?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 5th, 2019 
berlin
Как помирились Владимир Александрович и Борис Абрамович


Большинство публицистов, берущихся сегодня за анализ ситуации вокруг НТВ, ОРТ и Путина, исходят из каких угодно соображений — корпоративных, шкурных, панических и пр.,— но только не из желания воспринимать вещи такими, каковы они есть.

Это старая болезнь расписной интеллигенции, которая и в большевиках видела шайку авантюристов, и в Брежневе — прекратителя хрущёвских художеств, и в Гусинском — защитника свободы слова. Предлагаемые тезисы — не только попытка посмотреть на происходящее в несколько более широком историческом контексте, чем это сейчас делается, но и следствие давнего моего желания шагнуть за рамки пресловутой корпоративности. Ибо ОРТ и НТВ наконец добились своего: называться журналистом сегодня позорнее, чем когда бы то ни было. Именно сегодня я готов от всей души заявить: если свобода печати заключается в ЭТОМ — то и ну её псу под хвост, такую свободу печати. Ничего другого она не заслужила.

Тезис первый: О своеобразии текущего момента

В последние сто лет Россия перестаёт существовать как империя. Это процесс мучительный, тяжёлый и неизбежный. В случае Древнего Рима — наиболее показательный и хорошо изученный пример — он затянулся на пять-шесть веков. История с годами убыстряется, темп жизни растёт, и у нас есть шанс отмучаться быстрее. Все последние сто лет российской истории — путь распада, съезд под горку.

Любой профессиональный водитель скажет вам: когда едете по длинному спуску, не держите все время ногу на тормозах. Колодки задымятся. Некоторое время машину надо пускать накатом, по инерции, а потом резко бить по тормозам. Всякий долгий спуск, таким образом, выглядит как череда расслаблений и зажимов — точь-в-точь российская история последних лет, состоящая из сменяющих друг друга запоров и поносов.

В этом смысле путинская стратегия выглядит исторически неизбежной, её ждали, он на неё в некотором смысле обречён,— и разница между Николаем II и Борисом Ельциным только в том, что Николай II, мир праху его, не посадил Ленина на престол своими руками. Правда, смысл происходящего он, по всей видимости, понимал не хуже Ельцина — а потому и не боролся с большевизмом так, как советовали ему Столыпин и Солженицын (к сожалению, Солженицын советовал из будущего,— не то б наверняка убедил). С исторической неизбежностью бороться смешно.

Ужесточение режима, крах старой и строительство новой империи в двадцатых-тридцатых годах — всё это было продолжением спуска и деградации, поскольку народный энтузиазм, вызванный переменами, стремительно иссякал. Поддерживать его приходилось репрессиями, террором, страхом,— но тут Сталин, что называется, несколько перебдел и добился того, что страх стал нормой, сделался привычен. В какой-то момент человек перестаёт бояться и начинает смеяться. Ещё б немного — и анекдоты стали бы рассказывать ему в лицо. Смерть уберегла его от этого позора. Дальше распад пошёл ускоренными темпами; очередная брежневская попытка затормозить процесс была успешной в первые десять лет, но сработайте западное окружение, да и личность была слабовата — так что полная реставрация сталинизма отменилась. Андропов понял, что больше так не получится, и от разочарования умер. Горбачевско-ельцинский период российской истории фактически пустил процесс распада на самотёк, ибо любые попытки его затормозить вызывали визг либеральной интеллигенции и некоторой части народа, которая в восьмидесятые годы начиталась прессы. Путин пытается ввести процесс в рамки, чтобы телега катилась в пропасть не абы как, а по какому-то подобию колеи.

В этом смысле современная ситуация мало чем отличается от ноября семнадцатого года, то есть от времени, когда большевики начали бороться с так называемой свободой слова.

Тезис второй: Дебелы о свободе печати

В 1905–1917 годах в России никакой свободы слова не было. Была вывеска, дарованная Манифестом от 17 октября, и весьма сильная система зажимов, не позволявшая российским публицистам сколько-нибудь внятно назвать вещи своими именами.

Read more...Collapse )
berlin
Че Гевара и Че Репахи

Икона обычно не имеет ни реального сходства с изображённым, ни автора. Икона «Че» — не исключение. «Он — новый Христос на кресте»,— произнесёт директор компании «Benetton», растиражировавшей образ на майках. И только подтвердит высказывание фотографа: «Я никогда не забуду этого зрелища, этой смеси решимости и страдания». Альберто Корда, чей снимок заразил весь мир, так проникся религиозной (революционной) идеей — не мы пишем историю, но нами пишет история, что даже не помыслил ни об авторских правах, ни о гонорарах, ни о последующей славе. Мог ли вообще фотограф моды, отказавшийся от моды ради правды жизни и газеты «Revolución», представить, что, печатая репортаж о выступлении Кастро, он создаёт один из самых модных и мифических образов.

На митинге Эрнесто Гевара лишь на минуту выдвинулся из окружения Фиделя, аппарат щёлкнул его два раза (вертикальный и горизонтальный снимки), и Че растворился между соратниками. Два кадра, и те далеко не совершенные: на одном вклинился чей-то профиль, на другом из-за плеча Гевары торчал чей-то аккуратный пробор.

Лишь после убийства Че в 67-м миланский газетчик Джакомо Фертинелли поместит откадрированный портрет на постер и на короткое время присвоит лавры автора. Присвоит до той поры пока берет со звездой, развевающиеся волосы и истовый взгляд не превратятся в символ. Самую последнюю реинкарнацию можно наблюдать в российском Интернете: мультяшный герой Успенского надел беретку на то пространство головы, которое не занято ушами, и получил подпись «Че Бурашка».

14 июня исполнилось 75 лет Че Геваре. Многие его ровесники — и у нас, и за рубежом,— живы и благополучны. Я не желал бы ему такого благополучия. Вообразите старого Че! Ведь ужас. Разумеется, он был бы элегантный, подтянутый старик, возможно, женатый на молоденькой… Не верю, что не может быть старого революционера. Прожил же Троцкий свои шестьдесят с небольшим, не утратив к концу жизни ни воли, ни обаяния, ни оптимизма,— ещё и женщин вовсю соблазнял, см. фильм «Фрида». Тут весь вопрос в личной установке — а она у Че Гевары была недвусмысленная. Этот рокер от революции долго жить явно не хотел. И был в этом смысле типичным представителем своего несчастного поколения, обделённого участием во Второй мировой. Все они добирали героизма и риска за счёт других прекрасных авантюр: кто-то вовсю травился наркотиками, кто-то носился по сабвеям на дикой скорости, кто-то захватывал Сорбонну и штурмовал «Комеди Франсез». Каждый выбирал свой национальный спорт: в Америке это была всякого вида поп-культура — иногда музыкальная, иногда кинематографическая; во Франции — странная смесь политики и шоу-бизнеса, захваты музеев и театров, уличные баррикады; в Латинской Америке — революция. Два настоящих секс-символа были у двадцатого века, они и родились, и погибли почти одновременно: Мэрилин Монро (1926–1962) и Эрнесто Че Гевара (1928–1967). Вот была бы пара! Разбежались бы, скорее всего, через неделю после свадьбы.

Конечно, старость для обоих была бы катастрофой. В некотором смысле оба — каждый по-своему — ответили на вызовы буржуазной цивилизации, с которыми мы в России только-только учимся справляться. Только протест против приличий, бешеная саморастрата, природная, органичная революционность — без всякого напряжения, без маски. Монро осуществила революцию сексуальную, воплотив бессмертный тип «женщины для мужчины», а Че Гевара — социальную, которая в его случае обречена на поражение. Потому что выживший Че ещё возможен, но победивший — никогда.

Read more...Collapse )


* «Muchos me dirán aventurero, y lo soy, sólo que de un tipo diferente y de los que ponen el pellejo para demostrar sus verdades»

Нe чё, Гевара? // «Story», №7-8, июль-август 2009 года
berlin
Лимонов — наш Салман Рушди

ДОСЬЕ «ВК»

Лимонов (Савенко) Эдуард Вениаминович — поэт, прозаик, публицист, лидер Национал-большевистской партии, главный редактор газеты «Лимонка». Родился 22 февраля 1943 года в Дзержинске Горьковской области. Образование среднее. Работал строителем, сталеваром, продавцом, поменял свыше пятнадцати профессий. С 1965 года профессионально занимается поэзией; с 1968-го начал писать короткие авангардные рассказы. В 1974-м покинул СССР, жил в США, затем во Франции; работал в эмигрантской газете «Новое русское слово». Возвратился в Россию в 1991 году; в июне 1992 года вошёл в состав теневого кабинета ЛДПР в качестве руководителя Всероссийского Бюро расследований. В ноябре 1992-го стал председателем Национал-радикальной партии и оставался им до весны 1993 года. Летом 1993-го создал и возглавил Национал-большевистскую партию. Автор более двадцати книг, переведённых на большинство европейских языков, в том числе романов «Это я — Эдичка», «Палач». В числе увлечений называет кулинарию и шитье брюк.

7 апреля 2001 года был задержан в результате спецоперации в селе Банное Алтайского края, где работал над книгой. Содержится в Лефортовском следственном изоляторе. Обвиняется как соучастник в незаконном приобретении оружия четырьмя членами его партии в Саратове.


Если с Лимоновым что-то случится — а случиться с немолодым человеком в раскалённой камере может что угодно,— власть от этого не отмоется никогда. И все плюсы путинского правления не перевесят этой политической расправы, цель которой — окончательно провозгласить победу середины над крайностями, посредственностей над талантами, стада над индивидуалистами.

Лимонову продлили срок содержания под стражей до 11 сентября. Значит, он просидит всё лето и в тюрьме встретит пятидесятивосьмилетие. Он всегда был такой молодой, что нынешние его тюремщики, вероятно, забыли об его истинном возрасте. Они честно считают его двужильным.

Сегодня Лимонов жизнью расплачивается за литературу. На его примере проверяют: такие ли уж гнилые хлюпики все эти писатели, так ли уж легко они отступаются от своих убеждений? Писатель ведь человек тонкий, его помори в камере в такую жару — расколется, всё подпишет, во всём сознается… Ну, тогда и с остальными можно не церемониться. Лимонов знает, что на нём, как на оселке, проверяют русскую литературу. И ведёт себя достойно.

В эту дикую московскую жару каждый человек, немного знающий российскую историю и современность, понимает, кому сейчас хуже всего. Хуже всего заключённым. В переполненных камерах каждый день кто-нибудь умирает от жары и духоты. Недавно на «Времечко» дозвонился отец одного из заключённых и рассказал об этом.

Лимонов сидит в Лефортове, где условия вроде как лучше, но тюрьма остаётся тюрьмой. Пусть его камера и не переполнена, но она раскалена. До этого, рассказал адвокат, с ним сидел стукач, неоднократно угрожавший ему избиениями и прочими расправами. Сейчас стукача убрали, но вряд ли Лимонову стало намного легче. Те, кто его знают,— знают и то, что человек он весьма интеллигентный и деликатный, при всем своём радикализме и при всей эпатажности своей прозы. Заключение мучительно для всех, но для писателя — человека с обнажёнными нервами, человека, для которого свобода является единственным и главным условием труда,— оно убийственно. К пыткам, которым подвергается Лимонов,— жара, одиночество, неизвестность,— можно добавить тревогу о судьбе родителей, живущих в Харькове: оба стары, оба с трудом передвигаются, оба нуждаются в сиделке, а оплачивать её можно было только из лимоновских литературных заработков. Больше денег взять негде.

За что подвергнут этим пыткам писатель с мировым именем, автор нежнейших и трогательнейших книг во всей новой русской литературе? Может быть, кого-то отпугивал в своё время невинный эпатаж «Эдички» и «Дневника неудачника», но ведь отпугнуть он может только ханжей и остолопов, не понимающих, что для выражения своего отчаяния и своей невыносимой любви писатель волен пользоваться любыми красками. Лимонов написал лучшую исповедальную прозу восьмидесятых, лучшие авангардные стихи семидесятых, лучшую публицистику девяностых. Неужели никто в стране ещё не понял, что писателя следует судить по особым меркам — и уж никак не уголовным судом?

Read more...Collapse )
berlin
На Невском целуются чаще, чем на Тверской

Я родился и живу в Москве, но Петербург люблю больше — вероятно, потому, что там не родился и не живу. Есть города, которыми лучше восхищаться вчуже. И тем не менее, боюсь, даже осуществись моя мечта и заполучи я утлое жилье в распадающемся доме времён модерна на Петроградской стороне,— я не возненавидел бы этот город, в котором только и можно ещё почувствовать себя не штатной единицей городской толпы, а носителем традиции.

Облик

Почти все питерцы, с которыми мне случается обговаривать эти мечты, усмехаются: они-то охотно поменялись бы со мной. В Питере очень трудно сделать карьеру, рабочих мест мало, конкуренция велика, внимание всей страны приковано к Москве, хотя именно в Петербурге живут лучшие поэты, кинематографисты и музыканты нынешней России. Менеджерам негде развернуться. Капитализм, особенно в его отечественном варианте, диктует более высокий темп жизни, чем тот, на который Питер рассчитан изначально. Именно поэтому в последние годы он стал рассыпаться быстрее, словно автомобиль, рассчитанный на сорок километров в час и вдруг прицепленный к чему-нибудь гоночному. Сыплются гайки, спускают колеса. Гостеприимные петербуржане не устают сетовать на облезшую штукатурку и на деревца, торчащие из фасадов и карнизов. Лично мне город нравится именно таким, непарадным, но каково там жить — я представляю.

Последнее трагическое свидетельство происходящего крушения — катастрофа на Сенной. В семи семьях оплакивали погибших. Власти не захотели объявлять траур и отменять пивной праздник, который в день похорон состоялся на Дворцовой площади. Власти, как и сам город, остаются неизменными в своём отношении к людям.

Город, действительно, мало меняется внешне. Видна тщетность и поверхностность яковлевских (В. Яковлев — мэр Петербурга) попыток придать городу какой-то туристический лоск. Городской бюджет нищ, ликвидация трамвайных путей почти по всему городу не избавила от пробок, питерские карнавалы и гуляния очень милы, но реставрации жилого фонда никак не способствуют. Лично мне в городе и так отлично, я люблю дома, вздрагивающие от каждого проходящего мимо трамвая, и обожаю вызывающую непарадность Васильевского острова, но постоянному жителю обидна медлительность и бедность городских властей — при столь же вызывающем обилии иностранных магазинов и ресторанов на Невском. Невский по-прежнему похож на стихи поэта петербургской школы — снаружи, в смысле формы, всё парадно и торжественно, но загляни внутрь — и увидишь жутчайший проходной двор, грязный, пропахший кошками, по-своему прелестный и уж во всяком случае стильный,— однако это не похоже на европейскую столицу. Впрочем, я не люблю европейских столиц. Я люблю город моей стремительно тающей юности, город, в проходные дворы и подворотни которого прятался от патрулей во время службы в армии близ метро «Рыбацкое».

Еда

Зато в смысле еды Питер был и остаётся городом гурманов, скромных, но любящих все вкусное. Сакральное отношение к еде бытовало тут и до блокады, а уж после неё неуважение к еде сразу делало вас чужаком в глазах петербуржца. Нельзя есть на улице. Нельзя есть некрасиво, небрежно, не снимая шапки. Еда — ритуал общения, священнодействие, ей надлежит быть неспешной. Даже пирожок типа «тошнотик» — жареный, с мясом,— естся солидно, вдумчиво, с удовольствием. Бесчисленные пирожковые и рюмочные приобрели более цивилизованный вид, называются просто «кафе», и поесть в них сытно, обильно и вкусно вы можете за тридцать рублей. Рубль — такова цена горячей, мягкой пампушки с сыром и чесноком. Три пятьдесят — и во рту у вас тает пирог с печенью и гречкой. Таких начинок, как в Питере, давно нет в Москве, подсевшей на фастфуд: пироги с луком и яйцом, с грибами и ветчиной, с грибами и сыром, яичница с ветчиной и томатом, десятки десертов со взбитыми сливками (взбитые сливки здесь дешевле, ввиду близости к финнам)… То, как глаза разбегаются в «Норде», описано и без меня, но «Норд» дорог,— тогда как любая чебуречная или пельменная предлагает вам свои сокровища за каких-то двадцать рублей. Столько стоит большая порция чебуреков с соусом, луком, с бараниной. На Фонтанке можно за пятьдесят рублей заказать нормальное фондю — расплавленный сыр с белым вином, в который обмакивается белый хлеб,— и все это вы запьёте разливной «Балтикой», которая, кстати, в изобилии продаётся на каждом углу. Дороги в городе только китайские и индийские рестораны,— но и они вдвое дешевле московских. Я много внимания уделяю еде потому, что только в Питере ещё сохранился культ её и культура, только здесь еда имеет ещё коммуникативную функцию, сближает и раскрепощает людей. То, что вам здесь не нахамят,— давно легенда. Нахамят вам везде, особенно если нарываться. Но и в хамстве питерских продавщиц есть что-то более домашнее, менее казённое и несравненно более ироничное, чем в столице нашей Родины.

Read more...Collapse )
berlin
Питающие от сосцов

В России спокойно рожать могут только жены олигархов.

Горе же непраздным и питающим от сосцов в те дни, читаем мы у евангелистов в описании бегства немногих верных из Иудеи, когда настанет там мерзость запустения.

С мерзостью, кажется, всё уже в порядке. «Молитесь, чтобы не пришлось бегство ваше на зиму», продолжал Христос; плохо мы, видно, молились. Если считать нынешнее наше состояние медленным, ползучим бегством от пропасти, то больше всего сочувствия вызывают именно непраздные и питающие. А их много, гораздо больше, чем в прошлом и позапрошлом году. Нас так долго гипнотизировали словами о стабилизации, что значительная часть населения (прежде всего столь часто упоминаемый средний класс) сочла возможным плодиться и размножаться.

Вообще это очень по-русски чуть страна начинает вылезать из демографической ямы, ей влетает серпом именно по детородным органам. Во всех женских консультациях, куда ни обратишься, паника: женщинам не на что купить приданое ребёнку, не на что обзавестись сосками, проблема с прокладками для груди и с памперсами, сами понимаете для чего, короче, роды из довольно обычного дела превратились в проблему номер один. Не говоря уже о том, что никакого желания приводить новое существо в столь незавидную и нестабильную реальность российская молодёжь не испытывает.

Во-первых, рожать бесплатно могут себе позволить только очень состоятельные люди, поскольку последствия таких родов скорректировать гораздо дороже, чем заплатить за платные. В коммерческих отделениях роддомов сегодня лежат по два человека, зато бесплатные переполнены. Между тем и теперь можно родить за десять тысяч рублей, но при колоссальном подорожании всего и при задержке большинства небюджетных зарплат (в том числе и в Москве, с её пресловутым «экономическим чудом») где взять эти десять тысяч? Сбережения ещё в начале сентября безоглядно тратились на подсолнечное масло и крупу, поскольку бегал устойчивый слух, что скоро они исчезнут навсегда.

Во-вторых, упаковка памперсов (30 штук) стоит сегодня от 20 до 250 рублей, а ребёнок в сутки изводит до 5 памперсов, и это ещё если их чередовать с подгузниками; если не чередовать изведёт все 8.

Можно при желании найти памперсы по 68, но искать надо очень долго. Все импортное вздорожало непропорционально (больше, чем втрое, то есть больше, чем доллар).

Соска стоит от 15 до 30 рублей, уже упоминавшиеся прокладки для груди — 80 за 30 штук (а прокладки-супер, те самые, что с крылышками, только что родившей женщине необходимее всего остального, и то вам ещё придётся побегать в их поисках, ибо из всех прокладок в магазинах, естественно, остались самые дорогущие: «Либресс» и «Олвиз»). Главным приобретением всякой молодой семьи должна в идеале стать стиральная машина, желательно автомат; но что произошло с бытовой техникой, вы уже знаете лучше нас. В магазины «Партии» и иных фирм лучше не заходить: страшно. Но больше пойти некуда.

Попутно отовсюду пропал стиральный порошок «Аистёнок» (18 рублей за упаковку), который именно из-за его дешевизны и относительно малой востребованности оптовики берут неохотно, и на московских рынках его почти нет. А без «Аистёнка» вы ни подгузников, ни пелёнок не постираете у ребёнка все время будет красная попа, а вид её для любящей матери невыносим.

Кожные раздражения вызываются практически всеми недетскими порошками. Приходится при отсутствии «Аистёнка» тереть на тёрке детское мыло и засыпать его в машину; куска хватает на две стирки, и стоит он 4 рубля.

Read more...Collapse )

Дмитрий Быков, отец двухмесячного Андрея
berlin









Презентация сборника романов «Финал. Вначале будет тьма»
// Московская международная книжная выставка-ярмарка, ВДНХ, 4 сентября 2019 года
berlin
Осеннее призвание: косить или не косить?

Ежели бы мне, восемнадцатилетнему, какой-нибудь публицист принялся внушать, что в армии служить необходимо, почётно и престижно,— я бы такого публициста, надо думать, перестал читать навеки. И был бы прав. К счастью, тогда как раз началась перестройка, о проблемах армии заговорили вслух, принялись бороться с дедовщиной, прогремели выстрелы Сакалаускаса, расстрелявшего своих мучителей-дедов, грянуло несколько показательных процессов, и деды стали бояться. Трескучей барабанной риторики поубавилось. Я был призван — и выжил, что до сих пор считаю чудом.

Дмитрий Быков «Служить бы рад»

Я не собираюсь никого агитировать за службу в нынешней российской армии. Служить в ней не надо. Пусть то, что я говорю, можно интерпретировать как антигосударственные призывы (у нас сейчас таких интерпретаторов-добровольцев больше, чем надо). Но я продолжаю держаться точки зрения, высказанной некогда в моей огоньковской (1993) статье «Весенний призыв»: сегодня есть только один способ заставить наконец всю страну всерьёз решать проблемы армии. Способ этот — массовые отказы призываться, с кострами из повесток, как было в Америке времён Вьетнама.

Впрочем, до этого уже дошло. Если солдаты (как в Камышине) целыми ротами начинают уходить из частей и после стокилометрового марша являются в отделение фонда «Право матери», чтобы там оформить показания о варварстве своих командиров, — это верный показатель того, что армия начинает расходиться по домам. И правильно делает. Количество дезертиров, которые расстреливают всё тех же дедов-садистов, а потом с автоматами убегают и, окружённые поисковиками, кончают с собой, — растёт с каждым годом. Перевод армии на контракт остаётся прекрасным, но трудновыполнимым прожектом, да и бывают в истории времена, когда контрактной армией не обойдёшься. Страшно подумать, что было бы, захоти нас — не дай Бог, конечно! — кто-нибудь завоевать. Помимо того, что отдельные либеральные публицисты и политики встречали бы захватчиков хлебом-солью, — очень многие мобилизованные вообще затруднились бы сегодня ответить на вопрос, за что они воюют. Понятия Родины в менталитете современного россиянина попросту нет.

Вот и ответ тем господам, которые искренне полагали, что преобразование России имперской в Россию небольшую и тихую, «достойную» и цивилизованную, может совершиться само собою — как сам собою установится и рынок с его системой саморегуляции. Каким становится без регуляции бандитский рынок — все мы видели; сторонники отказа от всякой идеологии видят сегодня, как выглядят государственные институты в потерявшей себя стране. Сегодня можно со всей ответственностью сказать, что в девяностые годы удар пришёлся не по коммунистической империи, а по фундаментальным основам русской жизни. Сравните денацификацию Германии с декоммунизацией России, и ужасающее различие результатов заставит вас сильно усомниться в некоторых либеральных тезисах. В Германии уничтожался нацизм. В России уничтожалось государство. Его сегодня пытаются реанимировать (начав, как всегда, с карательных функций — это проще всего), но ни защитить своего гражданина, ни защищать свою территорию оно сегодня по-прежнему не готово.

Я иногда с завистью читаю письма из Израиля: там тоже идёт война, жестокая и постоянная, покруче чеченской. Война стала бытом. Но у израильтян есть Родина, они там все свои — и не только по национальному признаку, но в силу общего признания двух-трёх фундаментальных принципов. А больше и не надо. Иной вопрос — что это за принципы; но у России-то сегодня и двух не наберётся, в которых были бы согласны все. Чуть заведёшь речь о национальной идеологии, о надличных ценностях — тебя тут же начинают пугать в ответ призраком ГУЛАГа; но все эти разбегающиеся солдаты, деклассированная интеллигенция и беспризорные дети — тоже призраки довольно страшные, и сегодня у либерала нет той априорной правоты, которую истинно геббельсовская государственная пропаганда обеспечивала ему десять лет назад. Каждый сегодня готов защищать «свой дом, свою семью, в крайнем случае свою улицу» (цитирую один из сетевых чатов, где такие дискуссии кипят уже давно). Но при таких условиях, к сожалению, государство не живёт: оно не состоит из домов, семей и улиц. Оно состоит из принципов и ценностей, и потому его сегодня нет. Как нет и Родины. Попытки квасных патриотов навязать этнический критерий в вопросе о том, что такое сегодня русские, — совершенно несостоятельны: Россия всегда была конгломератом национальностей, империи другими не бывают — особенно если доминионы и колонии расположены в непосредственном соседстве.

Так что России сегодня надо с нуля заново выдумать себя, презрительно игнорируя попытки любителей распада блокировать этот процесс. Пусть нам грозят новым тоталитаризмом — мы должны с нуля создать страну, в которой будет приятно жить (а понятие «приятной жизни» не исчерпывается ни сытостью, ни приличной зарплатой. Мы должны создать общность, в которой будет и своя армия — но армия, озабоченная защитой страны, а не взаимным мучительством и строительством дач. Ведь весь этот беспредел в нашей армии происходит единственно потому, что защищать ей сегодня нечего. Что делать — она не знает. Боюсь, так было уже и в семидесятые. Повышать боевую подготовку нужно не для того, чтобы терзать слабаков, а для того, чтобы со временем её применить на благо Отечества. Но для этого нужно Отечество.

Пока его у нас нет — служить в армии не надо. Более того, надо откашивать от неё всеми возможными способами.

Но тем, от кого это зависит, надо быстрее создавать новую Россию, где сосед не будет твоим личным врагом и опасным конкурентом в борьбе за выживание, где у людей будут ценности, кроме своего дома и своей жизни, и где будет нормальная боеспособная армия, знающая, что за ней стоит.

В такую армию я и сам пошёл бы без страха. Но, боюсь, не придётся.


Андрей Николаев «Трудный случай» [текст опущен]


Сергей Синяков «Школа для дураков» [текст опущен]
berlin



Валерий Кононов и Дмитрий Быков
// Харьковский международный фестиваль фантастики «Звёздный мост» (ХМФФ «Звёздный мост»), 11—14 сентября 2008 года
berlin
Дмитрий Быков


Read more...Collapse )

Презентация сборника романов «Финал. Вначале будет тьма»
// Московская международная книжная выставка-ярмарка, ВДНХ, 4 сентября 2019 года





Read more...Collapse )
berlin
Нежный вампир Балабанов

В победу на «Нике» Балабанова верили немногие, большинство предполагало, что все главные призы отхватит любимец тусовки Тодоровский-младший, а питерский гость может рассчитывать максимум на утешительный приз за режиссуру, и то если повезёт.

«Про уродов и людей» — картина скандальная, вызвавшая раскол среди коллег и критиков ещё на сочинском «Кинотавре»-98, но академики впервые на моей памяти доказали свой класс. Балабанов получил по заслугам. Конечно, прохладная и удручающе простая картина Тодоровского, пошедшего на поводу у стильной молодёжи, рядом не лежала с замечательным, хотя и в высшей степени отталкивающим фильмом Балабанова. Что поделаешь, когда приходит действительно новое и по-настоящему масштабное явление, первая реакция на него — неприятие.

Балабанов, таким образом, официально признан лучшим российским режиссёром поколения тридцатилетних, и это закономерно. В современной режиссуре он примерно то же, чем был «Наутилус Помпилиус» в отечественной рок-музыке восьмидесятых: бесспорный лидер, временами талантливый, временами отталкивающий, безупречно оригинальный. Не случайны и дружба Балабанова с Бутусовым (оба свердловчане), и первая картина Балабанова — «Егор и Настя», о свердловских музыкантах Белкине и Полёвой. Это был документальный, безоценочный, трезвый рассказ о роке как образе жизни и плате за него. Последовала картина по мотивам Беккета «Счастливые дни», сразу принёсшая Балабанову приз киевского фестиваля «Молодость» и уважение коллег,— очень питерское, минималистское черно белое кино о маленьком человеке. Здесь же появился фирменный знак Балабанова — звенящий и дребезжащий трамвай, кочующий с тех пор из картины в картину (в следующем фильме, «Замок», его роль выполняла тройка с бубенцами). «Замок» по мотивам Кафки восхитил знатоков сельскими и трактирными мизансценами, стилизованными под Брейгеля, и тем чувством здоровой, живой злости, которая в фильме Балабанова пришла на смену кафкианскому усталому раздражению. Кино было холодное, злость — горячая, и Балабанов не зря говорил, что испытал большое облегчение, сняв картину и выбросив из себя всё это.

Подлинную славу принёс ему «Брат», поныне отталкивающий меня явной авторской симпатией к герою и — ежели отойти от всяких этических критериев — чрезвычайным упрощением современной жизни. Но если вступить в балабановскую игру на его условиях и воспринять его героя не как конструкцию, а как данность,— кино получается убедительное.

Все свои предыдущие, до-«уродские» картины Балабанов снял о расчеловечивании, об утрате ориентиров,— и не зря «Брат» заканчивался песней Бутусова «Мы сидим на склоне холма»: там как раз и шла речь о том, что на склоне «хватит места для тебя и для меня», все теперь равны и всё разрешено, потому что — «у холма нет вершины».

Балабанов очень точно поймал это исчезновение критерия, отказ от него, расширение границ дозволенного и возможного. Нечто подобное почувствовал и Бутусов, и оттого в его песнях о самом страшном пелось всегда нежным, почти детским, издевательским фальцетом. Авторское обозначение «Нежный вампир» — название одной из последних песен «Hay» — вполне подходит и к Балабанову, который почти ничем не выдаёт своего отношения к собственным героям, снимает очень жёстко и в то же время изысканно. Его уже успели обозвать русским Джармушем — видимо, имея в виду затемнения в «Брате» и несколько условную манеру повествования в последних картинах (больше ничего общего, кажется, нет, но синефила хлебом не корми — дай наклеить ярлык).

«Про уродов и людей», картина, принесшая Балабанову две «Ники» и гору разгромных отзывов, отличается ещё более холодным, иронически-отстранённым тоном. Нормальных человеческих реакций тут нет в принципе. Все герои Балабанова в равной степени отталкивающи и жалки, все злодеи смешны, но ничуть не менее смешны и их жертвы. Многие предпочитают видеть в Иоганне — первом петербургском порнографе, герое Сергея Маковецкого,— своеобразный балабановский автопортрет: вот-де человек, влюблённый в кино как в процесс и не обращающий никакого внимания на то, прекрасные или омерзительные вещи происходят в кадре. Против такого понимания, однако, возражает балабановская короткометражка «Трофим», снятая в 1995 году для альманаха «Прибытие поезда»,— изящная, довольно ядовитая стилизация на темы русского серебряного века и русской ментальности вообще: тут и сердобольный мужик, богоносец-гугнивец-убивец, и отлично снятый старый Питер, но и вполне балабановская печаль о том, что живой человек никому не нужен. Как относиться к этому факту — другой вопрос: Балабанов пришёл его провозгласить. В общем, с похожей задачей и почти такой же ядовито-иронической интонацией явился в своё время Ходасевич — последыш серебряного века: «А человек — иль не затем он, чтобы забыть его могли?» И потому все люди у Балабанова — уроды. Только в этом качестве они ему интересны, только так могут вызвать у него любимую, сквозную эмоцию — снисходительно-сострадательную усмешку. В истории про уродов и людей все настолько смешны и всех настолько жалко, что возникает точное ощущение конца века, если не тысячелетия: пришло время компрометации всех ценностей, время каких-то новых, простых и жёстких эмоций, время людей сильных, примитивных, пустых и потому непредсказуемых. В фильме такого человека — Виктора Ивановича — играет любимый актёр Балабанова В.Сухоруков. Виктор Иванович — это даже не Иоганн, сохраняющий рудиментарные привязанности и обладающий художественным чутьём: это монстр, лишённый чего-либо человеческого вообще, но по-своему обаятельный и невероятно живучий.

В том-то и главная удача Балабанова, что он — фигура пограничная, как и большинство литераторов серебряного века. Он весь ещё из семидесятых, из сумерек империи, из традиционного искусства,— но в нём, как раковая клетка, живёт и ширится «роковая пустота», мучившая поколение Блока. Он расчеловечивается на глазах и остатком прежнего, культурного сознания это расчеловечивание фиксирует, так что все его картины — последовательная хроника собственного перерождения.

Он уже кентавр, уже монстр, живущий в двух временах сразу, а остальные только топчутся на берегу пограничной реки и боятся в неё шагнуть. Будем же следить за его эволюцией с тем же ужасом и состраданием, с каким он из своего пограничья смотрит на нас.
berlin
Гений

Для серьёзного искусствоведа плохо отзываться об Илье Глазунове — бонтон. Не отступил от этого бонтона и Сергей Соловьёв в предыдущем номере «Вечернего клуба». Но при всём почтении к Соловьёву боюсь, что на сей раз он оказался в плену клановых, снобско-эстетских представлений о крупнейшем художнике нашего времени. Глазунова следует рассматривать в контексте куда более широком, чем московская арт-тусовка и даже чем современная российская живопись вообще. Роль его в некотором смысле историческая: он призван завершить и довести до абсурда традицию так называемого русского социального реализма, зафиксировать её упадок и разложение. И в этом смысле его заслуга куда больше, чем все подвиги Ильи Кабакова или столь любимых Глезером художников рабинского круга. Глазунов в любом случае масштабнее и дело своё делает серьёзнее.

Он пошёл дальше

Предъявлять ему претензии в том, что он плохо рисует,— так же смешно, как упрекать в этом Пикассо или Шагала, ругать за примитивизм таможенника Руссо или за однообразие — Марке, всю жизнь писавшего один и тот же вид из своего окна. Плохо рисует Шилов, у которого как раз есть задача рисовать хорошо — и тем катастрофичнее результат: эти конфетные лица, эти анилиновые краски, эта непрошибаемая пошлость мимики, поз, пейзажей, антуражей… Глазунов умеет рисовать всяко. Он довольно гибкий профессионал, овладевший многими приёмами русской реалистической живописи и неоднократно доказавший своими ранними работами, что добросовестный копиист, производитель сусальных пейзажей и хрестоматийных иллюстраций из него получился бы легко. Глазунов пошёл дальше: он означил собою превращение русского реализма в кич, плакат, подчеркнул характернейшее для русской традиции превалирование литературы и идеологии над собственно живописью («литературой» художники и искусствоведы презрительно называют всё, что относится к сюжету и общественному звучанию картины).

В самом деле, из этой традиции как будто и нет иного выхода. В России острее, чем где-либо в мире, означилось не столько даже живописное, сколько чисто идеологическое противостояние реализма и модернизма, социальной ангажированности и «порочного» эстетства с его демонстративным презрением к нуждам низкой жизни. И хотя Репин дружески пил чай с Давидом Бурлюком и — благодаря усилиям Чуковского — собирался даже писать портрет Маяковского, это было следствием скорее широты и, страшно сказать, неразборчивости репинской натуры. Илья Ефимович, который вплотную подвёл русский реализм к его глазуновскому этапу, изрядно поспособствовав закоснению и опошлению метода, пил чай с кем попало, был бы человек хороший. Тоже и Стасов, о котором Чехов зло заметил, что природа наделила его счастливой способностью пьянеть даже от помоев.

Кислый запах подтекста

К сожалению, в российской истории не так много живописцев, которые совмещали бы народолюбие и элементарную человеческую порядочность со смелостью художественного поиска. Русский реализм даже в лучших своих проявлениях — в живописи передвижников, в полотнах Крамского, Ярошенко, Перова — оставался досадно узким, хрестоматийным, примитивным, страшно сказать… Следование действительности провозглашалось первой заповедью художника (второй было сочувствие к бедному народу и небритым, бледным борцам за его освобождение). Русское искусство вообще было несколько двинуто на сочувствии к угнетённым, лучшие его представители на этом буквально с ума сходили — как Гаршин, едва ли не самый чуткий художественный критик своего времени, который, однако, так мучительно-остро переживал искусство, что рыдал даже перед картиной вполне академичного Семирадского «Факелы христианства», а уж на выставке Верещагина с ним, участником турецкой войны, нервный припадок сделался.

Read more...Collapse )
berlin
Fantasy

Это вино один раз уже пили.

Чёткого определения фэнтези не существует. Сергей Переслегин, не только выдающийся исследователь русской фантастики, но ещё и серьёзный социолог, высказался так: «Фэнтези — жанр фантастических сочинений, не обязанных быть глупыми, но имеющих чрезвычайно высокий шанс быть таковыми». Смешной анекдот (надо полагать, отчасти автобиографический) придумал Пелевин. Девочка в страхе спрашивает рослого мужика, затянутого в кожу: «Дядя, вы боевик?». «Нет, милочка, я фэнтези»,— ласково отвечает он.

Всё правильно. Фэнтези нежней, умильней, симпатичней боевика. Фэнтези развлекает и баюкает. Фэнтези — жанр красивый и избыточный, как торт. И так же быстро приедается: кажется, ел бы и ел бы… но тянет, тянет на мясо.

Отцом жанра во всем мире совершенно напрасно считают Дж.Р.Толкиена, даром что первый роман-сказку (если не брать в расчёт Томаса Мэлори, систематизировавшего легенды о короле Артуре) написал наш, русский писатель, хоть и не русского происхождения. Это один из самых любимых моих авторов, кстати, высоко чтимый в среде профессиональных фантастов,— Александр Фёдорович Вельтман; успешно прошедший только что сериал «Саломея» — экранизация (точней, только одна линия) его романа «Приключения, почерпнутые из моря житейского». Он написал очень много и очень увлекательно, в пятидесятые выходил у нас его двухтомник. Вельтмана высоко ценил Пушкин, в 1833 году настоятельно потребовавший от него, тогда совсем молодого, перейти с ним на ты; Гоголю, заметим, Пушкин такого предложения не сделал — не потому, что слишком уважал, а потому, что считал его назойливым и плохо воспитанным. Так вот, в шестидесятые годы XIX века стареющий Вельтман написал сказочную трилогию на русском фольклорном материале: там наряду с историческими персонажами — Владимиром Красно Солнышко и пр.,— действовало множество фольклорных, в том числе богатыри, Чудо-Юдо, Баба-Яга, многочисленные лешие и кикиморы. Это были удивительные романы-сказки, чрезвычайно популярные не только у юных, но и у взрослых читателей, которым и были адресованы; прочтите любую из маленьких сказочных повестей Вельтмана,— ну хоть «Не дом, а игрушечка»,— и у вас не останется сомнений в том, что это был писатель первоклассный. Иное дело, что творить ему посчастливилось (или не посчастливилось) в эпоху расцвета русского реализма: Толстой и Достоевский его совершенно забили. Так ведь и нашу фантастику сегодня мало кто — кроме читателя, конечно!— принимает всерьёз: критики почти не уделяют ей внимания, серьёзных литературных премий фантасты не получают, сидят в какой-то резервации и там награждают друг друга… А ведь, положа руку на сердце, много ли у нас писателей такого класса, как Михаил Успенский, чья трилогия о Жихаре и только что вышедший новый роман стали любимым чтением всей молодой интеллигенции? И кто из так называемых реалистов достигает изобразительной силы Лазарчука с его «Кесаревной Отрадой между славой и смертью»? Прав тот же Успенский, заметив, что реализм — это уродливая литературная мода, задержавшаяся слишком надолго. А читателю нужны сказки, потому что про жизнь он и так всё знает.

Никогда не забуду, какую лавину негодующих писем получила «Столица» первого созыва, когда я рискнул опубликовать там статью Елены Иваницкой «Деревянные латы» — нормальный, вполне сдержанный анализ «Властелина колец». Иваницкая — критик серьёзный, жёсткий, она и от сказки требует прежде всего изобретательности, разнообразия и психологизма. Толкиеновскую сагу она поставила в один ряд с «Розой мира» Даниила Андреева, отдав Андрееву безусловное преимущество — всё-таки выдуманный им мир гораздо разветвлённое и страшнее толкиеновского, да и философом Андреев был настоящим,— но в остальном всё очень похоже: все отрицательные герои и явления носят имена, изобилующие согласными, в первую очередь «Р», а в светлых именах и названиях преобладают гласные да текучий звук эль. Добро и зло абсолютны и заняты непрерывной, порядочно-таки однообразной борьбой. Оттенки исключены. Психологическая достоверность, обязательная в хорошей сказке (хотя бы, для примера, андерсеновской или гофмановской), исключена опять же. Чудеса произвольны, ничем не ограничены, маги всемогущи — хотя ещё Каверин, большой знаток Гофмана и законов литературной магии в целом, сформулировал великий закон сказочного большинства: если из ведра можно сделать чернильницу — это достоверно, но если чернильница делается из курицы — это не волшебство, а враки. И уж если на то пошло, каверинские сказки, написанные на школьном материале и разворачивающиеся в пейзажах провинциального города Немухина, в тысячу раз волшебнее, чем все толкиеновские говорящие деревья, всевластные кольца и эльфы, пьющие нектар и поющие о героях древности. Я честно прочёл «Хоббита», продрался сквозь «Хранителей», но безнадёжно забуксовал на «Двух башнях»: сколько можно?! Иваницкая, пожалуй, была вполне права, назвав фэнтези Толкиена и его последователей «сказками для бедных». Однако бедных, судя по тиражам, количеству сиквелов и интенсивности побоищ в Нескучном саду, развелось немерено.

Прочие фэнтезийные сказки, в том числе и написанные на русском материале, Толкиена не превосходят, а зачастую и уступают ему по причине полной произвольности, а также избыточной декоративности. Естественно, зло в таких сочинениях ужасно коварно, но совершает вечную ошибку всех отрицательных героев, подмеченную ещё мальчиком из фильма «Последний киногерой»: прежде чем нанести решительный удар, они произносят слишком длинные монологи на тему «О, как я гадок, как гадок!». За это время прекрасный принц успевает перетереть опутавшие его верёвки, связаться с друзьями при помощи амулета — этого мобильного телефона фэнтези — или заклять злодея с помощью ужасной фразы типа БГДЖМВЛК! Любопытно, что убийственную пародию на все фэнтезийные приколы такого рода уже успел написать Марк Твен, сочинивший «Янки при дворе короля Артура» задолго до того, как пародируемый им жанр вошёл в моду. Обычно бывает всё-таки наоборот, чем и доказывается неискоренимая вторичность фэнтезийного жанра, его маргинальность и инфантильность. Все это вино один раз уже пили; грубо говоря, в эволюции литературных жанров фэнтези — шаг назад. Но не стоит обольщаться, думая, что далеко вперёд шагнул читатель.

И всё-таки, всё-таки… Когда я вижу весенний закат, или сижу на морском берегу и смотрю на борьбу светлых и темных сил в вечернем крымском небе, или проезжаю в поезде среди бескрайних южных степей, в которых так легко представить себе вечно странствующего всадника… или когда я думаю о скифских кострах, или когда слушаю баллады Щербакова с их пленительным, ничего не говорящим многословием — словесным эквивалентом простора… в общем, в такие минуты я готов слушать сказки.

Одними тортами питаться не станешь, но ведь и одно мясо приедается.
berlin
Рака!

Хватит! Больше я о них писать не буду. И никому не советую.

Не по причине трусости и не ради собственной шкуры, которая мне всё менее дорога с усилением общей тошнотворности местной жизни. Не из брезгливости даже. А по простому нежеланию покупаться на довольно дешёвую провокацию.

Чего добились люди, раздувавшие шум вокруг Макашова? Нет, я понимаю, что изначальная их задача была вполне благородна: сорвать наметившееся было взаимное тяготение левого и правого флангов. Цель была достигнута, клин вбит. многим напомнили, что иметь дело с коммунистами позорно. Но отдельные особо светлые личности принялись всячески муссировать макашовскую тему, созидать на ней собственную карьеру и поднимать собственный рейтинг. Особенно трогательно было участие в этой кампании людей, сочувствовавших некогда Антисионистскому комитету советской общественности (Макашов ведь у нас тоже антисионист). В результате рейтинг Макашова поднялся настолько, что в декабре прошлого года он вошёл в десятку самых влиятельных политиков России, заняв почётное четвёртое место. Это он-то. Господи помилуй, которому в базарный день цена полпроцента голосов маргиналов!

Еврейская тема муссировалась в СМИ два месяца. Два месяца евреям напоминали, что они евреи. Два месяца всех, в ком течёт еврейская кровь, заставляли самоидентифицироваться именно по этому, десятистепенному и низменному признаку. Как будто национальность и впрямь определяет характер, как будто она важнее убеждений или профессии…

Кто больше унижает меня — тот, кто кидается мне на шею с криком «Еврей! Живой еврей! Давай я тебя спасу, а то ведь ты сам никогда за себя не постоишь!» или тот, кто с криком «Жид» швыряет мне в лицо комок грязи? Полагаю, что первый. Второй, по крайней мере, ненавидит меня как врага, а значит по своему уважает.

Да и от иных спасителей меня, честно говоря, воротит. Выстроилась любимая советская оппозиция по принципу «оба хуже». Если я против Макашова, значит, я за Кобзона. Если я сомневаюсь в ангелоподобии Кобзона значит, я макашовец. А если я, простите, ни того, ни другого не хотел бы видеть кумиром нации мне вообще, что ли, нет места на нашем празднике жизни?

Началась истерия, результатом которой стало раздувание ещё одной фигуры, жил себе Баркашов, возглавлял жалкую и малочисленную организацию РНЕ. Популярность её последние годы неуклонно падала. Теперь благодаря газетам и ТВ о ней узнал весь мир, и конфронтация в обществе возросла неимоверно. А что же вы, господа из госструктур, этих молодчиков раньше-то не замечали?

Если бы борьба с Баркашовым, ведущаяся ныне в Москве, имела под собою идеологические основания,— она началась бы давно. Когда вовсю выходила газета «Русский порядок». Когда «Чёрная сотня» митинговала где попало. Но запрет на съезд РНЕ в Москве случился сейчас. И тут же к этой маргинальной, во многих городах попросту не известной, организации было привлечено всеобщее внимание.

Это же ясно, как Божий день, любому, кто хоть раз открывал учебник истории: нельзя давать им почувствовать себя обиженными. Всем им от коммунистов до неонацистов! Их должно презирать, их можно игнорировать; им надо давать сдачи и тогда бить без пощады, чтобы юшка хлестала, чтоб больше пробовать не хотелось. Но нельзя придумать большую глупость, чем ставить их в положение преследуемых, обиженных властями, обращая внимание на их бездарные, слюнявые, саморазоблачительные издания. А если уж закрывать их, то разом и все. Потому что на протяжении всего второго ельцинского президентства фашиствующая пресса преступала все законы, как моральные, так и юридические, но отчего-то никто и ухом не вёл. И чем, скажите, листовки чернорубашечников лучше «патриотической» газеты «Завтра»?

Read more...Collapse )
berlin
Касания, кусания и резьба по живому

Дмитрий Быков о четырёх самых интересных книгах, выходящих в свет накануне открытия Московской книжной выставки-ярмарки.

Большинство новых книг — как художественных, так и научных или публицистических — выпускают теперь к ярмарке «non/fiction», которая проводится в ноябре. Ежегодная Московская книжная выставка-ярмарка (ММКВЯ) на ВДНХ становится мероприятием деловым и протокольным. Но по несколько новинок каждое издательство к ней готовит, и некоторые из них заслуживают внимания.


Про всегда

Ежегодная книга Виктора Пелевина — на этот раз три текста, объединенные многими общими темами и собранные в цикл «Искусство легких касаний». Чего у Пелевина не отнять — так это умения рассказывать увлекательно и дивно. Сочинять более или менее одинаковые мифологии, равно как и конспирологии, он тоже не разучился. «Иакинф» — повесть о жертвоприношениях Хроносу, «Столыпин» — рассказ, примыкающий к предыдущему роману «Тайные виды на гору Фудзи», а собственно «Искусство легких касаний» — винегрет из последних новостей, где русские хакеры оказываются ключевыми игроками мировой истории. Когда дочитаешь, все кажется полной ерундой, но попробуй кто-нибудь отними, пока не дочитаешь.

Весьма возможно, что для современного россиянина единственной гарантией от настоящего необратимого безумия служит именно такая ежегодная книга Пелевина, трезвая, обаятельная и насмешливая. Правда, указать ему путь или дать нравственные ориентиры она не может.

Нерв российской реальности Пелевин давно упустил. Он не почувствовал, когда тут закончились игры и начались серьезные дела. Уже и Болотная вызывала у него сплошную иронию — а там много было несмешного. Сегодняшним молодым его проза, боюсь, ничего не скажет — они уже поняли, что их понемногу едят, а тут не до юмора. Но поколение сорокалетних, уже не верящих, что при них что-то изменится, почитает с удовольствием и потешит свой цинизм.

Про сейчас

О современности сейчас вообще пишут неохотно и, надо признать, плохо: чтобы писать о ней хорошо, надо либо обладать очень серьезными литературными способностями, то есть как минимум собственным стилем, либо уметь видеть главное, вычленять тенденции, предсказывать будущее. Иначе получится повторение штампов или репортаж. Того и другого много в романе Шамиля Идиатуллина «Бывшая Ленина» («АСТ», редакция Елены Шубиной). Идиатуллин бывает и точен, и остроумен, но в целом его роман о провинциальной схватке вокруг мусорной свалки начинает тяготить читателя уже на второй сотне страниц, а их почти пять.

Роман Евгения Чижова «Собиратель рая» (та же редакция) значительно уступает его предыдущей и наиболее читаемой книге «Перевод с подстрочника». Роман о коллекционере советских древностей, чья мать медленно теряет память, рассыпается на множество талантливых частностей — но они не складываются в целостную метафору нынешнего времени. Вообще, как ни печально, главное ощущение при чтении этой книги — тоже уныние, чувство, что автор все это писал через силу, без насущной потребности высказаться. И это беда большинства новых русских книг: они написаны без видимой цели. То есть поддерживать видимость литературного процесса надо — напоминать о себе, давать поводы для рецензий и премиальных тотализаторов, но это именно видимость, примерно такая же, как и российские выборы. Толку нет, перемены невозможны, а где толку нет — зачем же и стараться?

Про вообще

Из особо популярных ныне книг о городах — или, скажем корректней, об истории культуры — замечательное переиздание классических «Образов Италии» Павла Муратова с современными фотографиями («Азбука-Аттикус») и новая книга Соломона Волкова «Москва/Modern Moscow». Из переводных романов — триллер входящего у нас в моду Стивена Чбоски (да, вот такая фамилия) «Воображаемый друг», выпускаемый «Эксмо», и «Старая рукопись» Франка Тилье («Азбука»). Оба романа реально жуткие, Чбоски еще и подростковый.

«Резьбу по живому» Ирвина Уэлша (продолжение «На игле») представит «Азбука», книга вполне соответствует названию. Та же «Азбука» представляет «искусство легких кусаний» — сборник американских рассказов о вампирах, который так и называется — «Вампир». Очень хорошие романы Фернандо Арамбуру «Родина» (про баскских террористов), Джесса Болла «Стоит только замолчать» (про таинственное исчезновение всех стариков в японской деревушке) и документальное исследование Кэтрин Мерридейл «Каменная ночь. Смерть и память в России ХХ века» (все — Corpus). Из стихотворных сборников особого внимания заслуживает антология тюремной поэзии «Камерная лирика», составленная социологом Анной Петренко, которая и сама поэт, и вдобавок сидела. Там стихи из тюрьмы и о тюрьме, сочиненные и сидельцами, и сочувствующими, как классиками, так и сегодняшними заключенными. Из биографий наиболее заметная книга — впервые публикуемый кинороман Марлена Хуциева «Пушкин» (обе книги — «Эксмо»). Хуциев мечтал об этом фильме 40 лет, так и не поставил, но сценарий получился изумительный, в лучших традициях.

Про других

Из наиболее спорных новинок — отважный эксперимент «Эксмо» и Creative Writing School, писательской школы для начинающих: битва романов, или роман-баттл. Я в этом участвовал, себя рекламировать неловко, поэтому будем раскручивать остальных.

Команда Михаила Веллера под его руководством сочинила мрачнейший роман-катастрофу «В начале будет тьма». Моя команда сочинила «Финал» — роман о финальном матче мирового чемпионата по футболу, где сошлись Россия и как бы такая Украина. Обе книги выходят в одном томе, перевертышем.

Это первый опыт коллективного романа под руководством профессиональных писателей, хотя моя разновозрастная команда тоже была очень профессиональной. Не могу их не назвать: Татьяна Ларюшина, Игорь Журуков, Дмитрий Шишканов, Иван Чекалов, Аркадий Тесленко, плюс на последнем этапе к нам подключился студент Дэн Кахелин. Чекалову — 18, Журукову — 52, остальные между.

И хотя обе книги наверняка будут страстно ругать, именно в них, как мне кажется, современность заговорила о себе. Почему? Да потому, что обе команды ничего не боялись. Они просто не верили, что это будет напечатано. Испугались мы только тогда, когда книга вышла, когда мы взяли ее в руки и увидели, что все это выйдет в свет под нашими именами. Правда, есть спасительный шанс, что никто не заметит. Ай! Теперь и этого шанса нет.
berlin



Дмитрий Быков: творческий вечер
// Одесса, Зелёный Театр, 7 августа 2019 года
berlin



Дмитрий Быков в программе ОДИН (выпуск 219-й)

звук (.mp3)

все выпуски программы ОДИН на ОДНОЙ СТРАНИЧКЕ

запись мини-лекции «[лекции не было]» отдельным файлом | все прочие лекции здесь

весь ОДИН в хорошем качестве
berlin




Nikolai Rudensky (06.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе» с завидным спокойствием сообщает, что человеческая природа гораздо менее склонна к свободе, чем к сладострастному подчинению и рабству. Этим, по его мнению, и объясняется ход российской истории в последние десятилетия. Ну, против природы, известное дело, не попрешь...


без комментариев



Nikolai Rudensky (06.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе» говорит, что стихотворение Пушкина «Клеветникам России» является скрыто полемичным по отношению к официальному патриотизму. И в доказательство добавляет:

«Так бы мне хотелось думать».


без комментариев



Nikolai Rudensky (06.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«...И на Западе наступила известная интеллектуальная деградация, о которой, кстати говоря, предупреждал еще Солженицын».


без комментариев



Nikolai Rudensky (06.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе» говорит, что споры на политические, общественные и пр. темы не имеют смысла, поскольку наше отношение к тем или иным идеям определяется прежде всего тем, насколько нам симпатичны люди, которые их высказывают.

«Вот со мной, — говорит он,— пытаются спорить только потому, что я кому-то не нравлюсь: не нравится то, что я когда-то говорил, не нравится моя внешность, не нравится то, что я был в школе отличником, а они нет...»


без комментариев



Nikolai Rudensky (06.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе» (не уловил, о чем):

«...Для этого надо быть как минимум Христом, а как максимум — инопланетной цивилизацией».

Необычно в устах христианина, каковым г-н Быков себя не раз объявлял.


без комментариев



ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
This page was loaded Oct 19th 2019, 12:28 am GMT.