезе в пасхальную ночь. Митрополит Кирилл, ответствующий перед Господом за связи Московской патриархии с прессой, написал начальству телекомпании письмо с рекомендацией не показывать спорную картину — именно на Пасху. Последовали звонки на канал от неких загадочных верующих, которые также не советовали демонстрировать фильм в святую ночь. Что это за верующие, я представить затрудняюсь: во-первых, в пасхальную ночь все истово верующие должны быть во храме, а не у телевизоров. Во-вторых, государство у нас, сколько я помню, отделено от церкви (а НТВ — тем более). И, наконец, знакомство с фильмом Скорсезе предполагает некоторый интеллектуальный уровень: на кассетах его так просто не достанешь, это не «Терминатор». Люди такого уровня могли бы и понять, что фильм Скорсезе по сути своей истинно христианский. Насколько он канонический — судить не мне, но огненная правда христианства, в особенности раннего, молодого, борющегося, тут явлена куда ярче, чем в «Евангелии от Матфея» Пазолини. Христос в фильме проходит через последнее искушение: не властью, не славой, не любовью, но тихой частной жизнью, освобождением от своего невыносимого бремени. Можно сойти с креста и тихо, праведно жить до глубокой старости. Но именно это и значит погубить учение, лишить его будущего. Ибо без великой искупительной жертвы, без Поступка никакое учение не победит и мир не спасётся. Так этот фильм понимают все, кто что-нибудь понимает в кино.

Тем более что фильм-то ещё смягчён по сравнению с романом: у Казанцакиса Христос так и умирает старым, никто ему не верит, когда он кричит, что был когда-то Мессией,— а у Скорсезе он, тоже старый, тоже умирающий, молит Господа вернуть его на крест и умирает на кресте со словами «Я совершил». Вполне можно понять этот финал в каноническом смысле: всё, что привиделось Христу,— спасение, тихая жизнь, семья, старость,— было только предсмертным бредом, наваждением. И он, совершенный, в последний свой миг, терпя непредставимые муки, отверг соблазн жизни.

Снимать фильм с эфира накануне Пасхи у НТВ были некоторые, хоть и весьма шаткие основания: Госдума прослышала о конфликте и не преминула наехать на ненавистную ей телекомпанию. Некто Зоркальцев, член фракции КПРФ, председатель думского комитета по религиозным и общественным организациям, стал требовать лишения НТВ лицензии, предлагал даже, говорят, вызвать в Госдуму Скорсезе… Чудны дела твои, Господи! НТВ, однако, не захотело «оскорблять чувства верующих». Странные верующие, чувства которых оскорбляет только хорошее кино, а скажем, не вид молящегося чиновничества… Картину с эфира сняли и пообещали показать месяц спустя, когда страсти улягутся.

Фильм поставили в эфир на 30 мая. Недели аж за три до этого газета «Завтра» опубликовала письмо академика Шафаревича, главного нашего эксперта по делам национальностей и, как выяснилось, по творчеству Скорсезе вдобавок, фильма он не видел, это торчит из текста — не спрячешь. Но ему кажется, что показ этого фильма — последнее искушение России. Если мы разрешим это кино показать, значит, совсем нам хана. Лично мне кажется, что Россия всё-таки не Иран, чтобы преследовать за неканонические версии священной истории. Но на эскапады Шафаревича лично я давно махнул рукой: страшнее оказался пикет у Останкина 30 мая, когда стайка маргиналов человек на пятьдесят потребовала категорического запрета на спорную картину. Они орали и бесились, как толпа на Голгофе в самой страшной сцене фильма Скорсезе. Одновременно Госдума возобновила сбор подписей за лишение НТВ пресловутой лицензии. И после короткого совещания с Игорем Малашенко Евгений Киселёв отменил показ.

Эта «тщетная предосторожность» имеет свои плюсы и минусы. Несомненный плюс — то, что мы утрачиваем иллюзии относительно компании, слывущей символом свободы и храбрости. Увы, но НТВ постепенно перестаёт быть тем оплотом правды и бескомпромиссности, каким было на заре своей истории. Евгений Киселёв наглядно продемонстрировал, чем конформист отличается от диссидента. Диссидента при всех его неоспоримых недостатках, зашоренности, идеализме и упёртости чёрта с два обломаешь, даже если его обламывает государство. Киселёв же с Малашенко отступили не перед гигантской государственной машиной, а перед малообразованными кликушами. Им показалось целесообразным «не дразнить гусей»: они забыли, что гуси эти никакого Рима не спасали и Россию тоже не спасут. Минусы же означенного решения довольно очевидны: второй раз подряд создан опаснейший прецедент.

На форуме русской интеллигенции (сказать ли, где я видел такую интеллигенцию?) самозванцы погромного вида, не могущие выговорить «Скорсезе», устроили торжественные похороны телевизора и снова начали собирать подписи за лишение НТВ лицензии. Самое интересное, что в издевательской похоронной процессии шёл православный священник. Которому по идее не только собственная совесть, но и само православное сознание должны бы подсказать, что издеваться над церемонией похорон — грех непрощаемый.

Не говорю уж о том, что обсуждать фильм Скорсезе имеет смысл лишь после его широкого показа. И не ловлю на слове Г.Зюганова, заявившего в телевизор, что картина проклята католической церковью. Я не припомню специальной буллы Ватикана на сей предмет, как не припомню и запрета на показ фильма где бы то ни было. На Западе церковники давно не вмешиваются в дела государства и искусства. У нас же церковь, по всей видимости, решила взять на себя функцию идеологического надсмотрщика. Вместо ЦК КПСС.
berlin
Нельзя быть живым и невиноватым

Наум Ним «Оставь надежду или душу» // Москва: «Совершенно секретно», 1997, твёрдый переплёт, 265 стр., тираж: 5.000 экз., ISBN: 5-85275-147-2

Даря свою книгу, Наум Ним обычно советует её не читать. И правильно делает. Прочитав когда-то в «Знамени» его повесть «До петушиного крика» (она вошла в книгу), я три дня не мог толком ни есть, ни спать. Так же реагируют нормальные люди и на «Звезду светлую и утреннюю», опубликованную когда-то в «Континенте», потом отдельным изданием в Германии, а теперь вот увидевшую свет под твёрдой обложкой на родине автора.

Думаю, Ним написал самую страшную книгу на русском языке за последние лет двадцать, после Шаламова. Но Шаламов сух, телеграфен, весь выморожен. А Ним, начинавший со стихов, экспрессивен и изобразителен, не чуждается откровенного натурализма, и читателю особенно тяжело потому, что никто от всего описанного не застрахован. Такой тюремный и лагерный ад вставал только со страниц габышевского «Одляна» — книги, о которой (по причине именно этой ужасности) предпочитают сегодня не вспоминать. Не думаю, что и Ним прославится, хотя пишет он отлично. Но не тянет обсуждать чисто художественные достоинства этой прозы, в достаточной степени бесспорные, когда налицо куда более спорный и интересный тезис самого Нима, вынесенный в название книги: надо расставаться либо с надеждой, либо с душой, то есть выбор прост — честь или смерть.

Ним рекомендует всегда выбирать смерть, иначе, доказывает он, крошечная уступка своему животному страху немедленно затащит человека в бездну предательства. Такая бескомпромиссность в повседневной жизни невыносима, но в экстремальных обстоятельствах — единственно возможна. Это столкновение понятной человеческой слабости и абсолютно неразрешимой ситуации проходит через все тексты Нима. Но особенно внятно оно было описано в так и не опубликованной до сих пор повести «Порывами до сильного», где Ним перенёс евангельский сюжет в декорации современной зоны. Там он убедительнее всего обосновал свой истинно христианский выбор: если нельзя по-своему, надо — никак. То есть опять-таки следует выбирать смерть. Когда-то с такой же жесткостью это формулировал его земляк Василь Быков в повестях 70-х годов.

Однако за верность себе не будет ни славы, ни снисхождения. Поступать так, а не иначе, по Ниму, следует только потому, что альтернатива ещё хуже. В общем, надежды никакой, гарантов тоже, и читатель этой небольшой — на десять издательских листов — книжки чувствует себя ввергнутым в полноценную преисподнюю. Менее всего эту книгу можно трактовать как протест против бесчеловечных условий содержания в советских (российских) лагерях и тюрьмах. Это в ней тоже есть. Но не в протесте дело, а в той предельной ситуации, которую сиделец, диссидент и правозащитник Ним взял из своего опыта. Тема его — общая вина, отсутствие невиноватых. В принципе, жить с таким мироощущением нельзя. В мировой литературе его, на мой взгляд, отчётливее, честнее всех сформулировал великий поляк Тадеуш Боровский. В России его лучше всего знают по рассказу «У нас в Аушвице» и фильму Анджея Вайды «Пейзаж после битвы». Боровский работал в «Канаде» — так почему-то называлась команда, которая в Освенциме-Аушвице встречала вновь прибывших и потом сортировала их вещи. Он писал буднично, просто и оттого ещё более страшно. Он выжил и покончил с собой через три года после окончания войны, двадцати восьми лет от роду. Не мог мирный человек вынести той памяти, с которой спокойно жил ожесточившийся узник. Как с беспощадностью сказал другой отличный писатель, Александр Житинский: «Невозможно быть живым и невиноватым». Но Житинский на этом основании всех оправдывал, а Боровский — нет, он ненавидел себя за то, что выжил. И погиб в самый благополучный свой год.

Книга Нима — энциклопедия приёмов, с помощью которых ломают человека. Она же обучает гипотетического узника простейшим приёмам самозащиты, точному знанию закона, основным методам противостояния следователям и тюремной администрации. В «Звезде светлой и утренней» примечателен длиннейший диалог лагерника-антисоветчика с прокурором, и в диалоге этом есть чему поучиться. Тут и весёлый цинизм, и хамство в рамках закона, и тысяча полезных буквоедских мелочей, которыми можно сбить спесь с неуязвимого, казалось бы, карателя. Поэтому читать повести Нима ещё и как памятку в принципе нужно всем, кроме отъявленных коррупционеров и самых беспринципных подонков: им у нас, по обыкновению, ничего не грозит. Но уж больно тяжело всё это читать. Так что солидаризируюсь с автором и людям со слабыми нервами — не советую. Да и остальным, наверное, ни к чему. Но уже по этим двум повестям потомки наши поймут, что в последнее десятилетие ХХ века в России были настоящие люди и настоящая проза.
berlin
Продолжение торжественной порки

Именно так, если помните, называлась последняя, неоконченная часть романа Гашека о Швейке. Как все истинные шедевры, книга дописывается самой жизнью. Торжественная порка кабинета министров, назначенная было на 1 декабря, отложена. Однако от намерения выслушать отчёт правительства и публично отреагировать Ельцин не отказался. Причём ожидать, что за неделю он смягчится, нет пока никаких оснований: президент в радиообращении всей стране пообещал именно порку, в противном случае все мероприятие теряет смысл. Кое-кто, заверил Ельцин, расстанется с креслом. Аттракцион готовится хоть и привычный, но с размахом: обещаны не только банальные обезглавливания, но также четвертования, колесования и пара показательных аутодафе с последующим развеиванием праха. Почему Ельцин перенёс отчёт правительства, который впервые в российской истории будет проходить на глазах у всего населения,— на самом деле вопрос второстепенный. Один екатеринбуржец, работавший с Ельциным ещё в его прорабский период, рассказывал мне: вполне в ельцинском стиле было дать на аврал одну ночь. Или на крайняк два дня. Но чтоб за это время с надсадой, надрывом и пупочной грыжей достроили дом (дорогу, силосную башню etc.).

Ельцин, отлично зная психологию своего народа, понимает, что работа в авральных условиях бодрит, возрождает артельный дух, повышает самоуважение, а главное — отрезает всякие пути к отступлению. Так что вполне в его стиле предоставить правительству неделю для выплаты задолженностей, которые в соответствии с русской традицией не выплатить нельзя, а выплатить невозможно. Гораздо интереснее другое: зачем Ельцину вообще нужна эта торжественная порка на глазах у всей страны? Позволим себе расширить вопрос: почему к подобным мероприятиям так склонны авторитарные личности? Например, Юрий Лужков очень любит публичные заседания правительства Москвы. Причём такие, на которых он обязательно кого-то разносит. Да ещё и цитаты из этих разносов публикуются «Неделей». Публичная казнь вообще есть первейший признак автократии. Вроде бы разгул демократии: телезритель допущен в святая святых, в коридоры власти, голову отделят от тела у нас на глазах! Но отчего-то этот демократизм явственно припахивает средневековьем — в чём тут дело?

Казалось бы, с какой стороны ни погляди, мероприятие выходит бесполезным. Ельцин однажды уже учинил публичную расправу над директором погранслужбы Николаевым (за Первомайское) — ну, и каковы результаты? Николаев оказался кругом невинен, а разнос забыли. Будь Ельцин в плохой форме, публичная казнь правительства имела бы смысл просто как демонстрация неувядаемой способности президента к наведению порядка кулачным методом. Но Ельцин, слава Богу, здоров и дееспособен, а также очень хорошо понимает, что к чему (это вполне доказано замечательным публичным монологом «Чубайса я вам не отдам»). Так что и эта цель не работает.

Наконец, в нынешних условиях принародное ввержение какого-либо министра или самого премьера в опалу только повышает популярность последнего. Ельцин должен помнить это не только по своему опыту, но и по опыту Коржакова, книга которого отнюдь не вызвала того всенародного негодования, которое спровоцировало «писательское дело».

В чём же смысл? Может, в том, что президент решил потрафить народной любви к публичным казням? Вспоминаю родную воинскую часть, командир которой обожал разнести офицера перед строем солдат. Офицеру это иногда только прибавляло популярности, но сам процесс разноса строй всё равно наблюдал с восторгом. Рабским, смею заметить, но оттого особенно сильным.

В том-то и дело, что рабу необходимо зрелище чужого унижения. Именно это (а не безграмотность или нищета) отличает раба от свободного человека. Рабом, смею сформулировать, называется существо, которое испытывает наслаждение при виде чужого позора. Потом это существо начинает даже сострадать, но в самый момент разжалования, разноса или расстрела оно испытывает восторг, в котором не признается даже себе и который всё-таки явственно читается на его лице.

Страна поставлена в последнее время в ситуацию тяжёлого выбора. Хотите посмотреть на счета Чубайса? А на его трусы? А послушать, как будут пороть его команду,— не желаете? А редкое зрелище — разъярённый начальник — не угодно ли? Очень рекомендуем! Здорово повышает самооценку: вот, не на меня одного орёт багровое ничтожество, вознесённое судьбой надо мною! У людей побогаче и позначительнее тоже случаются аналогичные проколы.

Счастье у раба одно: увидеть, как бьют надсмотрщика. Так что Борис Николаевич лишний раз подтвердил своё уникальное политическое чутье: пока страна ещё только-только осознает, что вернулась в рабское состояние, он уже понял и обеспечил нас соответствующими развлечениями. Прагматический эффект их ничтожен (не появятся же деньги от очередной ротации в правительстве), зато зрелищность — что надо. Если президент не может заставить уважать себя как политика, он всё же способен внушить любовь к себе как шоумену.

Даже в семидесятые власть, при всей её тоталитарности, не устраивала народу таких развлекух. Политбюро, будучи помесью ареопага с музеем восковых фигур, пыталось сохранить иллюзию солидного коллективного органа монолитной власти. Разборки происходили за закрытыми дверями. Раб оставался рабом, но ему этого не говорили.

Сегодня — сказали.

Ждите восьмого декабря, господа! Помните «Золотой ключик»? «Почтеннейшая публика! Сейчас на ваших глазах я получу тридцать три подзатыльника!» Визг, хохот, бурные аплодисменты, переходящие в овацию, психопатию и фейерверк.
berlin
Народу дали красную дату

впечатление скептика

Я совершенно спокоен. Я счастлив. Мой город — лучший город на Земле. Наша древняя столица. Истинная ценность России. Все мы очень разные, но Москва у нас одна. Как много в этом звуке. И врагу никогда не добиться, чтобы стало мало в этом звуке.

Лужков очень много делает для Москвы. Много делает для Москвы. Делает для Москвы.

Недавно прекрасный мой приятель, поэт и программист Александр Левин заметил: «Какое счастье! У народа опять появилась Дата, к которой. Неважно что: достроить Манежную, возвести бронзового, расчистить пыльное. Но сделать. Но к дате. Иначе невозможно, потому что дата придаёт смысл. Ты ведь и сам, говорю я себе, не можешь написать нормальный текст, если тебе не скажут, к какому числу его сдать… Народу нужен праздник. Народ нуждается в торжестве. Если у него не будет праздника, а все будут только говорить, как все ужасно, у него пропадёт всякое желание жить, и будет так, как было в последние пять лет. Ты этого хочешь? Нет, не хочу. Нет, уже совсем не хочу.

А может быть, это новый путь? Тот, что при Рузвельте? И ты со своей неприязнью к шествиям похож на человека, который в начале рузвельтовских спасительных реформ ностальгирует по временам Великой Депрессии? Якобы потому, что это было честное время и каждый был предоставлен сам себе и жил в экзистенциальной ситуации, без гипнозов? Но это выдерживают единицы. Голый человек на голой земле — это нормально, но голая страна на голой земле — это разруха. И потому сейчас пора повернуться к ценностям, которые могли бы объединять людей. Не шовинистическим, Боже упаси. Ведь город — это точка встречи меня и государства. Это компромисс между моим частным и чужим общественным. А ликующие краснолицые люди, которые перестали понимать шутки,— это нормально. Это нормально. Это нормально.

Ведь и в августе девяносто первого, в ту третью ночь, когда уже арестовали ГКЧП,— разве не то же ликование испытывала толпа? И разве не то же отвращение пришло на смену твоей эйфории, оттого что твоя идея вдруг стала общей? А теперь твоя память стала общей. И ты просто ревнуешь. Ты просто ревнуешь. Ты просто ревнуешь.

Что идея, брошенная в массы, как и девка, брошенная в полк, забудь. Человек, сказавший это, давно живёт не в Москве.

Убеждай себя. Привыкай, что страна и ты — разные. И то, что нужно тебе, губительно для страны. Ведь никто не мешает тебе тихо петь свои тайные песни о явном, пока вся страна со слезами на глазах, с сединою на висках поёт старые песни о главном!

Вот здесь стоп.

Вот здесь я бы почти успокоился, если бы не знал, что всякая моя ломка собственной психологии во имя великой цели всегда оборачивалась ошибкой, подлостью, изменой себе самому. Это пока меня никто не заставляет петь со всеми. Но, увы, остановок на этом пути не бывает. Придёт время — заставят.

Нет, не заставят. Нет, не заставят. Я живу в свободной стране. И День города никак не посягает на мою свободу. И мне хорошо. Совсем хорошо. Сейчас будет просто отлично.

Видишь, как ликует твой ребёнок, глядя на разноцветные, что называется, огни салюта, расцветающие над Москвой? Будьте, как дети, и войдёте в царствие небесное. Гуляй, Москва! Да здравствует всенародный праздник с конной милицией, ликующей толпой и тотальной пропагандой! Так надо. Так надо. Так надо. Нет города, кроме Москвы, и Лужков — мэр её.

Повторять трижды в день перед едой. И после еды. И при виде еды, в порядке благодарности.

И подействует. Ведь на всех действует? А ты чем хуже? Три-четыре. Я счастлив. Я совершенно спокоен. Как много в этом звуке.
berlin
Стильны — как смерть

Последние годы вытолкнули наверх множество относительно молодых («в окрестности сорока») людей, которые быстро приобрели влияние в общественно-политической, экономической и артистической жизни страны: в правительстве Чубайс и Немцов, в Думе Явлинский и Гайдар, в банковском деле Ходорковский и Виноградов, в СМИ Сванидзе и Эрнст, в литературе Сорокин и Гандлевский. От того, что представляют собой они и их ровесники, в России зависит очень многое. Отсюда вопросы нашей анкеты:

Можно ли назвать эту генерацию «поколением»?

Что у этих людей общего и что отличает их от тех, кто моложе, и тех, кто старше?

В чем их достоинства и недостатки?

Соответствуют ли они задачам, которые предстоит решать России в XXI веке?

Жизнь моя сложилась так, что почти со всеми поколениями я уже успел перессориться. Виновата, видимо, моя принципиальная неспособность уживаться с любыми общностями — национальными, возрастными, этническими и пр. С личностями оно как-то комфортнее. Так что одиночки из поколения тридцатилетних — поэт и бард Михаил Щербаков, прозаик Виктор Пелевин, телережиссер и журналист Дмитрий Захаров — мне заведомо интереснее людей, олицетворяющих эту генерацию, при всем уважении к олицетворителям. Чтобы олицетворять, тоже надо что-то собою представлять.

И вместе с тем, пожалуй, наибольшую симпатию вызывают у меня люди чуть постарше — сорокалетние и даже пятидесятилетние, попавшие в интервал между Чубайсом и шестидесятниками. Я говорю о Миндадзе и Абдрашитове, Олеге Ковалове, Вл.Новикове и А.Мелихове,— называю кинематографистов и литераторов, поскольку в политике эта генерация как раз представлена меньше. Сейчас объясню, почему. Грань между поколениями, скажем, Эрнста и Ковалова, достаточно условна (чисто возрастного параметра не беру), но разница заключается в том, что любимые мною сорока- и пятидесятилетние формировались в года глухие и сравнительно безнадёжные, в начале семидесятых, и у них есть то, что Андрей Шемякин так горько назвал «опытом несуществования». То есть экзистенциальный опыт в химически чистом виде. Без установки на успех, с некоторым даже отвращением к успеху (которое так просто принять за зависть). С непременным стремлением докопаться до глубин, в том числе и до глубин собственной слабости и мерзости. В поэзии выразителем этих тенденций стал Чухонцев, в прозе — отчасти Маканин, в политике — превосходный знаток и переводчик французских экзистенциалистов Валерия Новодворская. Все, кто в силу ранней зрелости успел сформироваться в семидесятые, ставят корпоративные интересы выше личных, но этические нормы полагают выше корпоративных. Словом, долгое время пребывая в тылу врага, эти люди идеально подходят для того, чтобы с ними ходить в разведку. Хотя бы потому, что не очень дорожат жизнью обстоятельства сложились так, что им нечем было дорожить.

Вот с шестидесятниками я бы в разведку ходил очень избирательно. Некоторые из них, вынужденные долго «ячествовать», чтобы бороться с тотальным «мычеством» сталинизма, непременно закричали бы в тылу: «Эй, все ко мне! Я в разве-е-едке!». Какая тут разведка, ежели иной шестидесятник ничего не делает, если нет шанса на этом засветиться! Говорю это без всякого сарказма, с горечью, потому что именно к шестидесятникам я ближе всего по менталитету, я их нежно люблю и их отеческой помощи обязан большинством своих успехов. Просто эти люди не рождены для существования в подполье: они там гибли, как Шпаликов. А я так устроен, что всех в глубине души поверяю гипотетической экстремальной ситуацией.

Read more...Collapse )
berlin
Прощание с матёрым

Александр Абдулов наконец вне критики.

Александр Абдулов теперь неприкасаем. Но не потому, что все такого высокого мнения о нём. Просто исчезла возможность диалога. Себе дороже.

Своим отношением к прессе Абдулов известен ещё с тех пор, когда Дарья Асламова рассказала о своём с ним беглом романе. Александр Гаврилович отреагировал тогда с пугающей чрезмерностью — потребовал лицензии на отстрел журналистов. На записи «Темы» 14 октября, в Останкине, он высказался проще: лицензии на отстрел ему уже не надо, а надо — бить. Он недавно и ударил Отара Кушанашвили — за неуважительное высказывание.

Можно понять претензии Абдулова к современной прессе — на девяносто процентов жёлтой, некомпетентной, наглой. Гораздо печальнее другое: сегодняшний Абдулов любую критику в свой адрес воспринимает агрессивно и нетерпимо. Он уже не разделяет себя-человека и себя-актёра, воспринимая любой упрёк в адрес своего фильма или спектакля как личное оскорбление. А ведь больше половины нынешних ролей Абдулова (беру прежде всего кинематограф) ниже критики, поэтому и перешли в компетенцию жёлтой прессы, которая подменяет разбор картины отчётом о количестве выпитого на её презентации.

В начале своей карьеры Александр Абдулов был славным представителем племени советских героев-любовников (имею в виду амплуа, а то Александр Гаврилович и здесь усмотрит намёк). Героями-любовниками побывали и Козаков, и Лановой, и Тихонов. Эти персонажи, как правило, знают, чего хотят, и уверенно этого добиваются. Им тоже присущи подростковые комплексы, метания, сомнения, но они их в конце концов побеждают, оставаясь в зрительском сознании как люди поступка. «Мужчинский мужчина» — так определил абдуловского героя Валерий Тодоровский в сценарии «Над тёмной водой». Издержки этого образа сам Абдулов блистательно выявил в «Доме, который построил Свифт», сыграв упёртого, но ещё воспитуемого доктора из Ноттингемшира. А вот попытка приписать такому герою интеллигентность в экранизации шварцевского «Дракона» не удалась. Именно этот фильм и обозначил начало актёрского кризиса Абдулова, хотя кризис-то был не только абдуловский, но и захаровский. Да и чего уж там — кризис эпохи вообще. Ведь Ланцелот может убить Дракона лишь ценой отказа от всех тех милых интеллигентских штучек, которые отчасти примиряют его с автором и другими мирными горожанами. Ланцелот же, убивший Дракона, уже для диалога не годится. Абдулов мог бы это сыграть, но он это продемонстрировал: совсем другое дело, но и на том спасибо. На крупных планах актёра становилось ясно, почему Ланцелот стопроцентно проигрывает многоликому Янковскому. Именно в «Драконе» обозначился потолок возможностей Абдулова: он не смог шагнуть за пределы типажа, для большинства зрителей так и оставшись Юношей-Медведем из замечательного «Обыкновенного чуда» — чистым, нерассуждающим, прямолинейным.

Между тем шанс измениться, копнуть глубже был у Абдулова однажды — в недооценённой картине Балаяна «Храни меня, мой талисман» (1984), где за девочку-женщину в исполнении Друбич боролись бедный интеллигент и настоящий муж-ж-жчина. Там Абдулову опять предстояла дуэль с Янковским, причём вполне буквальная, но на этот раз именно Абдулов воплощал силу и зло — зло умелое, деятельное, уверенное в себе. Однако Янковский, пластичный, многообразный, не боящийся юродства, опять начисто его переиграл. Вот тогда-то маска самоуверенного, но туповатого «мужчинского мужчины&raquo; начала постепенно прирастать к лицу Абдулова. Талисман его больше не хранил.

Read more...Collapse )
berlin
Евгений Евтушенкорубрика «Человек-легенда»

Великий Евтушенко

Евгений Евтушенко имел действительно необъятную и беспрецедентную славу. Что сделаешь, он был самым известным из числа сверстников. Фрукт — яблоко, поэт — Евтушенко (кроме тех, для которых главным поэтом был Асадов, но это уже другая прослойка).

«Делил мир с Вознесенским»

О Евтушенко написано уже столько — и вполне серьёзно, — что сейчас хочется вспоминать о нём байки, потому что их много и они весёлые. Часть из них он распространял о себе сам. Человека вообще отлично характеризует то, какие анекдоты о нём рассказывают. О Евтушенко рассказывают беззлобные, даже одобрительные, и в основном они касаются его мании величия.

Вот, значит, однажды — об этом сам Аксёнов рассказывал в лекции вашингтонским студентам — идёт Аксёнов от Евтушенко домой, они ещё не были в своей окончательной ссоре, которая их развела в начале семидесятых («Я тогда ещё не понимал всю меру двуличия этого человека», — рассказывал В.А.). В Переделкино было дело. И вдруг понимает, что забыл шапку. Хочет вернуться за шапкой — и встречает Вознесенского. «Ты куда?» — «К Евтушенко». — «Пойдём вместе! Мне давно надо к нему сходить, поговорить, а то что это мы всё в ссоре… Сам заходить не хочу, а тут получится — я тебя встретил и вместе с тобой зашёл». Пошли. Входят — а Евтушенко сидит в золотистом халате, как на троне, и ему делают педикюр! Он очень смутился и говорит: «Ну, это одна из немногих слабостей, которые я могу себе позволить». Но Вознесенский этого не вынес. Он шёл мириться, а тут педикюр! Нет, такой роскоши, такой утончённости уже нельзя перенести — он был посрамлён и сбежал.

Тот же Аксёнов в тех же лекциях рассказывал, как Евтушенко с Вознесенским припоминали друг другу критические отзывы — ты, мол, в интервью американцам меня так-то поддел, а ты французам меня так-то назвал, — и понял, что присутствует при неформальном разделе земного шара. Два русских поэта, две витрины отечественной культуры, которым почти все дозволено, — делят сферы влияния. Смех смехом, а так оно и было, и в нобелевских раскладах их кандидатуры регулярно рассматривались. Вознесенский не шутя говорил, что очень обиделся на свою Госпремию — она его лишила Нобеля, от которого он был в полушаге.

Вечное ячество — ответ на коллективное мычество

Эпиграммы его бывали точны и обидны. Вот — Долматовскому: «Я Евгений, ты Евгений. Я не гений, ты не гений, я говно, и ты говно, я — недавно, ты — давно». Приписывалось это, впрочем, и Долматовскому, но как-то не похоже. А Евтушенко — мог, кто бы сомневался.

А тоже вот, Волгин рассказывал: Евтушенко вообще любил покровительственно дружить с молодёжью, берет Волгина с собой в такси и спрашивает таксиста: «Слыхал ты про поэта Евтушенко? Это он!» — и на Волгина показывает, типа устроил ему минуту славы. А таксист вдруг отвечает: «Нет, не слыхал». Волгин угрюмо говорит: «И правильно, говно пишу».

Я, правда, не уверен, что это было именно с Волгиным, но он намекал, что с ним.

Или вот, но это уж точно анекдот. Евтушенко встречает собрата перу, сказывает: «Я вот из Аргентины только что, потом ненадолго в Париж, вечер у меня там, потом в Токио, там выходит книга… Но, впрочем, старик, что мы всё обо мне да обо мне? Скажи, как тебе мой новый сборник?»

И про это он знал — про вечное своё ячество. И сам над ним шутил: это ведь был ответ на коллективное мычество. Все в коллективе, ничего от первого лица.

Все очень любили рассказывать про то, как триумфально его отбрили. Ну, например, одна поэтесса — поэтка, поэт, не знаю уж, как теперь правильно — рассказывала: Евтушенко общается с поэтами-диссидентами. Вот, говорит он, опять вы надавали интервью американцам, опять печатаетесь там, опять мне всех защищать (он отбивал многих, это все знали), опять наверху говно жрать… И поэтесса говорит ему: послушай, раз в жизни объяви голодовку!

Но ведь он сам про себя всё это знал — и про свои компромиссы, и про общение с верхами. И рассказал вполне откровенно о том, как добивался — в том числе у Андропова, — чтобы выпустили из психушки поэтессу Г., и поэтесса Г. об этом прекрасно знала и при встрече с Евтушенко так демонстративно обдала его холодом, так гордо отвернулась! Это было легко, даже красиво — и очень неблагодарно.

И про самоупоение своё знал. Предложил Чаковскому в «Литгазету» — её называли «отхожим местом интеллигенции», однако читали все — рубрику, где каждый автор честно расскажет о своих недостатках. Сам себя высечет. Отлично, сказал Чаковский, ваша заметка у нас есть, а кто следующий? Подозреваю, никто не вызовется. И правильно подозревал, потому что эмоция, которую Евтушенко выражал, была та самая: пусть кокетливая, но самоненависть.

Read more...Collapse )
04:09 pm - story kaputt
berlin
Elena Kuzmenko ("Facebook", 23.08.2019):

Дорогие друзья, как и обещала, рассказываю, что происходит у нас в "Стори Мэгэзин".

Несколько минут назад мне позвонила гендиректор Галина Светличная и сообщила, что я уволена по статье.

На закономерный вопрос по какой именно статье и за какой такой страшный проступок, ответ был исчерпывающ: "Я не помню. Это к юристам" .

Так что, теперь с нетерпением жду конверт, содержимое которого прольет свет на очередную тайну нашего мадридского двора.

Ну и по традиции фэйсбука фото). Заместитель министра связи и массовых коммуникаций РФ Алексей Волин вручает мне приз Союза Журналистов России "За профессиональное мастерство". Ноябрь 2018

Elena Kuzmenko ("Facebook", 27.08.2019):

Друзья! Хочу поделиться радостью. Тайна моего увольнения наконец-то раскрыта. Я, главный редактор, с прописанным в контракте ненормированным графиком, уволена за два дня прогула. Причем еще 15 августа с.г..

А пребывала в неведении о своем увольнении две недели, по видимому, по причине своей человеческой замкнутости – не открыла дверь почтальону)))

Далее прилагаю два документа, предшествующие моему увольнению

1. Моя объяснительная, которую я отправила на юридический адрес компании и продублировала на электронный адрес гендиректора.

2. Распоряжение гендиректора о присутственных дня в редакции.

Вот как бывает, когда левая рука не знает, что подписывает правая.

Генеральному директору ООО «Стори Мэгэзин»
Светличной Г.А.
От главного редактора Кузьменко Е.М.

Служебная записка

Уважаемая Галина Александровна!

Мною была получена от Вас телеграмма с требованием о предоставлении письменного объяснения по вопросу моего отсутствия 01 и 02 августа 2019 г. в редакции журнала. Настоящей служебной запиской представляю Вам объяснение по данному вопросу. В соответствии с распоряжением генерального директора Светличной Г.А., основанному на решении собрания акционеров от 16.05.2019 г. были установлены обязательные рабочие дни в офисе для сотрудников, в частности, занимающих должность главного редактора (см. вложенный документ). В соответствии с данным распоряжением, обязательное присутствие главного редактора в период с 01 и 02 августа 2019 года не требуется.

К тому же меня, как главного редактора Журнала, а по совместительству на добровольных началах и безвозмездно (в целях экономии средств Общества), выполняющего еще и часть обязанностей ответственного секретаря, осуществляющего связь между авторами, редакторами, корректурой и проверкой, а также выполняющего функции редактора отдела ведущего рубрики «Коварный месяц», «Обстоятельство жизни», «Отпечатки», «Мой», «Блоговедение», «Легенда», «Версия», «Притча», «Частная жизнь», «Неформат», «Угощение», «Гороскоп», «Архиновости», «Язычество», «Жизнь замечательных вещей», вы отключили от общередакционного сервера, поставив под угрозу выход номера, который вопреки искусственно созданным Вами помехам, был сдан, как всегда, раньше срока.

Далее – благодаря созданной Вами невыносимой атмосфере в редакции все мои редакторы (в количестве двух человек: М.Чаплыгина и А.Машукова) вынуждены были написать заявления по собственному желанию. Вышеуказанные обстоятельства нарушают мои законные права, предусмотренные Трудовым кодексом РФ, вследствие нарушения работодателем своих обязанностей (ст.22 ТК РФ). В следствии чего исполнение мной непосредственных должностных обязанностей главного редактора в виду отсутствия моего трудового творческого коллектива, а также отсутствия доступа к рабочему серверу, не представляется возможным.

7 августа сего года я подала Вам заявление о расторжении нашего трудового договора по соглашению сторон. Вы приняли заявление, поставив на мою копию подпись, но до сегодняшнего дня Вы не потрудились мне ответить. Хотя моё увольнение относится к компетенции именно Вас, генерального директора, и в сложившейся ситуации генеральный директор либо соглашается с выдвинутыми условиями, либо делает встречное предложение (причем в письменной форме) и в результате мы приходим к какому-то устраивающему стороны консенсусу.

О своём решении уйти с должности я предупредила Вас ещё на майском (16 мая) ”Совете директоров”, в связи с вашей активизировавшейся узурпацией моих полномочий главного редактора. Конкретно мною было заявлено: «в случае создания вами редакционного совета планирующего, как вы говорите, взять всю редакционную политику на себя, я отказываюсь быть главным редактором и всяческое сотрудничество с вами прекращаю». Так что вынесенное на очередную встречу участников Общества (31 июля) создание редакционного совета (состоящего из признанных корифеев журналистики и по совместительству членов совета директоров ООО СТОРИ МЭГЭЗИН, а именно – Сосновского А.А., Шевцова Т.И., Каякиной Е.В. и секретаря Совета Светличной Г.А. ), рассматриваю, как ваше осознанное принуждение меня к уходу с поста главного редактора. Тем более с мая месяца Вы активно вели поиск нового главного редактора, в том числе предложив мою должность заместителю главного редактор журнала М.Ю. Чаплыгиной (письменное свидетельство имеется).

В последнем сентябрьском номере журнала, который является по определению авторским, и который создал В.Б. Черновым со мной в соавторстве, и делала 12 лет, и в конце прошлого года была награждена главным призом Союза Журналистов России «За профессиональное мастерство», я написала прощальное Слово читателям. Поскольку Слово главного редактора (завизированное во избежание искажения юридическим отделом Союза журналистов), вместе со сделанным мной номером отправлено в типографию под Вашей подписью, это следует расценивать как Ваше согласие и визирование на расторжение нашего трудового договора.

В случае Вашего дальнейшего молчания или попытки привлечь меня за якобы невыполнение должностных обязанностей, которые я с себя публично сняла, что подтверждает Обращение к читателям в последнем номере, я ответственно заявляю Вам, что вынуждена буду обратиться в суд за защитой своих законных прав. А также после выхода последнего номера снимаю с себя обязательства пункта 5.4 трудового договора № ST-14-06-ТД и перевожу обсуждение коллизий нашего конфликта в публичное поле.

Искренне и с уважением, Е.М. Кузьменко

СЛЕДИТЕ ЗА ПРОДОЛЖЕНИЕМ НАШЕГО СЕРИАЛА


Тема: Fwd: Заявление Дмитрия Быкова

28.08.2019, 01:19, "Быков Дмитрий"

Заявление

Я, автор журнала STORY, прошу убрать все мои статьи с сайта журнала www.story.ru в течениии 5 рабочих дней с момента получения данного заявления. Я давал право издательству ООО «Стори Мэгэзин» на одноразовую публикацию в печатном издании. В противном случае буду вынужден обратиться в суд и в Федеральную службу по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций за защитой своих авторских прав.

Дмитрий Быков
28.08.2019


proof link
berlin
Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова


когда
во сколько
город что
где
цена
1 сентября
воскресенье
16:00
Москва «Про Гарри Поттера» с Дмитрием Быковым

Центральная городская молодежная библиотека им. М.А.Светлова — ул. Большая Садовая, д.1
вход свободный по регистрации
6 сентября
пятница
19:30
Москва «Правила сна. О снах и сновидениях в литературе» (18+)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб.
4 сентября
среда
17:00
Москва Презентация сборника романов «Финал. Вначале будет тьма»

Московская международная книжная выставка-ярмарка — ВДНХ, павильон №75, стенд «Эксмо» Т45
150 руб. (вход на выставку)
5 сентября
четверг
19:00
Москва Дмитрий Быков: вечер стихов

Московский театр «Школа Современной Пьесы», сцена «Эрмитаж» — ул. Неглинная, д.29, стр.1 (вход в зал «Эрмитаж» со стороны Петровского бульвара)
от 800 руб. до 3.500 руб.
7 сентября
суббота
18:00
Москва Презентация книги Марлена Хуциева «Пушкин»

Московская международная книжная выставка-ярмарка — ВДНХ, павильон №75, стенд «Эксмо» Т45
150 руб. (вход на выставку)
8 сентября
воскресенье
14:00
Москва «Про Гарри Поттера»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
НЕТ БИЛЕТОВ, онлайн-трансляция 1.050 руб.
9 сентября
понедельник
19:30
Москва «Крейцерова соната: антисексус 1888»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб.
10 сентября
вторник
19:30
Москва «Если бы Шукшин не умер...»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб.
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Алиса в стране взрослых и детей» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 4 сентября 1.500 руб., с 5 сентября 1.750 руб.
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Про Гарри Поттера» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 4 сентября 1.500 руб., с 5 сентября 1.750 руб.
dmitry-bykov.eu
17 сентября
вторник
19:00
Hamburg Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Rudolf Steiner Haus — Mittelweg 11-12, 20148 Hamburg
35€
19 сентября
четверг
19:30
Praha Дмитрий Быков: Творческий вечер

Kino Dlabačov — Bělohorská 24, 169 01 Praha
750–1.150 Kč
20 сентября
пятница
18:00
Berlin Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
35€
21 сентября
суббота
16:00
Berlin «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Art-Cafe AVIATOR — Lindower Str. 18, 13347 Berlin
25€
22 сентября
воскресенье
19:30
Essen Творческий вечер

BürgerTreff Ruhrhalbinsel e.V. — Nockwinkel 64, 45277 Essen
35€
25 сентября
среда
19:30
München Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Gasteig, Black Box — Rosenheimer Str.5, 81667 München
32€
26 сентября
четверг
17:30
München «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Einstein Kultur — Einsteinstr. 42, 81675 München
16 & 27€
28 сентября
суббота
18:00
Stuttgart Творческий вечер

Bürgerhaus Rot — Auricher Straße 34, 70437 Stuttgart
35€
30 сентября
понедельник
19:30
Zürich Дмитрий Быков: Творческий вечер

Volkshaus Zürich, Weisser Saal — Stauffacherstrasse 60, 8004 Zürich
35-55 CHF
2 октября
среда
19:00
Wien Дмитрий Быков (лекция): «Роман «Мастер и Маргарита» — русский Фауст»

Altes Rathaus, Festsaal, 2.Stock — Wipplingerstraße 8, 1010 Wien
29-49€
3 октября
четверг, 19:00
London Дмитрий Быков: «На самом деле мне нравилась только ты» (главные стихи)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
4 октября
пятница, 19:30
London Людмила Улицкая и Дмитрий Быков «О теле души» (public talk)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
10 октября
четверг, 19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых (14+))
Концертный зал Правительства Москвы — ул. Новый Арбат, д.36/9
от 800 руб. до 3.500 руб.
14 октября
понедельник, 19:30
Москва Юлий Ким + Дмитрий Быков «В октябре багрянолистом» (концерт с разговорами)
лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 3 октября 2.300 руб., с 4 октября 2.500 руб.
18 октября
пятница, 19:00
Москва «Литература про меня»: Инна Чурикова + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
22 октября
вторник, 20:30
Kraków 11. Festiwal Conrada: Spotkanie z Dmitrijem Bykowem
Pałac Czeczotka — Świętej Anny 2
??
23 ноября
воскресенье, ??:??
Екатеринбург фестиваль «Слова и музыка свободы – СМС»
Ельцин-Центр — ул. Бориса Ельцина, д.3
от 1.000 руб. до 2.500 руб.
7 декабря
суббота, 19:00
Москва «Тайна Ларисы Огудаловой. Первая героиня Серебряного века»
киноклуб-музей «Эльдар» — Ленинский пр., д.105
от 500 руб. до 1.500 руб.
berlin
Мне скучно без «Что делать?», Фауст…

Быстрая разборка «букеровских» произведений.

— Мне скучно, бес!
— Что делать, Фауст!


Писать о Букеровской премии скучно, и в этом нет ничего удивительного. Происходит событие, кажется, по-прежнему единственное в литературной жизни России, и о нем не столько пишут, сколько отписываются. Можно угадать не только авторов статей, но и то, что напишут эти авторы. Курицын посетует, что в шорт-лист не попало ни одного новатора (и вообще ни одного живого или парадоксального литературного явления, что на этот раз верно). Немзер пожалеет, что премию не дадут Астафьеву. Наталья Иванова порадуется за журнал «Знамя». Не менее предсказуемы Алла Латынина, давно не говорящая ничего нового, Виктория Шохина (весь стандартный набор «Независимой газеты»: приязнь к В.Сорокину, маска иронического всеведения, отсутствие позитива), Павел Басинский и прочие. Более того, состав приглашённых на традиционные ужины (по случаю объявления шорт-листа и по главному поводу вручения) остаётся прежним, без притока сколько-нибудь свежих литературных сил. Места в бомонде заняты, подходы охраняются прочно, поди прорвись. Автор этих строк, в нынешнем году попавший в номинаторы, вправе говорить об этом без страха, что его заподозрят в зависти: и я там был, мёд-пиво пил. Всё те же.

И никакого авангарда!

Более того, предсказуемо было и решение жюри под водительством Станислава Рассадина. Участие Фазиля Искандера, рассадинского единомышленника, во многом и Натальи Горбаневской — соратницы покойного В.Максимова, активной сотрудницы «Континента» — подкрепляло уверенность в том, что на сей раз бой будет дан авангарду, в каковое понятие у нас парадоксальным образом включается постмодернизм.

Не так давно Рассадин с блеском определил отечественный квазиавангард котельного типа как тень подлинного искусства — статья его так и называлась: «Тень, знай своё место!» Сегодня и в самом деле всем ясно, что В.Нарбикова пишет более чем посредственно, а А.Слаповский при всей его плодовитости штампует вещи, скроенные по одному образцу. Тоска по реализму столь же естественна, сколь тоска по реальности, по настоящей жизни — её так недостаёт в размытом, расплывчатом и неупорядоченном мире, где всё возможно… кроме счастья… Авангардисты всех мастей, навёрстывающие славу и публикации за все годы своей застойной маргинальности, успели несколько передразнить гусей. Теперь понятную злобу вызывает всё, в чём можно заподозрить хоть самый чахленький формальный эксперимент, хоть призрак фантазии, хоть намёк на прочную фабульную конструкцию (последнее, впрочем, уже объясняется экспансией масскульта, который заставил интеллектуального читателя возненавидеть увлекательность).

Рассадин, объявляя шорт-лист, сказал, что все произведения основного списка, кроме трёх победителей, отстоят от них по уровню ну о-очень далеко. Это правда. «Исповедь еврея» Мелихова действительно гораздо лучше «Казённой сказки» Олега Павлова, лучше по многим параметрам — и парадоксальнее, и увлекательнее, и пластичнее, и актуальнее, и что хотите, а «Эрон» Анатолия Королева, как к нему ни относись, задуман и исполнен интересней, чем «Генерал и его армия».

Что до включения в список фрагментов из лагерной эпопеи Евгения Фёдорова, и это было предсказуемо. Прежде всего — проза его хороша, хотя, на мой вкус, и многословна. Обилие в ней культурных реалий, ссылок, реминисценций, длинные цепочки определений-синонимов — всё это понятный след тех времён, счастье выговориться, столь естественное для намолчавшегося человека, и попытка обрести спасение от кошмарной реальности в садах мировой культуры. Вот почему в опубликованных ныне письмах лагерников так много размышлений о высоких абстракциях: они за них цеплялись. Фёдоров как кандидат на премию для меня наиболее бесспорен, хотя я и склоняюсь к мысли, что получит её Владимов. В лице Фёдорова «Букер» был бы вручён всей русской лагерной прозе — даром что «Илиада Жени Васяева» глубоко оригинальна и выделяется своим ироническим оптимизмом,—да и всем вообще русским сидельцам. Достойное решение.

Read more...Collapse )
berlin
Тройка, шестёрка, туш

Вот уже второй год английская премия Букера — 10 тысяч фунтов стерлингов — самая престижная российская литературная награда.

Суета вокруг Букеровской премии продолжает и в этом году выглядеть главным литературным событием года. При довольно скромных размерах премии и её не слишком высоком международном рейтинге такое внимание к букериаде свидетельствует прежде всего о некоем продолжающемся литературном безрыбье. Кроме того, поощрение столь же необходимо гениальному писателю, как канифоль — смычку виртуоза.

Правота классика лишний раз подтверждается: коль скоро литература перестала быть поистине общенародным делом, критика увлеклась описанием презентации и советами властям, а читатель уже не ищет между строк ответа на вечные вопросы,— писателю остаётся надеяться на отзыв хотя бы в виде букеровской премии.

Если и не лучшему, то самому заметному

На наш взгляд, в прошлом году заметных романов (и даже повестей, поскольку Запад не привык различать эти два понятия) было по-прежнему мало. Лишь последний год принёс несколько безусловных удач, и к этому мы ещё вернёмся. Литература же последних трёх лет была в основном ориентирована на факторы внетекстовые, конъюнктурного и политического свойства. Поскольку премия Букера сама по себе есть подарок Запада, не должно вызывать удивления принципиальное изменение в менталитете русского писателя: он думает прежде всего о том, в какой мере он Западу интересен, насколько может быть там понят и как оценён. Если же судить с точки зрения чистой литературы, даже среди шести названных претендентов на Букера-93 есть кандидатуры труднообъяснимые. Букер явно будет вручён не столько лучшему роману в чисто эстетическом смысле, сколько роману наиболее заметному. На премию было выдвинуто около семидесяти произведений, половину которых составляют, в сущности, большие рассказы.

Лично мне представляется загадкой, почему роман Абрама Терца «Спокойной ночи» — едва ли не вершинное достижение Синявского-прозаика — не попал в итоговую шестёрку (объяснение насчёт участия Синявского в прошлогоднем букеровском жюри опять-таки внелитературное, да и едва ли в этом дело). С остальными решениями, пожалуй, можно согласиться. Во всяком случае не может не радовать тот факт, что внежанровая и нарциссическая книга Дм.Галковского «Бесконечный тупик» не сумела-таки закосить под роман — многие вполне серьёзно прочили ей Букера, хотя сочинение, полное взаимоисключающих комментариев к комментариям, едва ли может проходить по разряду художественной прозы вообще (даром что по-своему оно уникально хотя бы как опыт публицистических «Записок из подполья» на сорока печатных листах).

Без авангардиста в списке нельзя…

Read more...Collapse )
berlin
Пара фраз: Творец vs предшественники

Забавно, но мертво

Мне кажется, что довлатовские прелестные совершенно рассказы не являются языковыми феноменами, не тянут на авторский стиль. Мне кажется, что и никаких озарений там нет, ни того героического самоуничтожения… Все-таки это культурный писатель, ученик Веры Пановой, ее литературный секретарь какое-то время… И Довлатов продолжает традицию Пановой, ничего дурного в этом нет. Просто не стоит преувеличивать его… ужасна всякий раз эта реакция, когда начнешь говорить о Довлатове что-то не слишком комплиментарное — и тебе скажут: «А вы завидуете его всенародной славе. У вас никогда не будет такой всенародной славы». Конечно, такой всенародной славы никогда не будет. И больше того, я такой всенародной славы не желал бы, потому что эта слава довольно невысокого пошиба. Но ведь это никому не объяснишь. Я предпочитаю другой уровень.

Дмитрий Быков, писатель

— Какое старье! Нет, какое старье, какой хлам! — проникновенно говорил Березин... — Да, если хотите, это забавно, но мертво, Боже, как мертво!.. Мило, просто… Но искусство, поймите же, по самой своей природе не мило и не просто, по крайней мере для тех, для кого оно отнюдь не приятный отдых, не послеобеденная забава, а великий труд, подвижничество, весь смысл жизни. А это, это зовите как хотите, только умоляю вас, не называйте это искусством!.. Мейерхольд сам по себе, Таиров сам по себе, и я, если разрешите, тоже сам по себе… Заметьте, я нисколько не ревнив и охотно отдаю кесарево кесарю... В прошлом я отдаю должное даже заслугам старика, — с легкой снисходительной улыбкой произнес он (под стариком разумелся Станиславский)… — но ведь это только эпизод в грандиозной революции театра!.. Пусть крупный, пусть значительный, но эпизод!

Марк Алданов. «Бегство»
berlin
Радио «Ностальжи»

Молодая проза плоха? Поэзии нету вовсе? Это не так. Всё есть. И тем печальней выглядит то, что есть.

Во всякое переходное время, особенно в конце века, литература болезненно зацикливается на темах смерти, упадка и разрушения. Причин тому много. Все идейные и художественные доминанты века к закату его, как правило, оказываются скомпрометированными или попросту приедаются, новое ещё не народилось, и хмельное брожение первых десятилетий к концу с неизбежностью переходит в уксусное.

«Бездны мрачной на краю»

Возможно, прав Владимир Леви, в недавней беседе с Натальей Белюшиной (к ней мы ещё вернёмся) предложивший собственное объяснение нового «танатоцентризма». Произошёл всеобщий кризис прежних смыслов и установок, люди утратили ориентиры — и теперь пытаются искать их в крайних, предельных ситуациях «бездны мрачной на краю». Отсюда преувеличенное внимание молодых литераторов и кинематографистов к темам гибели, деструкции, распада, к мрачно-мистическим сюжетам и к исследованиям кошмаров собственного подсознания. Как бы то ни было, молодая литература окрашена в декадентски-мрачные тона и безжизненна в самом прямом значении слова: есть отсылки, реминисценции, скрытая полемика с предшественниками, есть кустарное формотворчество и заурядный выпендрёж, есть доскональное знание темных сторон бытия — нет ЖИЗНИ.

Это утверждение отнюдь не голословно: даже после того как схлынули полуподвальные увлечения доморощенным авангардом, портвейном как творческим топливом и андеграундом как формой существования, жизни в искусстве не прибавилось. Конкурсная программа недавнего кинофорума в Ялте изобиловала сценами на кладбищах, в больницах, на том свете. Новая проза — от М.Бутова до М.Шишкина — внимательно исследует феномены самоубийства, отчаяния, местные бытовые кошмары, болезни и страхи. Юмор подобной прозы, как правило, чернее ночи. Жизнь (в бытовом, повседневном смысле) присутствует в них лишь бледно проступающими знаками чуждой, разъехавшейся реальности. Общий дом (будь то страна или коллективная мифологема) утрачен, и оттого молодые литераторы с таким пылом кидаются писать о подвалах, бомжах, временных ночлегах бродяг и хиппарей. Тому примеры — недавняя подборка молодой прозы в традиционно молодёжном двенадцатом номере «Октября» за 1993 год. Добро бы дело ограничивалось модернистами — увы нам, уже и почвенники мрачнеют на глазах.

Нытье стало пропуском в литературную элиту

В Москве только что прошло никем не замеченное очередное совещание молодых писателей (когда рыночники-радикалы отвернулись от культуры, её поспешно упрятали под правое крыло: совещание организовано при ближайшем участии Ю.Бондарева, С.Михалкова, В.Бондаренко, П.Алешкина, Ю.Кузнецова и иже с ними). Газета «Завтра» опубликовала обширные подборки прозы и поэзии участников совещания, которые быстро почуяли, где им светят публикации и спонсорье. Так же в своё время издательство «Молодая гвардия» вербовало себе данников русской идеи, предоставляя им страницы своих альманахов и выпуская макулатурные сборнички с названиями типа «Ржаные росы», «Утренние ветры» и «Полевые колосья». Мрачность молодой прозы сегодняшним праворадикалам только на руку: она работает на их любимые идеи обнищания и разложения народа под игом российской демократии. Иными словами, нытье в обоих лагерях давно сделалось пропуском в литературный истэблишмент.

Разумеется, есть превосходная проза В.Пелевина, о которой приходилось подробно писать и автору этих строк. В мире Пелевина жизнь также присутствует лишь как чередование снов, а действительность — как череда клеток; но всё окупается буйством фантазии и прелестной иронией автора плюс природный здравый смысл, отчётливо противопоставленный бредовому материалу. Однако Пелевину как фантасту проще, собственно же отображением реальности заняты сегодня очень и очень немногие. Именно об этих немногих и хочется сказать доброе слово.

Read more...Collapse )
berlin
Ода сильной руке

Блеск и нищета русского прагматизма.

Свою идеологическую и политическую программу «Отечество» «Вся Россия» обнародовало с помпой, не в каком-нибудь пропагандистском партийном издании с десятитысячным тиражом, а в «Литературной газете» (№31-32, 1999), принадлежащей к издательской и рекламной группе «Метрополис». Как известно, эта группа является частью гигантской информационной империи АФК «Система», а «Система», как бы ни складывались отношения Юрия Лужкова и Владимира Евтушенкова, активно помогает московской мэрии. Но столь крупной программной статьи здесь ещё не появлялось: идеологи «Отечества» в данном случае это член его политсовета Александр Владиславлев явно пошли в атаку.

О двоевластии

Опубликованное одновременно заявление политсовета «Отечества» содержало как минимум два странных тезиса. Первое: политсовет глубоко скорбит по поводу безответственной и бесперспективной государственной политики Кремля. Второе: невзирая на таковую политику, политсовет призывает все ветви власти, всех крупных руководителей страны не предпринимать ничего антиконституционного. Этим невинным на первый взгляд обращением легитимизируется давно существующая в России ситуация двоевластия, когда новая элита уже сформировалась и ждёт только момента, чтобы взлезть на трон конституционным путём. «Отечество» всячески пытается сделать вид, что власть уже давно принадлежит ему: отсюда уверенные разговоры о будущем, обещанный передел собственности, крайне самоуверенные заявления с дикими цифрами о победе на будущих думских и президентских выборах… Отсюда вальяжность Георгия Бооса и державность тона Александра Владиславлева. Отсюда осознание себя единственно возможными преемниками, единственной альтернативой Кремлю. Отсюда же и заявление политсовета, в котором населению как бы подмигивают: мы-то с вами понимаем… он, конечно, рехнулся… но давайте подождём каких-то десять месяцев и тогда придём мы и вы увидите небо в алмазах.

О том, какое небо в алмазах нам готовит блок «Отечество», надо думать сейчас. Потому что самоуверенность этой партии и её адептов ежедневно возрастают по мере приближения парламентских и президентских выборов.

Что такое друзья народа

Политическая программа «Отечества» своего рода шедевр. Давно было очевидно, что у этой партии, равно как и у её лидера, нет и не может быть никакой идеологии, даром что Лужков и всё его окружение (вплоть до жены его пресс-секретаря Аниты Цой) обожают слово «философия». Философия у них везде: в строительстве, в сооружении железных дорог, во внутрисемейных отношениях… Новая московская философия, как сказал бы Пьецух, это отсутствие всякой философии. Откровеннее других об этом проговорился начальник лужковского избирательного штаба Георгий Боос человек феноменального, почти обаятельного цинизма. За неделю до степашинской отставки он издевательски предлагал ему своё (шестое) место в избирательном списке. Через день после отставки речь шла уже и о втором — «если наши опросы покажут, что он популярен. Мы руководствуемся чистым прагматизмом». Боос проговаривается по полной программе: ни имидж политика, ни его убеждения, ни сумма его знаний и умений нас не волнуют. Мы прагматики. И в этом качестве позовём в свой список любого, кто пользуется поддержкой населения. Жаль, в прямом эфире «Эха Москвы», где было сделано это беспрецедентное заявление, лужковской правой руке не задали прямого вопроса: а если окажется, что популярнейшие политики страны Зюганов и Анпилов? Тогда как?

Read more...Collapse )
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:18 pm GMT.