?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 2nd, 2019 

Один // "ЭХО Москвы" // 29.08.2019
berlin
Россия должна купить козу

Старшеклассники 1214-й московской школы сформировали правительство.

Периоды счастья у нас были, только когда чудовищное сменялось неприятным. Вспомним краткие подъёмы духа после революции, после войны, после смерти Сталина, потом говорят, в перестройку все очень радовались… В общем, надо как в анекдоте про мужика, купившего козу. Он потом её продал и два дня был счастлив. Надо всё запретить, а потом всё разрешить. Это и есть русский путь: мы себя хорошо чувствуем только в переходные периоды. Сильную власть введёшь не нравится одним, слабую не нравится другим. Так что я бы как действовал? Я бы сначала лет на десять все подморозил… бешеное строительство устроил бы, ужасный искусственный энтузиазм… потом два года свободы не больше, чтоб не всё растащили, а потом опять десять лет бурного созидания без всяких свобод, зато с расцветом инакомыслия и соответственно искусства. Это и есть русский путь. Пять шагов вперёд шаг назад. Так что я набираю кабинет из одних силовиков, ввожу просвещённый патриотизм, искореняю любую оппозицию, и десять лет мы пашем как Карлы. Вы не представляете, какое будет ликование, когда всё это закончится.


ВАЛЕРА, министр по делам СНГ:

Я с объединением не спешил бы, ну зачем нам проблемы чужие на себя взваливать, я не знаю… Они хотят в НАТО, и пусть в НАТО. Хотят сами по себе, и на здоровье. Что, я узбекские границы буду защищать? Фиг я буду защищать узбекские границы… Я с Белоруссией дружить хочу, это обязательно. А то Лукашенко там всё может, и никто его не сдерживает. А так Россия сможет его в чём-то поправить. А в чем-то он Россию, потому что у него есть здравые мысли, когда его не заносит. И вообще это наше окно в Европу. Он лучше наших коммунистов, Лукашенко, с ним веселей, и если он придёт у нас к власти после объединения, то это и к лучшему. Коммунисты ещё когда все развалят, а он за три месяца тут устроит голод и возмущения. И тогда нормальная жизнь придёт значительно быстрей. Во.


ВАСЯ, министр обороны, первый вице-премьер:

Значит, начинаем мы с того, что поставляем оружие Югославии. Этим мы создаём рабочие места и выручаем наших братьев. Но чтобы поддержать мировой баланс, продолжаем мы тем, что поставляем оружие США. У нас есть такое, чего даже у них нет. Тем самым мы получаем доллары и не даём преимущества ни одной из сторон, а заодно окорачиваем патриотическую оппозицию. Попутно мы перенацеливаем ракеты на США, чтобы они не думали, что все коту масленица. Одновременно мы создаём блок наших политических единомышленников, так? С Саддамом и Кастро. Саддаму мы ничего не поставляем. Саддамом мы размахиваем, пугая остальной мир. И естественно, наше приоритетное направление Китай! Их очень много, и они трудолюбивые страшно. Имея их союзниками, мы тем самым половину населения Земли перетянули на свою сторону, так? После этого можно помаленечку объединять бывшие республики, сами потянутся…


ЕЛЕНА, генеральный прокурор:

Я? в бане? с бабами? Никогда! Даже с мужчинами никогда. Но, господа, ведь нельзя же только так: раз и всем по ушам! Я начала бы со смягчения наказаний за большинство преступлений, кроме изнасилований и убийств. Сегодня столько ворует с голоду, столько хулиганят от безысходности и злости… Надо смягчать законы, чтобы государство воспринималось как друг и защитник. А не этот монстр, который имеет тебя круглые сутки и за малейшую попытку выжить откусывает что-нибудь. Нельзя же бороться с симптомами, надо с болезнью бороться! И вообще генеральным прокурором должна быть женщина. Правильно Саша сказал: мы должны быть как Карлы. Карла дель Понте почти идеал. Поэтому в Швейцарии не боятся закона, а понимают, что он защищает честного человека.


ЗОРНИЦА, министр культуры и просвещения:

Я бы объединила минкульт и минпрос. Это же, в общем, одна область, верно? Первое: категорически поддержать двенадцатилетнее обучение. Дети выходят из школы слишком рано, в шестнадцать-семнадцать лет. Я, например, ещё не чувствую себя достаточно ответственной для взрослой жизни. Второе: никаких государственных дотаций культуре. Требую этого как её министр. Ну, на кино разве что выдать миллионов двадцать в год. А то, когда её поддерживают, она сразу впадает в рабское служение и начинает зависеть от тех, кто её кормит. Славься, славься и так далее. Художник должен работать, как все, а в свободное время творить. А если ему действительно хочется писать, рисовать, ставить, он всегда это сделает. Вот мы ставим спектакль к последнему звонку, и никаких дотаций. Декорации сами делаем, музыку сами принесли… Тут людям есть нечего, а искусство денег просит. Не годится это. Искусство должно быть как птичка.


АЛЕКСЕЙ, министр внутренних дел:

Мочить! И ещё раз мочить! Но не всех, а выборочно. Менты же отлично знают всех воров в законе. Почему не берут? Обезглавить преступность, поставить патрули в злачных местах, постоянная слежка за высшими чиновниками, чтобы ни один не взял рубля лишнего!


НАТАША, министр по делам молодёжи:

Молодёжи надо больше самостоятельности! Надо давать работать с двенадцати, в смысле лет, а права с одиннадцати, всё равно все мальчишки водить умеют с пятого класса. Молодёжные фирмы, где все не старше двадцати. Энтузиазм ведь откуда берётся? Если что-то не давали, не давали и вдруг дали. Попробовать. Молодёжи надо дать, и она захочет сама.
berlin
Хоть чёрта призовём

Городские власти собрались сдать в аренду садово-парковый комплекс на Воробьёвых (экс-Ленинских) горах на 49 лет. Арендатор — АО «Теннисный клуб» — хочет застроить горы коттеджами, ресторанами, подземными гаражами и теннисными кортами.

Как говорится, такого не припомнят старожилы. На что жаждал Сталин перекроить Москву под себя, а и то превратил этот гигантский лесопарк фактически в заповедник, и если на том свете дают ему иногда подышать свежим воздухом, то исключительно за огромный садово-парковый комплекс вокруг Университета. Наши горы называют «зелёными лёгкими Москвы». Там полно диких местечек.

На митинге 29 октября (не меньше пятисот человек собрались на смотровой площадке!) показался, наконец, представитель власти. Сразу стало ясно, сколь мало значит наше возмущение: приехал зам. префекта. Не представившийся. Говорил он с публикой в тоне, основательно нами подзабытом с коммунистических времён. Вследствие чего его и захлопали: попросту не дали говорить. Ибо ложь началась с самого начала. Зам. префекта сообщил, что застраивать планируется только огороженную и захламлённую территорию рядом с Университетом.

Ну зачем же так-то, товарищ дорогой? Мы ведь уже и в «Аргументах и фактах» прочитали, что застраиваться будут именно Воробьёвы горы. И объяснялось это тем, что иначе они попросту осыплются. Осыпи там, видите ли. Давайте на месте смотровой площадки возведём супермаркет с подземным гаражом и с видом на Лужники. Чтобы никаких таинственных зелёных зарослей, где играют наши дети, а только теннисный корт для тех, на кого наши дети будут работать.

— Вы же в теннис будете играть!— кричал представитель префектуры.

Read more...Collapse )
berlin
Дитя распада

Иногда я всерьёз задумываюсь: отчего наша культурная ситуация так некомфортна, отчего в ней столько злобы, амбиций, подспудно клокочущего раздражения? Думается, одна из причин — в наличии у нас некоей касты неприкасаемых, но в другом, совершенно не индийском смысле. Там неприкасаемыми считались те, до кого дотронуться стыдно, у нас — те, кого трогать нельзя. Тоже вполне индийское явление — священные коровы, о которых я несколько раз уже пытался поговорить без придыхания. От них-то всё и раздражение — от невозможности внятно высказаться.

В результате всякий критик вынужден примирять крайности: с одной стороны — желание предъявить «гамбургский счёт», с другой — понятное уважение к людям, многое сделавшим для нашей культуры, с третьей — преклонение перед героизмом тех немногих художников, которые отваживаются творить без оглядки на рынок, заведомо не веря в прибыльность своих проектов… Как и всякое катастрофическое время, наша эпоха порождает героев. Герман десять лет снимал картину — виват Герману, любые претензии к ней заведомо снимаются его неподдельным авторским мученичеством. Васильев годами мучается в своей творческой лаборатории — хвала затворнику! Сокуров снял очередное кино про вождей — хвала Сокурову, ведь сокуровский миф в нашем кинематографе — едва ли не самый живой и востребованный!

Фильмы Сокурова льстят зрителю, поскольку по установившейся в постперестроечные годы привычке мы считаем авторское кино — элитарным, а самого Сокурова — нашим Тарковским. Из всех, кто пытался эту нишу заполнить, он справился с задачей наиболее достойно.

И в этой смещённой перспективе, в этом мире сдвинутых понятий и перевёрнутых ценностей разговор о реальном Сокурове становится решительно невозможен. Потому что его хвалители скомпрометировали мастера очень сильно, а ругатели давно замолчали. Кому охота выглядеть бездуховным? Свидетельствую вполне авторитетно: после просмотра «Тельца» — нового фильма Сокурова, на этот раз о Ленине,— я слышал в Доме кино мнения самые разные, большей частью отрицательные. Однако ни одной отрицательной рецензии на картину пока не встречал. И это совершенно объяснимо.

Я и сам не собираюсь ругать Сокурова. Я просто пытаюсь разобраться с двумя мифами сразу: ленинским, который Сокуров развенчивает, и собственным, который творит.

Сценарии Юрия Арабова, поэта, кинодраматурга, философа и вообще человека исключительного ума, в последнее время кажутся мне много интереснее их экранных воплощений: не зря ведь и «Молох» — фильм Сокурова о Гитлере — подучил в Каннах приз именно за сценарий. Мне даже кажется (нимало не хочу сталкивать давних соавторов лбами), что Сокуров в последнее время — не главная фигура в этом тандеме, тысячу раз прошу прощения. То, что пишет Арабов,— и точнее, и выразительнее, и неоднозначнее того, что снимает Сокуров. Что касается собственно «Тельца», то сами рецензии на картину чрезвычайно красноречивы: идёт ли речь о таком напыщенном и фальшивом авторе, как Зоя Ерошок (эпиграф к рецензии, разумеется, из Гераклита), или таком глубоком и умном кинокритике, как Татьяна Москвина,— в обоих случаях мы сталкиваемся с чрезвычайно бурными хвалами и с абсолютно полярными трактовками. У Ерошок Ленин — чистое чудовище, лишённое души. У Москвиной — гений реальной политики. Сокуров в своих интервью проводит истинно шестидесятническую границу между Лениным и Сталиным: Ленин ещё немного человек, Сталин уже совсем не человек… Боюсь, что весь этот ворох взаимоисключающих, но одинаково банальных оценок можно было бы вывести из любого произведения, вытащить из пустого экрана, высосать из пальца. И минималистское кино Сокурова тем и удобно для критика (как всякий минимализм, что отметил когда-то Лев Лосев), что позволяет мудрено, с самолюбованием и цитатами из Гераклита или Мамардашвили интерпретировать его. Простор для интерпретаций тут в самом деле гигантский, и всё будет верно.

Read more...Collapse )
berlin
Я боюсь

Взрывы в Буйнакске, Москве, Волгодонске уничтожили не только дома. Террористы взрывали свободу, взрывали доверие. Чтобы любой гость Москвы казался нам врагом народа.

Я боюсь новых взрывов в Москве, как боится их каждый нормальный человек, но страх за свою жизнь и жизни моих близких не единственный мой страх. Ещё я боюсь того, что взрывы эти достигнут своей цели и взорвут свободу в России. От нас ждут кавказских погромов. От нас ждут зверства, которое уравняло бы нас с теми ублюдками, которые взрывают по ночам спящие дома. Это зверство немедленно легитимизировали бы любые их мерзости, и мы оказались бы равны.

Когда Шамиль Басаев и иорданец Хаттаб заявляют, что у России есть танки, но нет настоящих воинов,— мы все прекрасно знаем, что имеется в виду. Они намекают на то, что у России нет фанатиков, нелюдей, готовых за идею или за пятьдесят тысяч гринов взрывать женщин и детей. Они очень хотели бы, чтобы Россия сделалась пещерной, то есть отвечающей их представлениям о Родине настоящих воинов.

А ещё кое-кому далеко не только чеченским террористам — весьма хочется, чтобы Россия раз и навсегда расплевалась с любой свободой, любой демократией и даже теми жалкими представлениями о правах человека, которые в нас худо-бедно успели внедрить за последние десять лет.

Взрывают не только дома. Взрывают свободу. Взрывают доверие. Скоро любой гость Москвы начнёт казаться нам врагом народа. При этом, боюсь, правы те, кто утверждает, что взрывы осуществляются не руками чеченцев. Чеченцы тоже не дураки. И, думаю, от души забавляются, наблюдая за тем, как в Москве перерегистрируют всех приезжих в том числе тех, кто живёт тут несколько лет,— и обшаривают каждого смуглого пассажира метро. А тут ещё глупые тележурналисты (хочется верить, что это всего лишь глупость) задают идиотский а по сути провокационный вопрос своим телезрителям: «Кого следует выселить из Москвы?» и предлагают такие же провокационные «варианты» ответов: а) чеченцев; б) кавказцев; в) бандитов. И получают ужасный ответ: всех кавказцев.

А ещё больше я боюсь того, что взрывы станут предметом спекуляции. Вот один московский бизнесмен с довольно двусмысленной репутацией разослал по всем московским редакциям факс о том, что жертвует несчастным жителям взорванного дома на Гурьяновской сто тысяч долларов. Сумма для него невеликая, но ценен порыв. Тем не менее в конце факса указан телефон пресс-секретаря, к которому нам в весьма императивной форме предлагается обращаться за подробностями.

Какими? Ведь и так всё сказано! Но нет: вот подробная информация о других благотворительных акциях нашего героя, о том, какими мотивами он руководствовался… Выходит, благотворитель на руинах делает себе пиаровскую кампанию? Неужели нет ни одного человека, который бы помог ПРОСТО ТАК? Ни одного.

Кроме сотен рядовых москвичей, которые безымянно несут в кинотеатр «Тула» одежду и еду. А ведь они не бизнесмены, для них это подлинная жертва.

Но рекорд свинства ставит Владимир Жириновский, который приезжает на место трагедии… на предмет раздачи маек с символикой ЛДПР! И Григорий Явлинский, которого я привык уважать, тоже едет к взорванному дому. Что само по себе хорошо и по-человечески понятно,— вот только зачем делать это при включённых телекамерах, при журналистах? Неужели нельзя попросить их на это время убрать магнитофоны и блокноты?

Ведь политик имеет право и даже обязанность иногда поговорить с людьми просто так. Не ради раскрутки. А уж обещать при этом, что он собирается поговорить с Лужковым о расселении ближайшего дома, тоже повреждённого… Да не надо говорить с Лужковым! Вопрос давно решён, и не одним Лужковым, а всей государственной комиссией!

Но самое страшное, что может произойти,— это новый виток террора, только уже осуществляемый руками наших, родных властей. Иной раз не можешь отомстить врагу и срываешь зло на тех, кто под рукой. Вот я и боюсь, что паспортные проверки ударят больнее всего не по тем, кто взрывает, а по тем, кто, подобно мне, трясётся в родном мегаполисе и боится по вечерам идти в сортир, чтобы взрыв не застал его на унитазе. Есть и такое соображение, чего таить. Я боюсь, что расплачиваться за теракты будут в конечном итоге те, кто под рукой. То есть свои. Которых замучают проверками, особым режимом и претензиями к нашим горбатым носам они ведь бывают не только у чеченцев.

Я пишу об этом, потому что этим запахло. Я боюсь.


Четвертая баллада

Андрею Давыдову

В Москве взрывают наземный транспорт — такси, троллейбусы, всё подряд.
В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто чёрен и бородат,
И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.
При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.
О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно, но много врут.
Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,
Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь.
Уже давно бы взыграла смута, но против промысла не попрёшь.

И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах к шести утра,
Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.
Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,
Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется на Трубу
И дальше кружится по бульварам («Россия» — Пушкин — Арбат — пруды) —
Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.
Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.
Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.
Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы необъясним.
Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.

И вот он едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих малышей
Ласкает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,
Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков,
Смешно целующихся подростков, смешно серьезных выпускников,
Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,
Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская, что нас убьют,—
И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя гранит,
Глядишь, ещё и теперь не тронут: чужая молодость охранит.

…Едва рассвет окровавит стёкла и город высветится опять,
Во двор выходит старик, не столько уставший жить, как уставший ждать.
Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев Творца,
Он ждёт прощения, но Создатель не шлёт за ним своего гонца.
За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.
Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.
Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,
Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.

И вот он едет.

Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк за бесплатный суп,
Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок, торчащих труб,
Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду юному лопуху,
Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,
Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого в оборот,
Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает и орёт,
Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует наглый смерд,
Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь и смерть;
Как ангел ада, он едет адом — аид, спускающийся в Аид,—
Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит, что сам хранит).

Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем, в июне, в шесть,
Таю отчаянную надежду на то, что всё это так и есть:
Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,
И мир, послушный творящей воле, не канет в бездну, пока я жив.
Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву глуша,
Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.

И вот я еду.

1996 год
berlin
Бойцы вспоминают минувшие дни

Готовясь к очередному Дню защитников Отечества, мы решили изменить традиции и не посылать своих корреспондентов для подготовки праздничного репортажа в регулярные войска (дабы не отвлекать защитников отечества от их прямой обязанности), а поставить «под ружьё» воинов запаса, ныне проходящих службу в стенах родной редакции.

Как я на фронте не стал коммунистом

На войне все подвергались смертельной опасности, а разведчики — тем более. Но если солдат начинал бояться смерти, пуля или осколок непременно его «доставали». Может, поэтому в нашем взводе разведчиков трусливых не водилось.

Поздняя весна 45-го. Тяжёлые бои в районе озера Балатон, а затем штурм Будапешта. Я в числе прочих однополчан получил боевую награду — медаль «За отвагу». А вскоре в подразделение пожаловал из политотдела гость — майор Гапонов: принимать отличившихся в партию. Было тогда такое правило: награждённых принимали в её ряды «по льготе» — без кандидатского стажа.

Заполнил я анкету и отдаю этому тыловому «фронтовику». Поджарый майор наспех проглядел бумагу, а потом вдруг отзывает меня в сторонку.

— Слушай, сержант,— обращается доверительно,— есть к тебе дело. Со своими ребятами вы первыми освобождаете города. А сейчас Сталин разрешил с фронта посылки домой отправлять. Не мог бы ты по дружбе барахла новенького мне подобрать в квартирах или магазинах? За мной не пропадёт.

Признаюсь, огорошил меня майор. Но всё же решился переспросить: вы это серьёзно?

— По-братски говорю тебе — помоги, из политотдела выбраться на передок, сам знаешь, непросто.

— Понятно,— сказал я.— А не пошёл бы ты к-такой-то матери?! Гапон сраный!..

На сей раз опешил, видать, и оскорблённый майор. Он скомкал мою анкетку, разорвал на части и швырнул мне в лицо:

— Ну, подожди, пожалеешь, сержант…

Больше, однако, я этого подлеца с майорскими погонами так и не видел. А начальнику политотдела, подполковнику Глазунову (родственнику известного композитора) рассказал об эпизоде.

— Конечно, посылать офицера матом по уставу не положено,— сказал Глазунов.— Но рапорта на тебя никто не подал.

Потом помолчал и добавил: — Знаешь, а я бы на твоём месте, наверно, тоже так поступил…

С тех пор я никогда не помышлял стать членом ленинской партии.

Леонид Галинский, гвардии старший сержант запаса, ДМБ-46, а ныне правительственный обозреватель «ВК»





Как партия помогала мне служить

В отличие от нашего правительственного обозревателя Леонида Иосифовича Галинского, в армию меня забрали уже с партийным билетом в кармане. И было мне без малого 27 лет. Вот эти-то два обстоятельства партийность и возраст наложили вполне определённый отпечаток на мою службу.

…Накануне принятия присяги в Елецкой сержантской школе нас повезли на стрельбище.

Стоял декабрь и шёл мокрый снег. Я лёг на грязный брезент, сделал положенные три выстрела и, дождавшись команды, затрусил к мишени. По ней стреляли и до меня, но дырочки от предыдущих попаданий были перечёркнуты мелом. То есть мне нужно было найти чистые дырки. В том, что они будут, я не сомневался в институте ещё занимался: в стрелковой секции, да и вообще не считал себя в этом деле последним.

Но их не было. Такого я не мог представить даже в кошмарном сне, но делать нечего, и подошедшему командиру взвода докладываю, как положено:

— Товарищ капитан, курсант Евсеев стрельбу закончил, не выбив при этом ни одного очка.

Капитан, практически мой ровесник, посмотрел на меня породному, по-партийному и мягко поправил:

— Ну как же, вот ваши пробоины,— и указал на перечёркнутые мелом дырки. Как раз 19 очков ровно столько, сколько требовалось выбить, чтобы получить право на принятие присяги.

Живущее в душе каждого солдата желание не осложнять службу заставило меня молча проглотить эту партийную «неправду». И может быть, я об этом никогда и не вспоминал, если бы не дальнейшее развитие событий.

Выстроив взвод, капитан отчитал промазавших и разом пресёк развернувшуюся было дискуссию о непристрелянности оружия и отсутствии тренировок:

— Почему коммунист Евсеев смог, а вы нет?

И повёл всех стрелять по второму разу. Я выкрикнул ему уже в спину:

— Товарищ капитан, разрешите повторить стрельбу.

Он обернулся и посмотрел на меня как на юродивого: «Дурак, мол, ты, дурак. Я же тебе уже все сделал. Чего же ты лезешь?» Но вслух и очень громко сказал:

— Вот видите, товарищи: коммунисты никогда не останавливаются на достигнутом. К огневому рубежу, курсант Евсеев!

Я понял, что сейчас могу стрелять хоть в воздух успех неминуем. Но, попросив сменить карабин, на сей раз без «партийной поддержки» выбил 28 честных очков. За что получил благодарность перед строем.

Валерий Евсеев, гвардии младший сержант запаса, ДМБ-71, а ныне главный редактор «ВК»





Как в армии меня сделали журналистом

Многому в армии можно научиться. Порою самому неожиданному. Но легко ли поверить в то, что солдат срочной службы может вдруг пристраститься к писательскому ремеслу и выйти в запас уже безнадёжно больным этим неизлечимым недугом? Может, оказывается.

Когда меня забрали в солдаты, я не писал даже писем. Но в казарме мне совершенно безо всяких на то оснований было поручено «редактировать» стенгазету части. Чем руководствовался замполит, ткнув тогда в меня пальцем, я не имею ни малейшего представления. А выбирать в неволе не приходится. И где-то с год, помню, я украшал стену казармы этой жалкой самодеятельностью, о которой почему-то офицеры очень так деловито отзывались: наша газета… в нашей газете написано… и т.п.

Не знаю, может быть меня тогда лукавый попутал, затмил коварно мне рассудок, но я почему-то вообразил, что это и есть моё занятие, что я нашёл «призвание». Во всяком случае это страстное желание марать чистый лист не оставляет меня до сих пор. И не знаю даже, благодарить мне за это армию или сетовать на неё.

Юрий Рябинин, рядовой запаса, ДМБ-84, а ныне корреспондент «ВК»





Как я решил проблему питания

Я служил в Ленинграде, в морской авиации, но часть попалась небоевая — это меня и спасло.

Бегать я не умею, а как я ходил строевым шагом — сбегались смотреть все люди свободные от нарядов. Большую часть времени я круглое катал, а плоское таскал, то есть грузил всякое оборудование для боевых частей.

Иногда меня как хорошо печатающего на машинке брали поработать в штаб — напечатать всякую документацию. Но происходило это в основном в свободное от гружения время, чтобы я не отвлекался от боевой задачи. Зато мне разрешали иногда по вечерам или во время подготовки наряда попечатать что-нибудь своё.

Стихов я в армии писал очень много, потому что был молодой. Все эти стихи я прятал в нижний ящик стола отделения кадров и строевого — до сих пор не знаю, что значит это название и что строевое имеется в виду. Там эти стихи и нашёл однажды майор-секретчик. Он очень возмутился тем фактом, что я печатаю на штабной машинке. Ведь эти бумаги могли выйти за пределы части (я рассчитывал их послать друзьям).

А значит, засветился бы шрифт пишущей машинки нашей части. И секретность была бы нарушена. А потом враги смогли бы этот шрифт подделать и от нашего имени написать какое-нибудь ложное донесение или неправильный приказ. И майор-секретчик доложил обо мне на совещании у командира части (часть была маленькая, и обсуждать особенно было нечего). Командир потребовал стихи к себе, устроил разнос и отлучил меня от машинки. На пяти следующих совещаниях он ни о чём другом не говорил.

— Быков повернуться не умеет, отдать честь не умеет, а вон что пишет! «Элегия»!

Командир взвода, старший прапорщик, спросил меня потом, что такое элегия, и я ему объяснил, что это длинное печальное стихотворение. Он уважительно кивнул. Правда, отлучение от машинки компенсировалось тем, что о моих способностях узнали все офицеры в части. С тех пор они, а также дембеля, заваливали меня заказами на поздравления тёщам и матерям, на дембельские стишки и прочую мерзость. Из этого я после армии мог составить объёмистый том «Не торговал я лирой, но бывало». А когда я повару, уже «деду», сочинил его девушке в Уфу стихотворное признание в любви, проблем с питанием у меня не стало.

Дмитрий Быков, старшина 2-й статьи запаса, ДМБ-89, а ныне редактор отдела «ВК»
berlin
Война без правых

Удивительные пошли войны. В них можно сочувствовать только мирному населению. Собственно, сочувствовать ему нужно и должно было всегда. Но по крайней мере раньше было понятно, кому ещё не стыдно сочувствовать. В нынешних войнах все как на подбор виноваты. Торжествует сталинское «оба хуже». Человеку, не совсем ещё забывшему, что такое хорошо и что такое плохо, стыдно становится смотреть телевизор. Плохие бьют отвратительных, и так по всем каналам.

Скажите на милость, кому сочувствовать в косовском конфликте? Сербы под водительством коммуниста Милошевича, несомненного тоталитария и пассионария, вызывают восторг у газеты «Завтра». Их называют нашими братьями и даже братушками. Во-первых, я склонен полагать, что все люди братья, а во-вторых, такой брат, как Милошевич, мне даром не нужен — тоже, родственник!

Албанцы, называемые также косовскими сепаратистами… Их ситуация зеркально отражает армянскую в Нагорном Карабахе. Тогда сочувствовать армянской стороне считалось хорошим тоном среди либеральной интеллигенции. Увы, я бывал тогда в Карабахе — и знаю, что сочувствовать в межэтническим или межконфессиональном конфликте нельзя никому. Не бывает правых в таких войнах. И когда мне вполне достоверные источники рассказывают, как косовские албанцы торгуют наркотиками и каков в их среде процент криминала — это не вызывает у меня желания приветствовать их борьбу за свои права.

Наконец, США и НАТО в целом. Сочувствовать этому блоку, который в разгар боевой операции, в порядке её промоушена, организовал для журналистов в Брюсселе круглосуточное горячее питание и бесплатный бассейн,— тоже, воля ваша, никак не получается. НАТО совершило то, что пятьдесят четыре года не удавалось никому: превратило Европу в полномасштабный театр военных действий. И, заметьте, без санкции Совета безопасности ООН.

И, наконец, ещё одни участники конфликта. Это мы — телезрители.

Телевидение сделало возможным прямой репортаж с театра военных действий. «Господа, вы видите перед собой мирное селение, которое сейчас начнут бомбить… Вот селянин, вскапывающий огород. Чего вы ждёте от бомбёжки, как к ней готовитесь?» «Наш корреспондент передаёт из госпиталя, в котором умирают…» Бомбёжки Белграда прерываются рекламными паузами.

Мы пожинаем плоды XX века, главной чертой которого было стирание границ между добром и злом: все одинаково отвратительны.

Поэтому жалко только мирное население. И югославское. И своё.
berlin
Нонна Мордюкова: Наш великий миф никто за нас не напишет

Мордюкова — кумир миллионов. За всю свою жизнь она не сыграла ни одной провальной роли — более того, именно её появление во многих советских картинах, часто лживых и ходульных, превращало фильм в факт искусства.

— А теперь, между прочим, говорят, что и не было никакой «Молодой гвардии»…

— Ничему не верьте. Тут я сама всё знаю, своими глазами видела. Фадеев сразу после оккупации приехал в Краснодон: фашисты ещё и на сантиметр по карте не отошли. Ему надо было разглядеть душу вот этого молоденького совсем человека, восьмиклассника, десятиклассника — может, в нём самом вера пошатнулась, и он хотел понять: крепка ли она в детях? Они очень все разные были, эти дети. Олег Кошевой — отличник, но не такой отличник, не зануда, а хороший мальчишка. Уля Громова — тоже. Радик Юркин — совсем школьник был, и действительно комсомольский билет они ему выписывали… Что они были за люди — как вам сказать? Они хулиганы были немножко. Немножко играли в подполье. Понимали, что воровать нельзя, что это преступление,— но немцы же враги, и они воровали у немцев продуктовые посылки. Диверсии какие-то пытались устраивать… Я училась на курсе Бибиковой и Пыжова, а Герасимов вёл старший курс — но ему нужны были совсем молодые, почти школьники, и он нас, первокурсников, отобрал на «Молодую гвардию». С тех пор нас и знать стали: я — Громова, Тихонов — Земнухов, Серёжа Гурзо, курносенький любимец всего Краснодона,— Тюленин, Макарова — Любка Шевцова…

Снимали в Краснодоне, я с родителями Ули очень дружна была. Отец её особенно меня любил: высокий, статный, усы — вылитый гусар. Бывало, приходит к школе (мы в школе жили) — ищет меня: где тут моя дочка? Сметанки несёт в пакете…

И каждый день приходила на площадку мать Серёжи Тюленина, нестарая ещё баба, с пухленьким лицом. Приходила она обычно к вечеру, когда мы играли в волейбол. И вот мы играем, а она стоит рядом, держась за столб, и громко, вслух, рассказывает свою жизнь, с самого начала. Уж и не слушали, а она рассказывает. Все про Сталина, как она Сталина любит…

Было, всё было. Все правда. Убили всех.

— А в Краснодоне хорошо приняли картину? Там же всё-таки вымысла много…

— Приняли её так, что успеха подобного я за всю жизнь не припомню. А ведь это были первые мои аплодисменты: у меня ноги подогнулись от счастья — так хлопали нам. А вымысел… Когда искусство любили за правду, за буквальную точность? Герасимов поэму снимал, он идеальных героев лепил. Советское кино называют иногда неправдивым: конечно, оно создавало другую реальность. Не ту, в которой все жили. Но на то оно и кино — и ему веришь, потому что это было дело коллективное. В сегодняшнем фильме каждый сам за себя: я вижу, как актёр себя демонстрирует, как режиссёр критику подмигивает,— вот, мол, видишь, как я стараюсь? Но ансамбля я не вижу, не чувствую единой воли, а потому не ощущаю и достоверности. В советском кино, как в хорошо сплетённой ткани, задерживалась влага, сок жизни,— вот из этих ниточек, из воль наших, сплеталось полотно. Нынешний фильм — решето, жизнь из него утекает ещё до конца съёмок. И я не знаю, будут ли по нему судить о сегодняшнем времени. Потому что время всегда сложное, а искусство сегодняшнее очень одномерное…

— Кто из артистов вашего поколения казался вам самым одарённым? И почему у большинства так трагически сложилось всё — и в искусстве, и в жизни?

— Эта трагедия — она для нас, в общем, входила в условия игры. То есть мы знали, на что идём. Сегодня снимают тебя, ты на волне, ты кумир, завтра вышел из типажа — играешь в Театре киноактёра, иностранные фильмы дублируешь, на творческие встречи ездишь, если позовут. Советский актёр жил и снимался активно двадцать лет, и то ещё много — чаще десять. И вовсе не от того, что пил запоем: пили немногие, и как раз те, кого спаивал зритель. Гурзо споили почти сразу после «Молодой гвардии», ему все казаки считали долгом налить — такой был у него обаятельный Серёжка Тюленин, таким своим он сразу стал для всех. Он отказывался долго. Потом и сам стал подсаживаться за столы, чтобы угостили… страшно было смотреть на него! Но не в водке, конечно, дело: актёр был нужен, пока есть мода на его тип, пока он попадает в своё время. Как Рыбников — лучший наш социальный герой и лучший актёр начала шестидесятых. Конечно, жена его, Алла Ларионова, ему не давала особенно много играть: ревновала к профессии, хотела, чтобы её приглашали играть вместе с ним… Но это бы поправимо — в конце концов, можно бы их вместе приглашать; типаж ушёл, время переломилось.

— Но ваш-то типаж остался…

— Неправда! Я так хочу теперь играть, я теперь только по-настоящему знаю, как надо! Но предложений после «Мамы» нет, а «Мама», хоть я и люблю эту картину, всё-таки не предел моих возможностей. Мы могли лучше сделать, могли снять настоящее большое кино, а оно вышло суховатое. Да и потом — в восьмидесятых уже я играла не совсем свои роли. Я и сейчас считаю, что «Родня» — фильм половинчатый, и роль моя там слишком характерная. Хотя я рада, что Михалков после «Родни», в «Вокзале для двоих», сыграл своего проводника на некоторых моих приёмах: значит, работа наша была для него небесполезна, и то приятно. Золотой зуб, во всяком случае, и какие-то словечки он у меня перенял…

Мне вообще очень нравится играть смешное, а предлагали всю жизнь почти одну героику. Что-то подобное делали и со стилем моей книжки «Не плачь, казачка»: редакторы там поработали, конечно. И стиль всё время меняли как раз в сторону простоты, суровости: где я пишу «церквушечка» — меняли на «церковь»… Так и в кино у меня было: я хотела играть больше живых, человечных ролей — а играла монументальные, как в «Комиссаре». Но я не в обиде, это замечательная работа Аскольдова, он тоньше всех понимал актёра…

— Где сейчас Аскольдов, интересно?

Read more...Collapse )
berlin
Милосердие или лицемерие?

Пошли вон с вашими подачками!

Всякий нормальный человек должен хоть раз в жизни себя спросить: почему он не любит благотворительности? И попытаться ответить себе на этот вопрос максимально честно. Потому что нормальных людей, которые бы любили благотворительность, я пока не встречал и надеюсь не встретить.

Все мы не вчера родились и отлично знаем, что помощь бедным и больным — лучшая реклама. Нас, конечно, немного смущает тот факт, что это, по сути, прямая спекуляция на бедных и больных. Но лучше пусть помогают хоть так, чем вообще никак! Примерно так рассуждает большая часть населения. Откуда дровишки?— этот вопрос мало волнует тех, у кого их нет вовсе. Мне, например, совсем не нравится, когда преуспевающий бизнесмен, большой патриот и любимый герой газеты «Завтра», даром что богатейший предприниматель,— публикует в «Комсомольской правде» широковещательные рекламные материалы о том, как он нескольким сотням ветеранов выделил по пять тысяч рублей. Выделил — и молчи, так я думаю. Кричащий о своей благотворительности оскорбляет тех, кого он облагодетельствовал. Не буду же я на каждом шагу говорить, что такой-то был нищ и убог, я дал ему в долг, и вот как он теперь хорошо выглядит! Новелла Матвеева совершенно справедливо писала, что главный секрет доброты — молчание. Она должна быть целомудренна. В своё время одна бизнес-вумэн давала интервью журналистке «Новой газеты» и распелась так: «Мы хотим, чтобы делать добро стало модно. Чтобы студент гордился не тем, что он ночь протанцевал в ночном клубе, а чтобы он с гордостью рассказывал, как провёл ночь у постели тяжелобольного». Простите, но я не хочу быть таким тяжелобольным, на страдании которого самоутверждается сытенький студентик! Пошёл вон, я сам себе подам утку! Ни один больной, за ничтожными и патологическими исключениями, не любит, когда его попрекают помощью и тем ещё раз подчёркивают его немощь.

Вот в программе «Взгляд» помогают бедному мальчику, сбежавшему из дома. Александр Любимов раз десять повторяет, какая добрая у него программа. Присутствующие в студии исполнительницы главных ролей в новом фильме Эльдара Рязанова «Старые клячи» не могут скрыть слез. Им жалко мальчика, которого они и обнаружили в массовке во время съёмок. Но зачем показывать их слезы? Зачем давить кулаками на слёзные железы зрителя? Зачем подчёркивать, что именно актрисы Рязанова проявили гуманность? Получается, простите меня, что-то вроде совместной рекламной акции новой картины и программы «Взгляд». Мальчику, конечно, всё равно, кто ему помог. Но что мальчик получил урок фарисейства — я убеждён. А разговоры о том, что источник благотворительности по нынешним временам значения не имеет, напоминают мне какую-то очень советскую логику.

По этой же логике мы вынуждены рассуждать, постоянно выбирая меньшее зло. Ельцин плох, но он лучше Зюганова. Жириновский ужасен, но он спас страну от импичмента. Половина наших бизнесменов — жулики, некоторые обладают внешностью и манерами профессиональных убийц, но не всё ли равно, откуда театры, пенсионеры и несчастные малютки получат свою подачку? Когда подают кусок, дающего не спрашивают, мыл ли он руки. Между тем, заглядывай мы иногда в зубы дарёному коню, мы бы чаще успевали понять, что конь этот довольно-таки троянский.

Когда по телевизору исполняют религиозные песнопения, это, конечно, хорошо. Но кто их исполняет — лично мне тоже важно. И когда это делает группа «На-На», я отчего-то не радуюсь духовности голубого экрана. Когда о духовности говорит Иван Охлобыстин, феноменально умеющий опошлить любую тему и отнюдь не безгрешный в прошлом, я тоже не могу приветствовать такую форму религиозного служения — тем более что Охлобыстин и не пытается скрыть, как любуется собою в новом качестве. Если убийца будет содержать отечественную милицию, я тоже не найду в себе сил возликовать. И когда ветеран, спасший эту страну, берёт деньги у того, кто делает для неё нечто ровно противоположное,— не поднимаются руки аплодировать, и сам собою замирает в горле приветственный крик. Одним словом, не всякое добро от Бога, и не всякое даяние благо. Тот, кто делает добро из желания делать добро, о своём подвиге молчит.

Вот почему самореклама через благотворительность — реклама, пожалуй, наименее эффективная. Мы ли не знаем, что именно благотворительность во всём мире является лучшим способом избежать драконовского налогообложения? На то я и надеюсь: людям нашим пока ещё не все равно, кто обливает их сиропом и набивает рот пастилой. Они понимают: на них опять спекулируют. Гуманитарная помощь Запада всегда вызывала у нас не только благодарность, но и иронию, и опасения: бесплатный сыр действительно редко встречается за пределами мышеловки. Скоро, думаю, мы это поймём и применительно к соотечественникам.
09:13 pm - Про моду

Один // "ЭХО Москвы" // 29.08.2019
berlin
рубрика «Приговор от Быкова»

Сами вы кукловоды

Следственный комитет выпустил ролик «Время принимать решение», в котором объяснил участие молодёжи в протестах желанием получить больше лайков.

Эту идею задвигает гендиректор НИИ социологии Мария Филь: ей представляется, что на акции выходят незрелые люди, чья эмоциональная реакция превалирует над рациональной. При этом, поясняется в ролике, истинных организаторов акций на митингах не встретишь — предполагается, что они «сидят далеко» и распределяют финансовые потоки.

Это очень хороший, правильный ролик, во всём — от пафоса до названия. И авторы его вполне искренни — они действительно так думают, потому что так делают. Россия поддерживает самые деструктивные движения и течения на Западе, дружит с самыми грязными противниками тамошнего официоза и вправе ожидать таких же действий по отношению к себе.

Кстати, тут есть зерно истины — в том смысле, что настоящие кукловоды и разжигатели на митинги действительно не ходят. Они организуют, например, подавление этих митингов добровольцами из ДНР и ЛНР и пугают участников казачеством. Таковы последние предупреждения. Что это, если не разжигание? И конечно, авторы этой идеи на митинг не пойдут. Они кукловодствуют в высоких кабинетах и ворочают финансовыми потоками.

Ещё там есть показания одного из участников московских протестов, который признал вину и утверждает, что действовал в каком-то помутнении. Для наглядной иллюстрации помутнения размыто его лицо, хотя «Медиазона» всё равно опознала в нем Андрея Косых, получившего 3 года и 8 месяцев за участие в акции 26 марта 2017 года. Он признал вину — насилие в отношении представителя власти — и ещё на суде сказал, что оступился. И это тоже правильно: насилие в отношении представителей власти крайне нетипично для протестных митингов, проявляют его люди неуравновешенные, в здравом уме никто полицию бить не станет и против омоновца не попрёт.

Наконец, правы авторы и в том, что участники митингов действуют по одной схеме. Никакой другой схемы в России не осталось: люди выходят на улицы, вот и всё. Подавители митингов тоже действуют по одной схеме последние 150 лет, с тех пор, как российское население вообще стало выходить на демонстрации, — с чего бы какой-то одной стороне проявлять разнообразие? А уж название ролика просто идеально: время принимать решение, точней не скажешь. И хочется верить, что люди, посмотревшие это расследование, примут верное решение. Собственно, никакого другого решения им и не оставили.
This page was loaded Oct 20th 2019, 4:11 pm GMT.