?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 3rd, 2019 
berlin
Центропупы

Уроки политической саморекламы.

Кто у нас самый крепкий хозяйственник? Я утверждаю Владимир Жириновский. Не смейтесь, именно он первым додумался сначала сделать из себя пугало, а потом это пугало дорого продать в хорошие руки. Гениальный лоббист, выдающийся политический провокатор, Жириновский столько раз говорил взаимоисключающие вещи, так уверенно чередовал чуть ли не черносотенные взгляды с ультралиберальными, так гибко лавировал в Думе, что его сегодняшние политические и финансовые капиталы, ей-Богу, вполне заслужены. И естественно, на избирательную кампанию потрачена немалая их доля — президент ещё не пальнул из стартового пистолета, а Владимир Вольфович уже предстаёт перед нами то на фоне бешено несущегося коня (исполняя речитативом песнь «Конь стреноженный»), то проступая сквозь три цвета российского флага, то читая стихи о том, как мы полны упования. Вообще стихи в этом году — начиная с пушкинского юбилея — служат универсальным средством агитации, но об этом чуть позже. Трёхцветный фон — вторая непременная составляющая предвыборной рекламы-99. Нельзя сомневаться, что все кандидаты в президенты будут говорить о нынешней трагедии и грядущем величии. Но Жириновский явно опередил всех — как по времени начала своей кампании, так и по объёму её, и по частотности появления собственного лица на экране. Вполне приличные каналы (в том числе НТВ) не устают преподносить нам лицо лидера ЛДПР — певца, швеца, жнеца и на дуде игреца. Ни программы, ни конкретных лозунгов, ни обещаний: личность и её культ, в чистом виде.

Но если за Жириновским тянется шлейф вполне определённых ассоциаций и его партия — это действительно он (да ещё изредка скандалящий Митрофанов), то депутат Госдумы Степан Сулакшин — фигура значительно менее раскрученная. Несколько раз пробился в эфир, блеснул в передаче РТР «Слушается дело», но кто он и что он — большинству населения неизвестно. И вот перед нами первый, июльский номер «Вестника фонда развития политического центризма» (тираж 5.000 экземпляров) — издание сулакшинского Российского Движения Политического Центризма.

На второй странице обложки, конечно, Степан Сулакшин — крупное его фото: стоит на какой-то заасфальтированной аллейке, сам в костюме и галстуке, словно подловленный юрким фотографом в момент увлечённого произнесения какого-то монолога — о судьбах России, надо полагать. Непонятно только, почему центрист беседует с кустами (никого другого рядом нет). Либо он общается тихо сам с собою, либо, как отец Фёдор, проповедует птицам. Тут же и стишок, как же без стишка: «А я стою один меж них в ревущем пламени и дыме и всеми силами своими молюсь за тех и за других». Стихи написал другой автор на -шин, Макс Волошин: лично я не поклонник этого хрестоматийного текста, ибо молиться одновременно за белых и красных мне не позволяет врождённая тяга к определённости. Но лучше Волошина цитировать, чем себя,— всё-таки профессионал. Правда, следующий ниже текст А.Чирвы (это главный редактор нового издания) вносит уточнение: «Не в натуре Сулакшина молиться. Его жизненное кредо — деловая активность. Желание действовать». Так что Сулакшин не молится. Он просто стоит один меж них в ревущем пламени и дыме и активно действует.

Остальные материалы номера посвящены всё тому же Сулакшину. Степан Степанович в поле, с видом столь озабоченным, как будто это как минимум конституционное поле. Степан Степанович на Красной площади. Степан Степанович в кругу семьи перед мисочкой скромного печения. Степан Степанович за роялем в обществе дочери, переворачивающей страницы. Что он играет? Судя по благостному, но сосредоточенному выражению лица, что-нибудь центристское.

Но рекорд политического центропупизма (так я предложил бы называть этот новый вариант центризма) ставит Валерий Пантелеев, недавно разославший по московским редакциям листовки своей Монархической партии России. Пантелеев — человек из Тюмени, там нравы попроще и, следовательно, приёмы пропаганды побесхитростней. Тут наравне с крайне энергичным самовыдвижением наблюдается ещё и мифологическая эклектика чуть ли не на уровне Белого Братства. Истинная фамилия Пантелеева — Романов-Кшесинский. По профессии он товаровед широкого профиля, выпускник Тюменского кооперативного техникума. Впоследствии окончил тюменский истфак. 19 июня 1991 года создал Монархическую партию России, выдвигался кандидатом в губернаторы и объявлял себя законным Наследником Российского Престола. Умри всё живое и в том числе маленький официальный наследник Георгий, обитающий во Франции. Дед Пантелеева — цитирую по листовке — был сыном Матильды Кшесинской, балерины, с которой у Николая Второго была пятилетняя связь. Плодом несчастной страсти стал предок Пантелеева, пронёсший сквозь тяготы и бури XX века фотографии своей матушки, письма предполагаемого батюшки и, надо полагать, иных предполагаемых батюшек,— Кшесинская себя ни в чем ограничивать не привыкла. «Из всех политиков я больше всего уважаю Жириновского» — похвальная откровенность, рыбак рыбака видит издалека. «Я не хочу никого убеждать, что являюсь потомком Романовых. Но даже не будь я наследником по крови,— оговаривается Пантелеев, опасаясь возможной в наше время генетической экспертизы на предмет выявления родства,— я все равно претендовал бы на российский престол как основатель Монархической партии. Как Ленин, который создал коммунистическую партию и объявил себя её вождём».

Минуточку. Ленин себя сроду вождём не объявлял. Как вы это себе представляете, господин Кшесилеев,— выходит Ленин, ручки фертом, и объявляет с броневика: так, мол, и так, я вождь, прост, как правда, прошу любить и жаловать? Вождём он сделался вследствие хода вещей, понимаете? Талант у него был. На вопрос «Что вы сделаете, став губернатором?», Пантелеев отвечает прямо, сочетая интеллект прабабушки с дальновидностью прадедушки: «Наведу порядок». Демократия губит Россию, она есть анархия. Я человек решительный и целеустремлённый. Далее со всеми остановками. Хохма, однако, заключается в том, что все это размножено типографским способом, и деньги на бумагу и компьютерную вёрстку откуда-то берутся. Президентом России Пантелеев предполагает сделать Татьяну Дьяченко — это ему кажется истинно монархистским решением вопроса о преемственности власти, и в определённой логике ему отказать нельзя. Но наследник российского престола не исключает и другого варианта — угадайте, какого.
berlin
Хватит кричать: «Волки!»

Скандал вокруг «Медиа-Моста» одинаково вреден и для общественной нравственности, и для имиджа власти, и для журналистского сообщества.

Почему не для НТВ? Потому что НТВ ничего не сделается. Готов держать пари на довольно крупную сумму. Ибо и налёт совершён не на «Останкино», не на любой из офисов НТВ и, слава Богу, не на его корреспондентов.

Более того: разговоры о конце свободы слова, как и в первую ночь после выборов, ведутся в прямом эфире. И ведутся они глубоко благополучными людьми, давно обеспечившими себе будущее. НТВ, газета и программа «Сегодня», журнал и программа «Итоги» исправно выходят в свет и поливают власть на чём этот свет стоит. Их авторы и издатели называют себя оппозицией, хотя для оппозиции, пожалуй, имеют слишком гладкий послужной список. Оппозиция — это Новодворская, которую я, пользуясь случаем, поздравляю с юбилеем. Оппозиция — те, кто реально рискует жизнью. И те, кому затыкают рот.

Я считаю нужным всё-таки расставить эти акценты по единственной причине: защита независимой прессы у нас постепенно перерастает в оголтелую защиту «Медиа-Моста». И здесь уже мне позволительно спросить: от кого не зависит эта пресса? От Владимира Гусинского?

Read more...Collapse )
berlin
Константин Мелихан: Когда мало времени, тут уже не до дружбы — только любовь

Пошлое слово «юморист» совершенно не идёт к Мелихану с его наружностью истинного джентльмена, язвительной улыбкой и печальным, обаятельным цинизмом. В Питере, пожалуй, только два художника (Мелихан весьма известен и как карикатурист), чей меланхолический юмор так утешителен: это наш герой и Виктор Богорад. Оба называют по имени самые тайные и болезненные наши комплексы — и тем, честное слово, их преодолевают.

— Константин Семенович, поговорим о любви. Только что в «Эксмо» вышла книжка ваших афоризмов «Дневник донжуана»…

— Сразу две оговорки: я не очень люблю слово «афоризм». Кто-то пришёл, сказал что-то непередаваемо остроумное, повернулся на каблуках и вышел. И все упали. Я предпочитаю старое обозначение из советских журналов — «Фразы». Что касается серии, создание которой я вообще-то всячески приветствую,— она называется «Новые русские афоризмы», а это звучит как диагноз: «новый русский» в нашем сознании — слишком чёткий образ. Представьте себе афоризм в красном пиджаке, афоризм, делающий вот так пальцами… Кстати, вы знаете, что означают эти оттопыренные пальцы — фирменный жест нувориша? Это, оказывается, на языке глухонемых «Ы»! Представляете, стоят друг перед другом два братка и как бы кричат: «Ы! Ы! Ь!» — то есть «Я круче!».

— Итак, у вас вышла книга фраз о любви. И я, прочитав её, с тоской подумал: а бывает ли любовь?

— Нет, конечно.

— Потрясающее признание.

— В конце века всегда надо заново назвать вещи своими именами, чтобы потом всё это тут же забыть и начать новый век с новыми иллюзиями. Я думаю, что бывает одиночество, очень сильное одиночество, постоянное и нормальное состояние человека в мире. Иногда оно становится плодотворно — то есть доходит до того уровня, того предела, когда переходит в свою противоположность и становится любовью, то есть желанием с кем-то его поделить. В любви человек раскрывается именно потому, что он что-то накопил и понял: теперь ему надо это выплеснуть. Вы заметили, что влюбляетесь только после того, как что-то поняли, что-то сделали? Пока в вас идёт внутренняя работа, вы не готовы делиться, вам нужно одиночество. Но вот вы взошли на какую-то новую вершину, а одному на ней делать нечего. И в вашей жизни появляется женщина.

— «Животное, живущее рядом с человеком»…

— Это бунинское определение, злое. Но вообще они, конечно, совсем не похожи на нас. Это другой биологический вид. Не высший и не низший, а просто другой. И между вами идёт непрерывная борьба за доминирование — не надо делать вид, что этого нет. Только от этой борьбы и можно получить удовольствие. Вы навязываете ей свою систему ценностей, она вам — свою. Иногда можно сосуществовать, иногда — нет.

— По вашим афоризмам получается, что секс — неизменно важнейшая составная этих отношений.

— А вы думаете иначе?

— Почему, я тоже так думаю.

— А иначе и нельзя думать, по-моему. Но это не важнейшая, это просто непременная составляющая. Нельзя без этого. Это как смазывание трущихся частей в механизме. Секс — едва ли не единственное, что способно обеспечивать совместное существование двух совершенно разных людей.

— Не всегда разных.

— Одинаковых людей-не бывает, не то бы давно построили коммунизм.

Read more...Collapse )
berlin
Ягодка опять

25 мая исполняется 55 лет поэту-правдорубу Игорю Иртеньеву.

Когда мне было пятнадцать лет и я внештатничал в «Московском комсомольце», Игорь Иртеньев однажды попросил у меня прикурить. Это было серьёзное событие в моей литературной жизни. Я уже год читал его стихи в этой газете, находил их восхитительными и потому очень жалел, что не курю.

Закурил я в армии, где стихи Иртеньева были мне надёжным подспорьем. Не следует думать, что гуманитарии в армии совсем не нужны: там всякого заставляют приносить пользу, немедленно извлекая из него именно ту пользу, на которую он способен. Я знал наизусть очень много стихов и постоянно их читал. Наибольшим успехом пользовалась подборка Иртеньева, незадолго перед тем появившаяся в «Дне поэзии»: «Идёт по улице автобус, в нём едет много человек…»

Впоследствии с помощью стихов Иртеньева, которые я продолжал запоминать по мере чтения и помню теперь штук пятьдесят, я склеил нескольких девушек и очаровал нескольких иностранцев, интересовавшихся современным состоянием русской поэзии. Однажды Иртеньев дал мне рекомендацию в Союз писателей. В общем, он сыграл в моей жизни не меньшую роль, чем в русской поэзии — честь которой в середине девяностых он поддерживал едва ли не в одиночестве. Он был тогда самым известным русским поэтом (из живых, а может быть, и вообще). Иногда мне казалось, что это ненормально: не потому, что я сам хотел быть самым известным русским поэтом, а потому, что Иртеньев всё-таки поэт иронический, а такого ещё не было, чтобы иронический был главным. Но потом я понял, что так и надо. Иртеньев ведь не постмодернист, как и Олейников не был сатириком. Он поэт с классическими, трагическими представлениями о мире, о чести, о своём предназначении. Просто он их артикулирует на новоязе, показывая, что с ними сделало время.

В некий момент мы с Иртеньевым оказались по разные стороны баррикад — не потому, что он работал на НТВ, а я нет, но в силу более глубоких причин. Мне не нравилось поведение команды НТВ в целом, и я имею право на такое мнение, даром что оно вдруг, к несчастью, совпало с государственным. Логика «если ты не с нами — значит, ты с ними» давно меня не устраивает. Тем не менее для некоторых людей, работавших на НТВ, а потом на ТВ-6, я не мог не сделать исключения: я знаю, что Шендерович, Иртеньев и Бильжо в своей программе «Итого» напрягались не за деньги. Иртеньев написал замечательные издевательские стихи о том, как он продавался олигарху Березовскому. Что делать, если иногда твои идеалы защищают не самые приятные люди, в том числе олигархи? И Иртеньев, и большинство его коллег оказались в той ситуации заложниками. Заложники бывают разные, как Жилин и Костылин. Иртеньев вёл себя великолепно, по-жилински.

Иртеньев делал и делает то, чем во все времена занимается настоящая поэзия: он проговаривает вслух и делает фактом искусства то, о чём думают все, но не все осмеливаются сказать. Он написал недавно гениальное стихотворение, посвящённое своему учителю труда,— о том, что — чего уж там — ясно было с самого начала, не выйдет из него настоящего труженика на благо Родины, и именно учитель труда, спасибо ему, впервые дал ему это понять со всей ясностью. Таково, я думаю, нормальное самоощущение всякого интеллигента в России — болезненная гордость пополам с неизбывным чувством вины. Иртеньев нашёл единственный способ напомнить читателю о вечных ценностях — он заговорил о них без пафоса и даже с антипафосом. И живи в наше время любой из великих — он не нашёл бы лучшего языка, как упомянутый Олейников не нашёл лучшего языка в тридцатых. В последнее время русская литература выжила во многом благодаря Иртеньеву. И читатели её — тоже.
berlin
Сергей Каледин: Хорошо стало умным евреям, которые не пили водку

Сергей Каледин матом не пишет, порнографии избегает, даже в социальных своих разоблачениях оказывается (на фоне большинства литераторов левого толка) поразительно скромен. И тем не менее. «Смиренное кладбище», написанное им ещё в семидесятых, вышло чуть не через десять лет после завершения работы над этой отнюдь не чернушной повестью. Его «Стройбат» из гранок «Нового мира» снимал непосредственно ГлавПУР, а спектакли по этой повести систематически напарывались на сопротивление военной цензуры. Наконец, свою последнюю вещь «На подлодке золотой» — повесть из цикла «Коридор» — Каледин не смог пропихнуть ни в один из московских толстых журналов.

— Серёжа, отчего вы — вовсе не самый отважный и разоблачительный автор — так систематически напарываетесь то на партийную, то на либеральную цензуру? «На подлодке золотой» — очень грустное сочинение, но я в толк не возьму, что там могло кого-то насторожить.

— История довольно долгая. Я сперва понёс в «Новый мир». Там мне говорят: есть проза на схожую тему, и потом, Солженицын забивает чуть не все номера своим продолжением «Телёнка»… Я побежал в «Знамя». Там, даже не вдаваясь в разбор, честно сказали: ну ты же профессионал, ты всё понимаешь. В «Октябре» прекрасная женщина сказала мне: «Серёжа, буду с тобой откровенна — ну зачем эта литературная среда, дрязги, склоки. У нас пуританский журнал…» Честно говоря, к такому отношению «толстых» журналов я был готов: повесть моя затрагивает неприкосновенный русский ПЕН-центр. Я рассказываю там печально известную историю о том, как в руководстве ПЕНа завёлся человек с гебешным прошлым. А элитной литературной и, кроме того, правозащитной организации это, по-моему разумению, не к лицу.

Повесть моя, однако,— не о ПЕНе как таковом. Это история, вернее, ностальгическая сказка о дружбе. Три товарища: Ванька, Синяк и Жирный. Всем под пятьдесят. Ситуация типовая: всё интересное — позади, впереди — блеклая перспектива.

— Кстати, как закончилась реальная история с вытеснением из руководства ПЕНа бывшего стукача?

— Не только бывшего, скорее всего и сущего. Из лубянской конторы по собственному желанию не увольняются. Несколько человек в том числе Наум Ним и я, заговорили о прошлом этого товарища. Однако, братья-писатели в массе своей эту разборку не поддержали, обвинив нас в охоте на ведьм. Но топтун наш всё-таки свой пост покинул и перешёл в другие сферы — открыл в Лондоне антикварный магазинчик.

— Мне показалось, что сквозной герой «Коридора» — нескрываемо похожий на вас — капитулирует: всех радостей у него — пожрать да выпить…

— Да нет, не капитулирует, ещё брыкается, рыпается… Хотя ему, конечно, трудно. А что касается схожести, то прототипу (т.е. мне) тоже есть над чем подумать, в частности: не хватит ли писать, может быть чем-то другим заняться.

— Весёленькое размышление. Но кому-то же сейчас наверняка стало хорошо?

— Никому особенно хорошо не стало. Может, только умным евреям, которые не пили водку, старательно учились и теперь разбогатели. Но… вина не попито, недогуляно… Может быть, они балдеют от своей нынешней состоятельности от капитала, от власти, но не думаю, этот кайф чересчур беспокойный. Кроме того, ведь хочется похвастаться самим процессом обогащения, а сделать этого нельзя — коммерческая тайна, конкуренты одолевают и пр. Приходится ездить на Канары, где уже всё обрыдло. Да, ещё забыл, сразу оговариваюсь: слово «еврей» заставляет насторожиться, заподозрить во мне антисемита. Если бы… Я сам частично еврей, и сын мой живёт в Израиле, я обожаю Иерусалим.

— Мне русский народный антисемитизм кажется мифом…

Read more...Collapse )
berlin









svetlovka («Instagram», 03.09.2019):

1 сентября с началом учебного года Светловка запустила новый проект — Гуманитарный лекторий. Вчера библиотеку посетил первый приглашенный спикер проекта — поэт, писатель и литературный критик Дмитрий Быков с лекцией о Гарри Поттере⚡️

В течение часа слушатели заново знакомились с историей Мальчика, Который Выжил — в том числе через смыслы Евангелия и общественного устройства. Так в профессоре Снейпе легко угадывается образ Иуды, который искупает грех любовью к Лили. Поэтому герои саги глубже по сути, чем, например, в «Игре престолов». «Хогвартс — это идеальная школа, потому что здесь каждый может проявить себя», — утверждает Дмитрий Быков.

После лекции мы сняли видеоинтервью с Дмитрием — и это начало еще одного нового проекта Светловки. В ответ на вопрос о том, как начать писать, Дмитрий Быков поделился советами, которые сам получил в юности от коллег: «Нужно писать, как письмо другу, и тогда лишнее отпадет само». Так, хорошую книгу можно написать за неделю, если знаешь, о чем пишешь. В то же время, без таланта писать невозможно. «Писателя можно научить жить с талантом, а внушить талант ему нельзя», — считает Дмитрий Быков.

Скоро выйдет полное видеоинтервью на нашем сайте, где Дмитрий рассказывает о местах вдохновения, о феномене «толстого журнала», о «пяти крючках», за которые цепляется читатель, а также дает советы, как не бросать начатое и как найти вдохновение. Следите за новостями✨
berlin
Новый Пелевин

История появления «Шлема ужаса» проста: некое американское издательство обратилось к лучшим современным писателям с предложением обработать любой античный миф. Пелевин выбрал легенду о лабиринте Минотавра и сделал метафорой лабиринта всемирную компьютерную сеть.

После выхода «Generation П» Пелевин исчез надолго, и выцепить истину из потока слухов о нём было непросто. Говорили, как всегда, что литература перестала его интересовать, и он отдаёт все своё время загадочным политтехнологическим и рекламным проектам (поскольку такой способ манипулирования массовым сознанием кажется ему сегодня более эффективным). Этот слух можно было отметать сразу, поскольку Пелевин уже первыми рассказами доказал своё право называться писателем Божьей милостью, а литераторы этого ряда ничем, кроме литературы, всерьёз заниматься неспособны. Они с рождения знают, что более эффективного способа манипулировать миром не придумано: можно взять и выдумать все с нуля, и самое интересное, что сбудется. Об этом как раз была вторая волна слухов (запущенная самым Пелевиным): в небольшом интервью Игорю Свинаренко он признался, что в его последнем романе рушились два небоскрёба-близнеца. Заговорили о том, что, испугавшись собственной способности предсказывать и тем провоцировать мировые катастрофы, автор целиком стёр роман из компьютера и удалился в монастырь. Вообще слухи о монастырях — лейтмотив нашей жизни: стоит какой-нибудь публичной фигуре лечь на дно хоть на месяц — тут же появляются слухи, что имярек удалился от мира, причём непременно в Тибет. На моей памяти там окончательно обосновывались БГ (ну, этому и Будда велел), Доренко и Пелевин, а также группа «Маша и медведи» в полном составе.

Наконец, третий слух касался твёрдого решения Пелевина никогда больше в Россию не возвращаться, потому что здесь его не оценили и незаслуженно обругали, а в Германии наградили как лучшего сатирика десятилетия. Экие глупости. В последнее время он действительно часто живёт вне России, но автор этих строк никогда не сомневался в том, что большой русский писатель Пелевин — он и в Африке Пелевин. Сложнее со слухами о его литературной «завязке» история знает случай, когда крупный литератор замолкал, вовсе необязательно этого быть сумасшедшим мальчишкой вроде Рембо, истощившего весь запас своих нехитрых умений. Мне казалось, что Пелевин — поэт уходящей натуры, что его главная лирическая нота — светлая тоска по умирающей эпохе, сколь бы гнусной эта эпоха ни была. Он долго прощался с Советским Союзом и его мифологией, потом похоронил девяностые (со значительным опережением) — и я думал, что мы не дождёмся его нового сочинения, пока не кончится наступившая на нас сегодня эпоха трусости и серости. Однако путь этого сочинителя по-своему безупречно логичен — в новом сочинении «Шлем ужаса» Пелевин отпевает всю историю человечества, а не какие-то там этапы большого пути постсоветской России.

О «Шлеме» заговорили после публикации большого списка номинантов «Национального бестселлера», где фигурировала рукопись, выдвинутая на конкурс пелевинским литературным агентом. Не стану разглашать обстоятельств, при которых я сумел с этим произведением ознакомиться. Есть вероятность, что оно будет опубликовано «Вагриусом», в котором наш автор главным образом издавался прежде. Пересказывать текст также не хотелось бы, да и едва ли это возможно. Тут и жанр-то фиг определишь. Скорее всего, перед нами пьеса — но пьеса совершенно пелевинская, ни на что не похожая, пьеса-чат, автор которой решает уже не столько литературные, сколько исследовательские задачи. У неё стандартный драматургический объем — порядка сотни страниц. Действующих лиц — десять. Происходящее сильно напоминает сартровскую пьесу «За стенами» — ту самую, в которой звучит классическая ныне формула «Ад — это другие», и не случайно одного из персонажей зовут Сартриком.

История появления «Шлема ужаса» проста: некое американское издательство обратилось к лучшим современным писателям с предложением обработать любой античный миф. Пелевин выбрал легенду о лабиринте Минотавра и сделал метафорой лабиринта всемирную компьютерную сеть, более известную как Интернет. На протяжении всей пьесы десять персонажей, ни разу не видящих друг друга в лицо и связанных только по Интернету, разыскивают упомянутого Минотавра — и надо ли говорить, что развязка напоминает любимую пелевинскую легенду о Семурге?

Разумеется, это чистый Пелевин. Чего стоит хотя бы реплика «Когда я слышу слово «Дискурс», я хватаюсь за свой симулякр». Но главное в пьесе — вечное (теперь уже, кажется, доминирующее над всеми прочими задачами) пелевинское стремление нащупать общую основу всех мировых мифов, религий и суеверий, вычленить их единый сюжет; это делается не ради постмодернистской игры с великими образцами, а ради собственного неутолимого любопытства. Что Пелевин — никакой не постмодернист, было понятно с самого начала: он писатель с серьёзным, трагическим, строгим отношением к миру. Его герой — всегда в клетке (и все персонажи «Шлема ужаса» находятся в запертых, стерильных помещениях, где из всей мебели — только компьютер, а из всех сайтов — только чат; как все десятеро попали в свои ячейки — не помнят). Пересказывать бессмысленно. Временами происходящее очень страшно, временами скучно (и этот эффект входит в авторскую задачу — ещё бы не скучно, в голой-то комнатке сутками чатиться).

Эволюция Пелевина интересна в любом случае — и она строго логична. На высших ступенях знания внешние признаки ничего не значат — и смешно ждать, чтобы писатель подобного класса в год своего сорокалетия занимался бытописательством. Чистая метафизика (ну, иногда софистика — но это в любом случае интересней быта). Вот так, по Пелевину, выглядит ад. Так сказать, ад — это виртуальные другие. У Сартра они хоть рядом были, а тут вообще никого. Над этой книгой придётся подумать — ведь и над «Чапаевым и Пустотой» приходилось в своё время поломать голову, чтобы проследить источники кой-каких эпизодов. Но в любом случае перед нами серьёзная работа серьёзного писателя. И, конечно, она очень точна по ощущению. Дело не только в предельной разобщённости, о которой писано-переписано,— дело ещё и в неполноте, узости мира: ты хочешь Абсолютную Истину найти, а вместо неё перед тобой девять идиотов, не обретающих благодаря Интернету никакого другого качества.

Вполне вероятно, что «Шлем ужаса» — лишь небольшой эскиз, написанный по заказу, а главное сочинение, над которым Пелевин работал все эти годы, только ещё ждёт публикации (а может, и нескоро дождётся). Но судя по обмолвкам и проговоркам самого автора, в ближайшее время он намерен работать именно в этой новой манере. Посмотрим. Главное, что самый талантливый автор девяностых не эксплуатирует прежние наработки, не повторяет себя и уходит по своему единственному пути всё дальше. Или всё глубже. Но в любом случае все быстрей.
berlin
История одного клина

Кто и как пытался и пытается поссорить поколение фронтовиков и молодёжь.

С поколением моего деда — лучшего человека, которого я знал,— меня пытались поссорить в три приёма. Первый пришёлся на пик застоя, когда правду о войне можно было услышать только от воевавшего родственника, ибо в военных мемуарах, в кино и на встречах с ветеранами воцарился кондовый официоз. Когда отцы и деды в эти времена рассказывали про войну — если у них вообще возникало желание о ней говорить,— средний школьник думал, что они воевали где-то не там, на окраине, на обочине большой войны. Сама же эта война представлялась как непрерывное самопожертвование с садомазохистским уклоном. Никакой де Сад не выдумал бы пыток, каким юных пионеров подвергали в книжках и фильмах нашего детства. Это порождало игры в гестапо и не лишённые остроумия, но чудовищные по цинизму анекдоты типа: «Последние слова Александра Матросова были — «проклятый гололёд!».

Ветераны, приходившие на обязательные торжественные линейки и уроки мужества, с некоторым ужасом, а то и с откровенной насмешкой выслушивали писклявые монтажи, заученные поздравления, стихи о войне, переведённые с языков народов СССР, и экстатические клятвы «быть как они». Не знаю, кто как, а я, поздравляя ветеранов, томился чувством жгучей неловкости. Вид старика в пиджаке с медалями, пришедшего сорок минут нудить на уроке мужества, вызывал инстинктивное неприятие, а инвалид, напутствующий призывников, гляделся личным врагом. Особенно если учесть желание этих призывников призываться. Свой ветеран был и у моего призыва. Он пришёл, согбенный, подслеповатый, и сказал:

— Ну, вот. В армии, вы знаете, важно товарищество. В армии солдаты вместе кушают, вместе спят…

Громовой гогот был ему ответом. Военрук побагровел. Военные восьмидесятых вообще очень любили ветеранов. Когда мой дед, майор артиллерии, приехал ко мне на городской сборный пункт, где нашу команду мариновали вторые сутки, и попытался через забор передать записку,— дежурный офицер пренебрежительно шуганул его с обещанием закатать меня в наряд. Дед ответил в лучших традициях советской армии и записку передал-таки.

Во второй половине восьмидесятых клин вбивали уже изощрённые, по принципу «Я правду о тебе порасскажу такую, что хуже всякой лжи». Выходило, что в атаку наши шли исключительно под угрозой штрафбата и под дулами сзади, вместо Родины кричали про совершенно другую мать, победили только количеством жертв, Жуков не жалел личного состава, подвигу места не было, а Зоя Космодемьянская, если существовала вообще, страдала шизофренией, вот её медицинская карточка. Глумление приобрело характер почти официальный и, даже будучи естественной реакцией на предыдущее засахаривание, перешло всякие границы. И хотя война осталась последним событием в советской истории, способным хоть как-то консолидировать народ,— надсадный пафос советского героизма сменился надрывным пафосом постсоветской дегероизации.

Главное же — новые хозяева страны сделали ставку на молодёжь и, естественно, нуждались в образе врага. Символом такового стал престарелый сталинист, при всяком удобном случае гремящий орденами, склочный, сутяжный, вонючий и желающий повернуть страну вспять. «Идите на выборы — или пойдут старики и проголосуют за такое!.. А ведь жить — вам!» (Таким образом в хлам и шлак была списана сразу львиная доля населения здорово постаревшей за последнее время страны). Коммунисты не заставили себя ждать и наводнили прессу гневными письмами, которые явно писались невоевавшими людьми — столько в них было штампов и ложного пафоса. Молодёжь, в свою очередь, уверовала, что любой, кого в советское время не гноили в лагере и не выслали из страны, был отъявленным сталинистом и одобрял всё происходящее. Ветеранов перестали куда-либо приглашать, а один из самых холуеватых персонажей пустил шутку: «Если бы мой дедушка в войну чуть похуже воевал, сегодня он пил бы баварское пиво».

Третий этап вбивания клина между нами и нашими дедами мы наблюдаем года с 1995-го, с пятидесятилетия Победы; в это время отдельные эстеты и телемагнаты сперва пытались задобрить протестный электорат, а теперь, похоже, просто покупают себе жизнь. Разумеется, до самих ветеранов им при этом нет никакого дела, и ориентированы они не на них, а на тех гаденьких, гладеньких персонажей, которые присвоили себе право говорить от имени наших стариков.

Пожалуй, больше других для конфликта между нами и ветеранами сделала славная троица в составе Зюганова-Анпилова-Илюхина: несмотря на некоторую чисто формальную разницу в степени радикализма и соответственно идиотизма, все трое на любом митинге непременно заводили речь о наших дорогих стариках, отстоявших страну. Не отставал и Ельцин, встречавшийся с ветеранами и говоривший с ними в интимно-доверительном тоне, каким пытаются расположить к себе трудного и слегка дефективного подростка.

Эстеты заискивали наперебой. И когда в «Старых песнях о главном-З» три половозрелых поросёнка, как справедливо назвала одна газета трио наших попс-звёзд, ни в звезду ни в Красную Армию исполнили «На безымянной высоте» — это было явно рассчитано не на ветеранов. Они туфту чуют отлично. Это было рассчитано на тех, кто опять захочет громить «Останкино». Чтоб пожалели. А уж когда вместо «Старых песен-4» в землянку засунули еле поместившихся туда Вовчика с Левчиком, нацепили им бутафорские медали и заставили петь «На солнечной поляночке»,— тут уж война и её фольклор были скомпрометированы надёжно. Даже у циничнейших советских певцов хватало вкуса и совести не изображать солдат той войны, не присваивать их славу.

Самое же интересное, что правда о войне в наше время как будто ещё менее востребована, чем в семидесятые. Фильмы показывают всё больше помпезные — киноэпопеи «Освобождение» и «Победа» видного акына Юрия Озерова. Маршал Жуков окончательно превратился в икону — про других не вспоминают. Коммуняки всё откровеннее реабилитируют судьбоносную роль чуть не погубившего всё генералиссимуса Сталина, хотя с его портретами на демонстрации ходят в основном не воевавшие люди. Именно в наше время, в девяностые, когда война окончательно засусалена и раззолочена, застрелился — или погиб в результате несчастного случая — Вячеслав Кондратьев, и мало кто помнит сейчас его военную прозу. Спилберг и Беннини сняли свои фильмы о концлагерях и о Холокосте, но у нас их нет, как нет вообще ни одного нового военного фильма. Москва братается с Лукашенко, клянущимся в любви к ветеранам, но именно Лукашенко фактически выгнал из Белоруссии, довёл до многомесячной депрессии великого белоруса Василя Быкова — автора военной прозы, ставшей символом правды о второй мировой. Я помню, как два года назад Быков давал мне интервью, прикрыв телефон подушкой,— его разговоры прослушивались. Никто не издаёт посмертной коллекции военных песен Окуджавы, но бездарная фальшивка группы «Любэ» — что-то про ё-комбата — звучит по всем каналам. «День Победы» стал самой исполняемой советской песней, но его автору Д.Тухманову нечего делать в современной России, и он давно живёт в Германии.

Два последних клина попытались вбить режиссёры. Сначала Сергей Урсуляк снял на глазах расползающийся лубок «Сочинение ко Дню Победы» — молотофф-коктейль из высокой трагедии, народной комедии, авантюрной мелодрамы и политической конъюнктуры. Ветераны в картине так противопоставлены нашему бездуховному времени, что единственный выход для них — улететь не знаю куда. Ровно год спустя выстрелил Говорухин — его «Ворошиловский стрелок» прямо и недвусмысленно разжигает поколенческую рознь, и когда-нибудь, я уверен, авторы этой картины ещё ответят за неё перед судом, не человеческим, так Божьим. Такими монстрами ветеранов у нас ещё не изображали и на преступление так не провоцировали.

Мой дед был равнодушен к нашему старому кино и любил смотреть футбол. Он не читал ни Стаднюка, ни Чаковского, предпочитая военные мемуары. Как все настоящие фронтовики, он не любил вспоминать войну, а если вспоминал, то смешное. Ностальгия по советским временам была ему глубоко чужда. В компаниях моих молодых друзей он смотрелся исключительно органично. За отсутствием отца, который нас оставил, когда мне был год, дед выучил меня бриться, водить машину и чинить дачную крышу. Он горячо одобрял большинство моих женщин и гордился, когда я приводил ночевать очередную. Смотря советские фильмы о войне, он выражался лаконично: «Кому война, кому х…вина одна». Он ничего не получил от государства за свою войну, кроме «Запорожца», купленного по льготной цене, да поздравления за факсимильной ельцинской подписью к пятидесятилетию Победы. Мы вместе сочинили Ельцину прочувствованный ответ, но не послали. Зюганова дед называл м…лой грешным,— так русский народ обозначает неудачливого, неполноценного м…лу.

А по большому счету поссорить нас с поколением победителей так и не удалось. Хотя бы потому, что у нас — пусть я и ненавижу слово «мы» в любых социальных контекстах,— гораздо больше общего с ним, чем с гнилыми семидесятниками или борзыми восьмидерастами. В русской истории XX века насчитывается всего три периода, когда народ и государство были едины,— всё остальное время они либо боялись, либо презирали друг друга. Периоды эти — война, первая и вторая оттепели. Ветераны войны — первое свободное советское поколение. Им, как потом шестидесятникам и детям перестройки (разумею не новых русских, но обманувшихся идиотов вроде меня), пришлось заново привыкать к роли винтиков, заново вписываться в рабскую гнусность отечественной жизни. И у них, и у нас на глазах неудобопроизносимый СССР превратился в Россию. Родина перестала быть монстром, а стала «клочком земли, припавшим к трём берёзам». Они гордились своей Россией в сорок пятом, мы — сорок лет спустя, когда она снова показалась великой. И их, и нас быстро поставили на место.

Я ни в коем случае не равняю нашего выживания с их подвигом. Но и их, и наше поколение, кажется, поняло — пусть с кровью и потом,— что главное в жизни одно: достоинство. Поэтому обе отечественные оттепели делали главным образом они. И платили за это тоже они: Даниэль, Синявский, Некрасов, Григоренко, Окуджава, Быков, Астафьев, Чухрай, Слуцкий, Самойлов, Кондратьев, Белаш, Грунин, Елагин, Смирнов… Живые и мёртвые. Первая несоветская генерация.

Есть, впрочем, и ещё одно сходство, которое само по себе исключает любую вражду между нами. И у них, и у нас благополучно отняли все наши победы. Наши смерти нужнее Родине, чем наши жизни. И их, и наши звёздные годы пришлись на время между двадцатью и тридцатью — дальше ничего равного им по насыщенности не предвидится. Этого опыта нигде не купишь, этой связи ничем не разорвёшь.
berlin
«Не толпитесь перед гардеробом»

Так заканчивается страшноватое стихотворение Давида Самойлова «Дом-музей». О типовом доме-музее,— может, Самойлов и на себя прикидывал такую судьбу. Стать посмертно чем-то вроде музейного экспоната.

Проходите, пожалуйста. Это —
стол поэта, кушетка поэта…


Страшная участь, если вдуматься; ещё и потому страшная, что уж очень типичная.

Вот поэта [позднейший] портрет удалой.
Он писал тогда оду «Долой!»
И за это был сослан в Калугу. [И был сослан за это в Калугу.]
<...>
Вот письмо — приглашение к другу. [Вот начало «Послания к другу».]
Вот мольба [письмо]: «Припадаю к стопам».
Вот ответ: «Разрешаю вернуться».
Вот поэта любимое блюдце,
А вот это любимый стакан.


Почему страшно превратиться в дом-музей? Потому что будут ходить к тебе домой люди, которых ты бы и на порог не пустил. Потому что будут в музейных тапочках шаркать по твоим половицам, по которым ты, может, сам любил шаркать. Потому что принудительно приволокут школьников. Потому что будут сидеть в комнатах бедные старушки-смотрительницы. А государство будет подбираться к твоей жилплощади и пытаться её использовать более рационально.

Сейчас вот возник бурный спор вокруг дома-музея Алексея Толстого, того, Николаевича. Использовать огромную жилплощадь (смотри фото) можно в самом деле куда рациональней. Никто давно не ходит в гости к бывшему советскому графу. Из главных советских классиков он переведён в третьестепенные. «Хождения по мукам» почти никто не читает. Сколько граф врал и подличал — всем известно. И будь ты сталинистом, будь антисталинистом — неважно: подличал он и с красной, и с белогвардейской точек зрения. И с обеих был талантлив. Но с обеих же не являлся писателем номер один — поскольку одновременно с ним писали Пастернак, Платонов, Ахматова, Мандельштам и Грин. В Питере, допустим, жил гениальный человек Евгений Шварц — сатирик, поэт, сказочник, Андерсен нашего времени. Я прекрасно знаю хорошего писателя, живущего ныне в его квартире. Скромная двухкомнатная квартира на канале Грибоедова. И ни намёка ни на что мемориальное. Хотя уж как-нибудь музей человека, написавшего «Дракона», был бы поинтересней школьникам, чем музей человека, вольно пересказавшего «Приключения Пиноккио».

Толстой вообще был хитёр — он любил рассказывать неофитам о технологии писательского творчества. О том, как и чем набивать трубку, о том, чем обматывать голову и как лечить желудок, когда не пишется. Но он-то отлично понимал — обмотай ты голову хоть простыней, набей трубку хоть гашишем, писателем это тебя не сделает. Так и дом твой, который, в сущности, без тебя остаётся телом без души,— ничего о чуде писательства не расскажет, когда ушёл хозяин. Как правильно заметил Пьецух — «Писателем называется не тот, кто многое видел, а тот, у кого на плечах волшебная голова». Ни твой дом, ни даже твои рукописи ничего не расскажут о чуде рождения художественного текста. Это чудо происходит скрытно, таинственно. Вот почему я до сих пор не побывал в Михайловском и без особенного восторга вспоминаю квартиру на Мойке: Пушкина там нет.

В моей жизни был один дом-музей, произведший на меня действительно сильное впечатление,— блоковский, потому что на нём лежит очень уж яркий отпечаток личности хозяина. Я там так просто и уютно себя чувствовал, что в один дождливый день, будучи единственным посетителем, запросто повесил плащ на мемориальную вешалку; и служительница ничего мне не сделала. Сходил к Блоку. Прямо как поговорил. Я бы, наверное, ни одного дома-музея не оставил в России, потому что писательство — вообще дело не музейное; всё равно переделкинские или михайловские пейзажи говорят о Пушкине и Пастернаке больше, чем их дома. Сама идея музейности литературе противопоказана, ибо литература — дело живое, не нуждающееся в вещественных доказательствах. Только блоковской квартиры было бы мне жалко — нет правил без исключений. И потому я не могу однозначно высказаться против сохранения самого института домов-музеев. Просто мне не хочется, чтобы от писателя оставался его мёртвый кабинет. Очень уж это грустное зрелище. Очень какое-то материалистическое. Я бы, может быть, сделал в России один дом-музей на всех писателей — жизнь их, в общем, была типична. Ода «Долой». «Припадаю к стопам» — потому что государство очень уж серьёзно боролось с литературой, исключая саму возможность продолжения писательской деятельности. А жить-то хочется, и писать хорошо бы. «Смерть поэта» — последний раздел. «Не толпитесь перед гардеробом». Один хороший литературный музей, музей Всепоэта, где можно послушать в записях писательские голоса, подержать в руках рукописи, расспросить про детали биографии. А квартиры — Бог с ними. Пусть там живут писательские потомки. Не наше дело лезть к писателю в спальню.

Вот так бы я поступил. А блоковский музей бы всё равно оставил. Не знаю, почему. Может, из-за картины Татьяны Гиппиус (не путать с Зинаидой!) «Рыбий щенок» на стене. Может, из-за маленьких комнат, в которых так и чувствуешь страшную тесноту его жизни меж двумя ненавидящими друг друга женщинами. А может, потому, что он был святой и какие-то эманации его духа так и витают на улице Декабристов.

Но Алексей Толстой, обаятельный человек и талантливый писатель, святым не был. Зачем ему музей? Откройте лучше в этих комнатах музей советского конформизма — все больше пользы.

Read more...Collapse )
berlin
Зефир в шоколаде

Я ещё не знаю, как обстоят дела с НТВ в тот момент, когда вы читаете этот номер «Вечернего клуба». Возможны несколько сценариев, о которых ниже. Но главное сделано: власть вывела самый спорный и самый независимый телеканал из зоны критики. В историю русской журналистики и общественной мысли Владимир Гусинский, Евгений Киселёв, Леонид Парфёнов и ещё триста человек войдут святыми.

Большей глупости сделать было нельзя. Пока «глупость» — самое мягкое, но и самое адекватное слово. Если реализовался худший сценарий и конфликт выплеснулся на улицы — такими определениями уже не обойдётся.

Произошло самое печальное: с НТВ нельзя больше спорить. Ровно та же ситуация наблюдалась шестьдесят семь лет назад, когда уничтожали РАПП: начались террор против террористов, казни палачей. Впоследствии эту тактику в России применяли многократно, да и до того примерам не было числа: любой, кто пытался возражать нигилистам или критиковать народников, автомагически записывался в сатрапы, как несчастный Лесков, проживший с этим клеймом всю жизнь. Ведь они — мученики! Их вешают, ссылают в каторгу, заковывают в кандалы! А о том, что они губят Россию, заикнуться не смел никто — даже такое зеркало русской революции, как Лев Толстой.

Власть сама, своими и коховскими руками, надела на НТВ нимб — и теперь мы, идеологические противники этого канала, слова не можем вякнуть. Ибо — как справедливо заметил на «Эхе Москвы» Владимир Лукин — когда на твоих глазах насилуют девушку, не время обсуждать с ней её моральный облик.

Выяснять отношения — наше профессиональное, узко-корпоративное дело. Вот внутри этой корпорации мы и должны были разбираться — условно говоря, сторонники Путина с его противниками, поклонники Сванидзе и фанаты Киселёва. Власть не дала нам этой возможности, вторгнувшись в наши отношения, как «Медведь» в посудную лавку. Она размахивает руками и давит подвернувшихся под горячий каблук. Даже если эта власть действует в верном направлении (что и само по себе сомнительно) — то, КАК она действует, уничтожает весь эффект.

Об НТВ, говорят многие его защитники, можно спорить. Лично для меня многие вещи в его деятельности были и вовсе бесспорны — бесспорно-неприемлемы. Я не принял безобразной спекуляции на нескольких национальных трагедиях, перечислять которые здесь не вижу смысла, потому что не хочу лишний раз полоскать некоторые имена. Все мы отлично видели,— профессионалу такие вещи объяснять не надо,— — какими средствами НТВ валило Путина. Знали мы и о жизни этого телеканала в долг, и о его чудовищных амбициях — выходило, что других защитников свободы, кроме НТВ, сегодня попросту нет… Наконец, людям, не боящимся ярлыков и псевдодемократического визга, было с самого начала очевидно, что такое освещение чеченской войны, которое практикуется на НТВ, радикально расходится даже с тем, что говорят и снимают его же, НТВ, корреспонденты, реально находящиеся на фронте. И если уж называть вещи своими именами, нельзя было не признать того, что позиция НТВ по большинству вопросов сегодняшней политики,— позиция, озвученная в недавней статье Игоря Малашенко под красноречивым названием «Россия, с которой сможет жить мир»,— была по сути антигосударственной, а попытка выдать уличный рок-концерт за митинг в защиту свободы — более чем сомнительной. Для НТВ существовала одна свобода слова — ничего о нас. Журналист, негативно высказавшийся хоть об одном лидере канала, хоть об одном его проекте,— немедленно становился на НТВ персоной нон грета. Да о многом ещё можно было бы сказать,— например, о таком защитнике свобод, как Евгений Максимович Примаков, которого г-н Киселёв только что не лобзал в эфире… Но что проку сейчас обо всём этом говорить?

Read more...Collapse )
berlin
«в каждом заборе должна быть дырка» (с)

Rudyard Kiplingпроект
НОБЕЛЬ С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ

лекция №15
РЕДЬЯРД КИПЛИНГ (1907 год)

аудио (.mp3)

Чем «Маугли» похож на «Мцыри», и почему империализм Киплинга нравился советским властям? Дмитрий Быков — о самом успешном британском писателе 20 века.

В новой лекции цикла о нобелевских лауреатах Дмитрий Быков рассказал о самом успешном британском писателе XX века Редьярде Киплинге. Он получил нобелевскую премию в 1907 году «за наблюдательность, яркую фантазию, зрелость идей и выдающийся талант повествователя», став первым англичанином, удостоенным Нобеля. В том же году его наградили университеты Парижа, Торонто, Афин и Страсбурга, а Оксфордский, Эдинбургский, Кембриджский и Даремский университеты присудили ему почетные степени. Дмитрий Быков рассказывает о том, почему несмотря его на империалистские идеи, советские власти не только признавали его писательский талант, но и адаптировали его пафос завоевателя и просветителя в собственных целях.


все лекции на одной страничке


The Nobel Prize in Literature 1907 was awarded to Rudyard Kipling «in consideration of the power of observation, originality of imagination, virility of ideas and remarkable talent for narration which characterize the creations of this world-famous author.»
berlin
Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова


когда
во сколько
город что
где
цена
4 сентября
среда
17:00
Москва Презентация сборника романов «Финал. Вначале будет тьма»

Московская международная книжная выставка-ярмарка — ВДНХ, павильон №75, стенд «Эксмо» Т45
150 руб. (вход на выставку)
5 сентября
четверг
19:00
Москва Дмитрий Быков: вечер стихов

Московский театр «Школа Современной Пьесы», сцена «Эрмитаж» — ул. Неглинная, д.29, стр.1 (вход в зал «Эрмитаж» со стороны Петровского бульвара)
от 800 руб. до 3.500 руб.
6 сентября
пятница
19:30
Москва «Правила сна. О снах и сновидениях в литературе» (18+)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
7 сентября
суббота
18:00
Москва Презентация книги Марлена Хуциева «Пушкин»

Московская международная книжная выставка-ярмарка — ВДНХ, павильон №75, стенд «Эксмо» Т45
150 руб. (вход на выставку)
8 сентября
воскресенье
14:00
Москва «Про Гарри Поттера»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
НЕТ БИЛЕТОВ, онлайн-трансляция 1.050 руб.
9 сентября
понедельник
19:30
Москва «Крейцерова соната: антисексус 1888»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
10 сентября
вторник
19:30
Москва «Если бы Шукшин не умер...»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Алиса в стране взрослых и детей» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 4 сентября 1.500 руб., с 5 сентября 1.750 руб.
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Про Гарри Поттера» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 4 сентября 1.500 руб., с 5 сентября 1.750 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
dmitry-bykov.eu
17 сентября
вторник
19:00
Hamburg Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Rudolf Steiner Haus — Mittelweg 11-12, 20148 Hamburg
35€
19 сентября
четверг
19:30
Praha Дмитрий Быков: Творческий вечер

Kino Dlabačov — Bělohorská 24, 169 01 Praha
750–1.150 Kč
20 сентября
пятница
18:00
Berlin Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
35€
21 сентября
суббота
16:00
Berlin «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Art-Cafe AVIATOR — Lindower Str. 18, 13347 Berlin
25€
22 сентября
воскресенье
19:30
Essen Творческий вечер

BürgerTreff Ruhrhalbinsel e.V. — Nockwinkel 64, 45277 Essen
35€
25 сентября
среда
19:30
München Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Gasteig, Black Box — Rosenheimer Str.5, 81667 München
32€
26 сентября
четверг
17:30
München «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Einstein Kultur — Einsteinstr. 42, 81675 München
16 & 27€
28 сентября
суббота
18:00
Stuttgart Творческий вечер

Bürgerhaus Rot — Auricher Straße 34, 70437 Stuttgart
35€
30 сентября
понедельник
19:30
Zürich Дмитрий Быков: Творческий вечер

Volkshaus Zürich, Weisser Saal — Stauffacherstrasse 60, 8004 Zürich
35-55 CHF
2 октября
среда
19:00
Wien Дмитрий Быков (лекция): «Роман «Мастер и Маргарита» — русский Фауст»

Altes Rathaus, Festsaal, 2.Stock — Wipplingerstraße 8, 1010 Wien
29-49€
3 октября
четверг, 19:00
London Дмитрий Быков: «На самом деле мне нравилась только ты» (главные стихи)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
4 октября
пятница, 19:30
London Людмила Улицкая и Дмитрий Быков «О теле души» (public talk)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
10 октября
четверг, 19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых (14+))
Концертный зал Правительства Москвы — ул. Новый Арбат, д.36/9
от 800 руб. до 3.500 руб.
14 октября
понедельник, 19:30
Москва Юлий Ким + Дмитрий Быков «В октябре багрянолистом» (концерт с разговорами)
лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 3 октября 2.300 руб., с 4 октября 2.500 руб.
18 октября
пятница, 19:00
Москва «Литература про меня»: Инна Чурикова + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
22 октября
вторник, 20:30
Kraków 11. Festiwal Conrada: Spotkanie z Dmitrijem Bykowem
Pałac Czeczotka — Świętej Anny 2
??
23 ноября
воскресенье, ??:??
Екатеринбург фестиваль «Слова и музыка свободы – СМС»
Ельцин-Центр — ул. Бориса Ельцина, д.3
от 1.000 руб. до 2.500 руб.
7 декабря
суббота, 19:00
Москва «Тайна Ларисы Огудаловой. Первая героиня Серебряного века»
киноклуб-музей «Эльдар» — Ленинский пр., д.105
от 500 руб. до 1.500 руб.
berlin
Веселие Руси есть жити

Нигде больше в мире не встречал я такой радостной готовности расхохотаться в кризисной ситуации, свести всё на шутку, сочинить анекдот там, где европеец бы уже оставил надежду… Жить в России без чувства юмора — всё равно, что погружаться в фосгеновое облако без противогаза. Шутят не только наши физики. Шутят наши все — и как заразительно! Сколько раз меня поражала наша готовность к зверству — но разве дело только в ней? Гораздо трогательнее готовность внезапно отрезветь и расхохотаться. В России нельзя воспринимать без чувства юмора ни климат, ни капризы власти. Поскольку и то, и другое одинаково невыносимо для человеческого существа — однако вот же…

Помню, как в начале девяносто первого узнал о предстоящем назавтра обмене крупных купюр — пятидесяток и сотенных. Как раз только что выдали зарплату. Сидели мы с первой женой у телевизора и тихо радовались, и тут на тебе — с завтрашнего дня эти деньги не ходят! Мы ринулись на Киевский вокзал, благо близко,— там ещё хоть что-то работало (напоминаю, что круглосуточных супермаркетов тогда ещё не существовало). Там тоже ничто уже не работало, кроме почты. На почте обязаны были до полуночи эти деньги принимать. Там мы все их и разменяли — давая всем друзьям и знакомым одинаковую телеграмму: «Волнуйтесь подробности письмом». Это она придумала, Надька, с которой мы теперь живём в разных семьях, но по-прежнему дружим. Потому что даже наш развод мы отмечали с большим юмором, целуясь на глазах у всей очереди. Вот бы весь Советский Союз так разводился!

А дефолт? Нынешняя жена тогда только что родила второго. Восьмилетняя старшая дочь в кухне охотилась за тараканами — чёрненьким и рыженьким — и, радостно шлёпая по ним тапочками, приговаривала: «У, молодые реформаторы!». Это потому, что Чубайс рыженький, а Немцов чёрненький. Она же, покупая кролика, требовала назвать его Путей — «Он принесёт нам стабильность и благосостояние!». Назвали Соней. И зря. Кролиха во время первой же прогулки перегрызла провод у проигрывателя.

Попробуйте воспринять без чувства юмора любое выступление Жириновского (после появления которого на нашем политическом небосклоне многие всерьёз подумывали об эмиграции), отдельные высказывания Ельцина (чьи «Тридцать восемь снайперов» стали популярнее «Тридцати восьми попугаев»), пресловутое «Мочение в сортире» (не всерьёз же его воспринимать, честное слово!). Мне кажется, что и большинство отечественных законов люди сегодня воспринимают с добрым юмором — иначе как объяснить их стоическое нежелание эти законы выполнять? «В русском желудке и ёж перепреет» — весёлая народная поговорка; не знаю насчёт желудка, но в менталитете русском все становится темой анекдота. И прежде всего то, что больше всего достало: новые русские — и реклама. Анекдоты эти циничны, согласен; но гениальные среди них все равно есть. Как, например, такой: встречаются двое — новый русский и его бывший малоудачливый одноклассник. Новый русский хвалится:

— Я тут заводик прикупил… Ну, а ты как?
— А я, Петя, третий день не ем ничего.
— Ну что ты, старик! Надо себя заставить!

Честное слово, это стоит анекдота о голодающих детях Африки, которым Дед Мороз опять ничего не принёс, потому что он приносит подарки только тем, кто хорошо кушает.

Это особенность русского юмора — он всегда циничен, всегда на грани фола, но жизнь-то какая! Наш юмор, пояснял Искандер,— это след человека, который заглянул в бездну и вот теперь отползает обратно. Как без чувства юмора воспринимать известие о том, что 80 процентов россиян поддерживают президента и правительство — и ровно столько же россиян недовольны своим текущим положением? Им что, нравится, как президент и правительство ухудшают их текущее положение? Какой инструментарий, кроме иронии, поможет нам объяснить феномен популярности Николая Баскова, Регины Дубовицкой, женского детектива и Евгения Петросяна? Только самоирония, только уверенность в собственной априорной установке на дурной вкус! Да мы себя перестанем уважать, если не будем давать себе поводов для иронии. Благополучная Россия немедленно стала бы несмешной — а в несмешной стране мы жить несогласны, рутинная жизнь невыносима, как еда без соли.

Вот, навскидку, поводы для юмора за последний год. Предвыборная речь сына Ахмата Кадырова: «Когда победим, мы тут всех козлов уничтожим…». Козлы — это те, кому не нравятся Кадыровы. Борьба ЮКОСа с государством, аргументы сторонников ЮКОСа, убеждённых, что без олигархии Россия немедленно разорится — как будто не олигархия её разорила! Владимир Кара-Мурза работает теперь в котельной. Пенсии поднялись на 26 рублей. Абрамович купил «Челси». Да открывай любую газету и читай с любого места — что делать с этой информацией? Смеяться — грустно, но плакать-то давно уже смешно…

Решил это проверить и зашёл на информационный сайт. Санитарным нормам не соответствуют в России шестьдесят процентов школ — в том числе все школы, где больше трёх этажей (то есть и школа дочери тоже). Все они согласно новому распоряжению могут быть закрыты… Ребёнок обхохочется! На срыв чеченских выборов Аслану Масхадову выдано три миллиона долларов, сообщает агентство «Интерфакс» со ссылкой на российские источники. Это что же, они и выдали?! И наконец — на винно-водочном заводе нашли гранатомёт. Вероятно, террорист зашёл его взорвать, но спился, увлёкся и забыл о своей цели…

Ну как тут без юмора? Карамзин заметил: жестокость российских законов искупается исключительно недобросовестностью их исполнения. Сделаем поправку: трагизм российской действительности искупается исключительно её комизмом.
berlin
Ода ужасному концу

31 декабря истекает срок действия Закона Российской Федерации «О государственной поддержке СМИ и книгоиздания в России». Отмена существующих льгот, прежде всего — введение полной 20-процентной ставки НДС, повлечёт за собой катастрофические последствия для многих газет, журналов и книжных издательств.

Тут вся пресса всполошилась: у нас отнимают льготы! У нас их в принципе и так было немного: раньше хоть власть внимание обращала, а теперь что мы есть, что нас нет — ей окончательно всё равно. Последний раз руководство страны уделяло должное внимание одной теле-компании НТВ, после чего телекомпаний НТВ стало две, и непонятно, какая хуже. Теперь у нас собираются отнять налоговые и арендные послабления. То есть заставить газеты платить полную стоимость за аренду их помещений, а также НДС целиком.

Находятся недальновидные люди, которые по этому поводу беспокоятся. Я даже прочёл в «Литературке», что из-за этого грандиозного мероприятия у нас закроется половина газет. Ну и слава Богу! Жалко, что не все. У меня вообще есть один фундаментальный мировоззренческий принцип, выработанный тридцатью тремя годами жизни в России: если государство не хочет меня — пусть учится обходиться без меня. Значит, ему так лучше. Я ему навязываться не буду. «Довольно! Прославим отказ от муторной, мусорной тяжбы, похерить которую раз почётней, чем выиграть дважды».

Вообще всякая истинно христианская мораль, как мне кажется, начинается с того момента, когда человек перестаёт трепетать и выживать и плюёт в лицо своим мучителям, ставящим ему новые и новые условия. А теперь пройдись гусиным шагом. А теперь раком. А теперь на четвереньках. И тогда мы, может быть, тебя помилуем.

Нет уж, хватит, покуражились. Стреляйте.

Жизнь всякого сознательного, то есть сколько-нибудь рефлексирующего существа состоит из двух неравных частей. Сначала цепляешься за каждую милость, за выгоду, за жизнь, наконец… Потом понимаешь: хватит ползать на брюхе. Делайте, что хотите,— мне достоинство дороже. Об этом очень хорошо написано у великой Туве Янссон в рассказе про Филифьонку, ожидающую катастрофы. Филифьонка — это существо такое, типа муми-троллей, но гораздо глупее. Второстепенный персонаж муми-саги. И вот, стало быть, эта Филифьонка пуще всего на свете боится катастрофы, но под конец вот страх и унизительная зависимость доводят её до того, что страх у неё переходит в здоровую злость. И когда буря разрушает её жилище, она испытывает большое облегчение. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца: по крайней мере просматривается какое-то начало…

Я не хотел бы, чтобы буря рушила моё жилище. В конце концов, оно моё собственное и приобретено без всяких льгот. Но если буря в очередной раз лишит меня работы, газеты, аудитории и пр., я, конечно, буду не особенно доволен, но горько плакать тоже не собираюсь. Буря на то и буря, чтобы не иметь представлений о морали, иерархии, субординации… Если этому государству не нужна пресса, то и Бог с ним, с таким государством. Не хочу ходить у него в должниках.

Пока ещё граждане нуждаются в печатной продукции. Каждое утро в метро продаётся несколько миллионов экземпляров печатных изданий — это в одной Москве. И если у нас не будет возможности выходить к нашему читателю, наш читатель найдёт способ с нами связаться. На гектографе будем размножаться, на площадях ораторствовать — лишь бы не зависеть от родной власти и ничем не быть ей обязанными. Я не хочу льгот от своей страны. Не хочу, потому что она может в любой момент потребовать их назад. А меня не устраивает такая благотворительность.

Я — журналист, и у меня есть основания думать, что я нужен моей аудитории. Она не слишком велика и довольно специфична, однако она существует. Нам есть о чём поговорить. Если я не нужен государству, это проблемы государства. Ни о чём просить его я не буду. Я никогда не понимал деятелей культуры, взывающих о государственной поддержке. Если государство само не понимает, что сложные и тонкие вещи нуждаются в поддержке, что рынок не может управлять культурой,— государство виновато само. Очень скоро в нём станет невозможно жить. Всё станет безнадёжно второсортным. И тогда кто-нибудь что-нибудь поймёт — сам, без наших просьб.

Выживание унизительно. Государство делало всё, чтобы осложнить мою работу, и никогда ни в чём не облегчало её. Может быть, это и оптимальная ситуация для пишущего человека. Сейчас оно хочет отобрать у меня последние льготы — и пускай себе. Не заплачем. На заборах будем писать, а не попросим милостыни у людей, для которых существуют только материальные ценности и только государственные журналисты.

Пусть отбирают всё, что дали. Чтобы мы уже ничего и никогда не были им должны.

А потом пусть пеняют на себя.
berlin
Хорошо одетая пустота

Не знаю, как кому, а мне выставка «Мода и стиль» показалась невыносимым анахронизмом, каким-то приветом из додефолтного кислого времени, когда стильным почиталось безобразное, доведённое до логического предела. Так и вижу перед собой судорожного эстета неопределённого возраста и пола: входит он в грязное до предела помещение, достаёт из кармана скомканный носовой платок, кидает его в строго определённую точку на полу и удовлетворённо замечает — «Вот теперь стильно!»

Стильными называли, например, перформансы и тексты Светланы Конеген, светские хроники Андрея Вульфа, костюмы Андрея Бартенева и эксперименты Петлюры с престарелой фотомоделью Броней,— что и говорить, стиль налицо. За слова «культовый», «стильный», «клубный», «модный» и «психоделический» я в своё время предложил дисквалифицировать любого критика. А хороший красноярский писатель Михаил Успенский выразился ещё определённые: «Голубых никто не любит, кроме других голубых».

Вообще в современной российской фотографии наметился вполне определённый и глубоко логичный поворот; даже обидно, с какой точностью повторяются конец девятнадцатого и начало двадцатого века! Тогда и литература, и все визуальные искусства, пресытившись тематикой общественной борьбы, обратились к жизни богемы и стали красочно её запечатлевать. Изменилась мода — законодатели, в общем, остались, и неизменна была их ненависть ко всему подлинному в искусстве. В 1880-е было модно жалеть бедный народ — и те, кто осмеливались сказать правду о грязи, цинизме и зверстве этого бедного народа, немедленно делались нерукопожатны. В 1910-е годы было модно упиваться пороком и заходиться в эстетических судорогах,— и любое упоминание о том, что за обедом в «Вене» иной эстет съедает больше, даже и по весу, нежели иной крестьянин за полмесяца, было точно таким же моветоном. Словом, «приедается всё». Но больше всего приедаются бесплодные усилия. Очередная революционная ситуация, разрешающаяся ничем, вызывает у двух-трёх поколений такую тоску и отрыжку, что любые попытки мобилизовать эти поколения на великие дела встречают только брезгливо-брюзгливую отповедь. На руинах зацветает плесень. Этой плесенью — по-своему, нет слов, довольно стильной,— мы сегодня и любуемся.

Всё это немного провинциально, очень скучно, чрезвычайно однообразно. Глянцевая красивая жизнь, упоение фактурой, предметом, комфортом, дороговизной и новизной,— все это слишком хорошо знакомо читателям импортной прессы и едва ли кого возбудит. Плоскогрудые и томные модели — мечта садиста, лучше бы ещё и налысо побрить,— смотрят сквозь фотографа, сквозь зрителя, сквозь ГУМ и делают вид, будто что-то видят. Ничего они не видят, кроме скучной и однообразной перспективы. Московский бомонд отличается одной поразительной чертой: это самое скучное общество, в котором я бывал. Здесь говорят только то, что ожидаешь услышать, и всё это с теми интонациями, которые, я уж думал, навеки остались в девяносто восьмом.

Я небольшой любитель соцзаказа, чернуха тоже мало греет меня, но уж лучше она, как-никак соприкасающаяся с реальностью, нежели эти пустые пространства, герметичные снимки, в которых нет ни воздуха, ни человека, ни намёка на авторское присутствие. У нас очень хорошо научились делать почти-как-настоящее, почти выучились копировать, почти перешли в царство прохладной абстракции, где по пустым интерьерам ходят пустоглазые, но очень хорошо одетые существа. Можно восхищаться теми или иными техническими решениями, но сколько-нибудь живо реагировать на это царство стиля и моды невозможно в принципе.

Потому что я-то знаю, что лучшая носибельная вещь — это вещь удобная и разношенная, лучшее фото — это фото спонтанное и непостановочное, а лучшая женщина — голая женщина.
berlin
Другой Шандыбин

Шандыбин, брянский слесарь, объект насмешек, любимый персонаж карикатуристов и пародистов, вечный герой думских скандалов — то полез с кулаками на Юшенкова, то грозил костылём (чужим) сторонникам Земельного кодекса, то заявлял о намерении исполнить роль Жухрая на сцене Брянского драматического театра. Шандыбин, которого во всех интервью старательно — и не без его помощи — делают идиотом. Шандыбин, чьи грозные брови и сверкающая лысина сделались символом КПРФ на нынешнем этапе её существования.

Но я хочу, чтобы увидели другого Шандыбина.

Моя родня живёт в Брянске и знает, как и сколько он делает для города. Но и не в этом суть. Мне пару раз случалось с ним говорить без телекамер, и я видел перед собой доброго усталого человека, очень неглупого и прекрасно понимающего безнадёжность своего дела. Худо ли бедно, а на таких, как он, стояла страна,— и он едва ли не единственный в нынешней Думе, кто действительно представляет народ, тот самый, о котором столько разговоров.

Он один из немногих людей в современной публичной политике, чья честность для меня вне сомнений. Я знаю, что у него есть многочисленные сторонники и крепкие убеждения, и знаю, что он им не изменит. А ещё я знаю, что он один из немногих, кто сегодня осмеливается резко и нелицеприятно критиковать Путина — в то время как огромная часть КПРФ давно превратилась в карманную, управляемую оппозицию. И если дело дойдёт до строительства серьёзного оппозиционного фронта, у меня как-то больше надежды на Шандыбина, чем на либералов с их вечной любовью к собственной шкуре.


Сейчас у нас скучная Дума

— Василий Иванович, вы, я знаю, резко выступили против отключения ТВ-6. Это как-то не вяжется с обликом парламентария-коммуниста…

— Отчего же? Мне многое не нравилось на этом телеканале — «За стеклом», например. Но они телевидение частное, независимое,— и уж если говорить о парламентариях, то работу Госдумы там освещали гораздо лучше, чем на ОРТ и РТР вместе взятых. Отчасти это происходило потому, что к ним неохотнее ходили люди из президентской администрации, политики первого эшелона — опальный канал, как тут пойдёшь?— и потому они волей-неволей больше внимания уделяли депутатам. Сейчас у нас скучная Дума, буржуазная Дума — и всё-таки, какая она ни есть, она всё-таки серьёзное препятствие на пути абсолютной власти. Да и потом, ТВ-6 представляло другую точку зрения, а это зрителю нужно, если он не совсем ещё одурел. Посмотрите, как на президентском канале освещали пенсионный кодекс, закон о национализации, реформу ЖКХ — можно подумать, что Госдума единодушно одобряет эти проекты, которые во многих отношениях выглядят совершенно дикими, грабительскими, антинародными! Нет, ситуация с ТВ-6 — это сигнал. Почувствовали, что можно, и закроют теперь всё. Да всё и легло, собственно говоря.

— То есть оппозиции в Думе нет?

— Оппозиция — это те, за кем идёт народ. Вот я читаю: в Госдуме тридцать процентов оппозиционных депутатов. Если это так — стало быть, тридцать процентов российского электората должны выйти на улицу после принятия того же Земельного кодекса. Но не выходят они почему-то, вот незадача! Значит, эта оппозиция представляет только себя, с электоратом работать не умеет и интересам его чужда — назовём вещи своими именами. Вот сейчас железнодорожную реформу принимают, фактически расчленяют МПС: грузоперевозки и пассажирские перевозки отдают на откуп частным компаниям, заводы МПС тоже раздают в частные руки… Что это будет означать на практике? Прежде всего — полный произвол в установлении цен на билеты, стремительное подорожание всего, вплоть до станционного буфета. А в перспективе — развал железных дорог, последнее, что вообще осталось в стране после успешного развала промышленности. Но я что-то не вижу народных толп на улицах, а реформу ЖКХ — совершенно бессовестную — вообще проглотили без звука. Путин успешно и даже быстрей, чем можно было ожидать, продолжает дело Ельцина.

— Путин, я гляжу, у вас симпатии не вызывает?

— Я возлагал на него определённые надежды — в том смысле, что он будет проводить настоящую прорусскую политику. Не делайте из меня националиста: я имею в виду русское государство, а не только русскую нацию. Рузвельт в двадцать девятом, когда пришёл к власти, сказал: «Я буду худшим — и, возможно, последним — президентом Америки, если не изменю социальную ситуацию в стране». И начал с национализации коммерческих банков. Почему нам не национализировать банки? Одна нефтяная компания получила в прошлом году три миллиарда долларов чистой прибыли. Почему не национализировать её? Но ведь эту идею никто и всерьёз не рассматривает…

Read more...Collapse )
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:15 pm GMT.