?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 6th, 2019 
berlin
Россия, смирно! Создана партия власти

Пока кандидаты в президенты лихорадочно формируют партии и движения в свою поддержку, в России, похоже, народилась реальная общественная сила, способная собрать под свои знамёна ни много ни мало — 8 миллионов человек. Это Всероссийская партия Смирновых, учредительная конференция которой состоялась 13 марта в Вологде.

Бизнесмен Алексей Смирнов (г. Иваново) лет восемь назад вёл переговоры с партнёром по бизнесу, оказавшимся по странному совпадению тоже Смирновым. Он был потрясён тем, как легко и корректно шёл переговорный процесс. Это потому, догадался бизнесмен, что мы Смирновы — смирение и достоинство заложены в нас генетически. Тогда и зародилась мысль о создании организации, которая объединила бы всех носителей самой распространённой русской фамилии: уж Смирновы-то между собой всегда договорятся, да и с Ивановыми у них проблем не будет.

Самых популярных фамилии в России четыре: центр и юг европейской части удерживают Ивановы, восток (и почти вся Сибирь) — царство Поповых, юг принадлежит Кузнецовым, а север — Смирновым, которых сегодня больше всего. Немудрено поэтому, что своим оплотом Смирновы сделали русский Север. Первичные организации уже созданы в Костроме, Иванове и теперь вот Вологде; ведётся работа в Москве и Санкт-Петербурге. В частности, к созданию партии с интересом отнёсся постановщик «Белорусского вокзала» Андрей Смирнов, вступать, однако, никуда не желающий. Свою помощь поспешили предложить производители «смирновского столового вина 21», но какую водку сделать своим партийным напитком — основатели партии ещё не решили: им кажется, что в последнее время наши халтурят, после американской смирновки меньше болит голова, и предстоит долгая дегустация со сравнительным анализом последствий.

Всё это отнюдь не шутки. Заказав тщательное ономастическое исследование (не подумайте плохого, ономастика — наука об именах собственных), Смирновы выяснили, что их фамилия означает трезвость, скромность, достоинство, адекватную самооценку и доброту. Поскольку именно смирения и адекватности российской власти в последнее время сильно недостаёт, есть шанс, что новое движение заполнит давно пустующую нишу. Правда, политической программы у Смирновых нет. В своём партийном меморандуме они предупредили: принимаются все Смирновы, кроме экстремистов любого толка. Будут ли фашиствующих Смирновых переименовывать, разжалуя, например, в Баркашовы,— пока не решено. Главной же своей задачей партия ставит проведение на верховный пост человека с самой распространённой и кроткой русской фамилией. Попутные её задачи — помощь малоимущим Смирновым, поддержка талантливых Смирновых, льготное медицинское обслуживание престарелых Смирновых. Источником средств будут добровольные даяния (соцопрос, проведённый партией, показал, что львиная доля российских Смирновых — коммерсанты. То-то они у нас такие смирные).

Новая партия желала бы видеть Россию правовым государством с развитым средним классом. Ни пересмотра результатов приватизации, ни восстановления СССР в границах 1985 года, ни контроля за нравственностью на телевидении и в прессе она не требует. Это даёт партии шанс стать наиболее здраво-мысленным общественным движением в России. Национальность потенциального члена партии никакой роли не играет: если Смирновым окажется негр или китаец, дискриминации не предполагается. Единственное условие членства — обладание заветной фамилией, в том числе полученной от мужа или имевшей быть в девичестве. Правда, руководству было бы желательно, чтобы женские Смирновы в браке свою прекрасную фамилию не меняли. Исключение из партии — за экстремизм, алкоголизм или обиду, нанесённую другому Смирнову,— не означает автоматического лишения фамилии.

Стратегическая задача Смирновых — создание могучей партии наиболее распространённых русских фамилий. Поповых, Кузнецовых и Ивановых в России в общей сложности около 30 миллионов человек. Если они все объединятся, противостоять такой силе не сможет ни одна из ныне существующих партий. Если же и прочие политики пойдут по пути создания партий своих однофамильцев, Зюганову не светит совершенно ничего, а наибольшие шансы появляются у российского министра иностранных дел.

Учредительная конференция, прошедшая в ресторане «Спасский» при большом стечении прессы, а также московских, питерских и зарубежных гостей, завершилась торжественным вывешиванием лозунга «Смирновы всех стран, соединяйтесь» и распитием… минеральной воды «Вологодская». Автору этих строк пообещали, что если он будет хорошо себя вести, ему присвоят вторую фамилию, которую отличившимся российским политикам или журналистам планируется присваивать в качестве титула (ср.: Потёмкин Таврический, Быков-Смирнов), и тогда он сможет пополнить собою самую массовую партию страны.
berlin
Массолит

Его называли «писдом». Помните эту классификацию — писательский дом называется писдомом и посещается тремя категориями населения: жописами (жены писателей), дописами (дочерьми писателей) и мудописами (мужьями дочерей писателей)? Это шутка тех ещё времён, когда в ЦДЛ нельзя было попасть просто так. Престижное было место. Хорошее кино показывали, на литературных вечерах крамольное читали, а в первых рядах сидели стукачи и стучали друг на друга.

Булгаков увековечил ресторан писательского клуба, а прочие его помещения увековечили сами себя — в Белом зале исключали Пастернака, в Большом был известный погром, когда банда несчастного безумца Осташвили ворвалась туда бить совершенно ныне забытую перестроечную организацию «Апрель»… Что говорить, хватало всякого в жизни этого дома, и не судачками орли будет он памятен. Впрочем, ни в одном городе мира, ни в одной стране писательский клуб не обошёлся бы без травли, сплетен и пьянок. Такое наше ремесло, бачили очи, шо куповали.

Сегодняшний ЦДЛ — конечно, не настоящий Массолит, а памятник. Напоминание о самом странном, может быть, феномене социалистической действительности — о советской литературной жизни. Были люди, занимавшиеся только литературой и на это жившие. Количество их квартир, дач, изданий и переизданий не зависело от качества создаваемого ими продукта и его коммерческой успешности. Какой-нибудь автор эпопеи «Разлюли-трава» из жизни колхозного крестьянства мог безбедно существовать на гонорар за очередной том своего шедевра го-да-ми. Иногда в стол, ночами, для себя одного, он тайно писал эротические детективы. Другой писатель всю жизнь писал доносы, и хотя за это не платили, жить было можно. Третий написал в юности несколько приличных стихов, попал под лемех партийной критики и ничего с тех пор не писал, а только квасил; и буфетчицы наливали ему бесплатно. Такой был контингент в Центральном Доме литераторов, в писательском клубе, где каждый с каждым пил и каждый каждого ненавидел. Писатель Н., отходя от стойки, за которой они с писателем П. только что с аппетитом выпивали и не менее аппетитно поносили весь Союз поимённо, доверительно мне признался: «Сейчас сам с собой будет меня ругать».

Я как-то в буфете ЦДЛ брал интервью у Вознесенского. Пили кофиёк — я вообще никогда не видел, чтобы Вознесенский пил что-нибудь крепче кофе. Ну и не выдержал, спросил: Андрей Андреич, вас не давят эти стены? Ведь тут столько было закланий и камланий, осуждений и предательств, сплетен и зависти, которая, кажется, даже на стенах осела. Вам тут кости мыли сколько раз на собраниях… Как вам не тошно?!

А он говорит: ну почему тошно… Сколько светлых воспоминаний… Вот, значит, моют мне кости на одном действительно собрании, проработочном таком, году в шестьдесят пятом. Спускаюсь я в этот самый буфет, а буфетчица моя знакомая, которая часто всем молодым наливала в долг, плачет. Я, не понимая: «Ты чего?». А она говорит: «Я боялась, что ты начнёшь каяться». Так что не знаю, как в зале, а в буфете тут были очень приличные люди. И потом… Пастернак незадолго до смерти опять начал руку подавать Федину, который его предал везде, где можно. Даже Федин удивился. А Пастернак говорил потом: «Эдак ведь никому руки подавать невозможно! Надо прощать, прямо как камень с души падает…».

Ну, проработки — не главное, чем будет славен ЦДЛ тех времён. Славен он будет пьянками. Я приходил сюда крайне редко, потому что как-то всё было некогда, да и дом литераторов был в мои времена уже не тот. Но легендарных персонажей застал. Большинство были бородатые, почвенного вида. Я даже слышал, как они говорят друг другу пресловутое «Старик, ты гений». Потом помню времена, когда в тот же ЦДЛ хлынули люди, очень долго не принимавшиеся в Союз писателей: подпольные и полуподпольные, авангардные и арьергардные дикие люди, косившиеся на этих мастодонтов и эти стены примерно с тем же холопски-наглым выражением, с каким Черные Маски у Леонида Андреева смотрят на замок герцога Лоренцо: вроде уже и понимают, что они тут хозяева, и сами до конца не верят в своё счастье. Иногда в ЦДЛ приходили очень приличные люди и даже настоящие писатели — например, однажды я случайно попал в застолье, которым дирижировал универсально одарённый Юрий Коваль. Он за время выпивона и закусона почти успел меня сманить куда-то на русский Север, в удивительную светящуюся избу, построенную, утверждал он, из особых пород дерева. Рядом сидела и смотрела ему в рот богемная девушка, каких в ЦДЛ всегда ошивалось множество. Они снимали тут немолодых писателей и потом на них паразитировали. Девушку почему-то звали Кролик. «Кролик, друг мой!— возглашал Коваль.— Дай мне тарталетку!» — ЦДЛ тогда был известен тарталетками с сыром, куда более удачными, чем аналогичные корзиночки в Доме кино. При Гусмане Дом кино вырвался вперёд, там стало вкуснее, а главное, дешевле.

Я и до сих пор не понимаю, что заставляло писателей ходить в Клуб, как называли они его между собой и как назван он в гениальной «Хромой судьбе» братьев Стругацких. В «Судьбе» писатель Феликс Сорокин ходит туда обедать, выпивать и злословить. Это не мешает ему откровенно презирать сотрапезников и собутыльников, но вкусно же, чёрт, и быстро, и дёшево… и под злословие как-то особенно смачно идёт… «У поэтов есть такой обычай — в круг сойдясь, оплёвывать друг друга», утверждал Кедрин, сроду никого не оплевавший. Бывал я во многих профессиональных сообществах — и действительно даже среди столяров и плотников, обычно чрезвычайно ревнивых к чужому успеху, не наблюдал такой ревности, как в писательской среде. Кинематографисты, художники, архитекторы, композиторы даже, известные своим циничным юмором (а какого юмора вы ждёте от авторов кантаты «Цвети, Туркмения»?!) — никто так не любит обгадить конкурента или просто соседа, как писатель. ЦДЛ гудел от сплетен и взаимного недоброжелательства. Нигде так часто не били морд, не отказывались от подавания руки, не ссорились навеки и не мирились вдрызг, как в ЦДЛе. И это не потому, что писатели так уж особенно воинственны или умелы в драке: просто писательское сообщество самое поганое. Я иногда с тоской думаю: кто ещё, какой профессионал так платит за свою профессию? Только у писателей — запои, безумия, синдромы, навязчивости, приступы хандры и бешеного немотивированного веселья. Причём, что самое обидное, это всё не только у гениев, а и у зауряднейших графоманов. Твардовский, увидев однажды в ЦДЛ нализавшуюся вдрызг молодую поэтессу, строго заметил: «Не по таланту пьёшь!». А сколько это — по таланту? Некоторым писателям по этому критерию (думаю, в советском СП они составляли большинство) вообще капли в рот брать нельзя. Но они брали. Многие были известны только этим.

Правда, в этом же клубе обжорства, пьянства и злословия изрекал свои остроты Светлов. Рисовал на стенах главный шаржист тех времён Лисогорский. Писал эпиграммы Игин. Пригвождал графоманов Иванов, чьи устные шутки ничуть не уступали его пародиям. Здесь пели Окуджава и Матвеева, здесь впервые я увидел Людмилу Петрушевскую — и следил за ней с суеверным ужасом: как может человек жить с такими взглядами на жизнь?! Здесь же впервые после реабилитации выступал Андрей Синявский, приехавший в Россию году в девяносто втором: какая-то страшная баба в проходе орала на него — «Как вы смели обозвать Россию сукой?!». Тишайший Синявский спокойно её слушал, поправляя очки, и мягко повторял: «Видите ли, это метафора… Видите ли, это снижение… Это Шкловский остранением называл…». Одним своим глазом он, как всегда, косил при этом в сторону, словно извиняясь за собеседницу; вообще у Синявского была внешность лесовика, и в ЦДЛ он, как все настоящие писатели, выглядел вопиюще неуместным.

Здесь же, в ЦДЛ, во время одного из немногих приездов Самойлова из Пярну с ним знакомили корреспондента «Огонька», отличного публициста Илью Мильштейна. Илюха приблизился к мэтру, робея. «Вот, Давид, это Мильштейн…» — «Мильштейн?— с интересом переспросил Самойлов.— Должно, из евреев…». В том и была прелесть ЦДЛ, что там можно было подсесть к гению, кумиру и пр. Выпить с ним, поговорить и приобщиться. Так я когда-то подсел к любимому историческому писателю Константину Сергиенко, которого нынче, увы, мало кто помнит,— хотя его пьеса «До свиданья, овраг!» по сей день не сходит с детских сцен; и помню тот разговор почти дословно — это было почти как инициация, если хотите.

Сегодня, конечно, в ЦДЛ ходить имеет смысл только ради кино — ресторан, декорированный всякими звериными головами, очень по нынешним временам дорог, а буфет переоборудован. И у писателей другие дела — они подрабатывают литературными неграми у следователей. И денег им платят гораздо меньше, так что на кутежи уже не хватает. Впрочем, недавно, идя в ЦДЛ как раз смотреть какой-то новый и абсолютно идиотский фильм, я обнаружил на стеклянной двери плакатик: «Лишить права посещения ЦДЛ на полгода таких-то и таких-то за недостойное поведение в пьяном виде». Жив курилка. Есть ещё порох в пороховницах и ягоды в ягодицах.
berlin
Серый реванш

Кто спорит, у Швыдкого полно недостатков. Но когда любители государственного, пропагандистского и пуританского искусства скептически поджимают губки, говоря «Какая культура, такой и министр»,— они даже сами не понимают, до чего правы. У нас нормальная культура, и если бы не было в стране столько дураков, на которых надо оглядываться ради рейтинга,— она была бы ещё лучше.

Михаила Швыдкого в очередной раз проверяют на прочность. Трудно сказать однозначно — имеем ли мы дело со скрытым накатом сверху или с обыкновенным бунтом серости… хотя назвать Василия Ливанова серостью язык не повернётся, а ведь именно его гневная филиппика против Швыдкого подозрительно вовремя появилась в «Литературной газете».

О «Литературке» в её нынешнем виде я ничего тут говорить не буду, ибо не вижу в этом смысла,— но даже на её рептильно-сервильном фоне монолог Ливанова выделяется какой-то патологической злобностью: суть его претензий к министру — в том, что Швыдкой недостаточно активно занимается делами Московского кукольного театра имени Образцова. Ливанов хочет этот театр возглавить, поскольку Образцов хотел его видеть наследником. Швыдкой тормозит решение проблемы. Оно бы и ладно — бывают в жизни бюрократические проволочки и прочие нестыковки,— но тут же министру капитально достаётся за его ток-шоу «Культурная революция», и приравнивается оно ни много ни мало к подлости.

Главные наши защитники культуры, объединённые в организацию «Идущие вместе», попросту напали на министра на улице, пытаясь вручить ему (и почему-то его жене) выжимки из произведений Сорокина «Сердца четырёх» и «Голубое сало», чтобы он немедленно принял меры. Те же «Идущие» сорганизовали пенсионеров и вместе с ними принялись требовать отставки министра, якобы не желающего бороться с порнографией. От Швыдкого требуют запретительных мер, а поскольку он в принципе к ним не склонен — на него всячески ябедничают, умоляя президента, чтобы он сменил министра. И министр, устраивающий наших пенсионеров от культуры и неофитов от нея же, уже имеется на примете: это Николай Губенко, очистившийся от коммунистической скверны и вполне готовый вернуться на свой недавний пост.

На Швыдкого жалуются давно — мол, он недостаточно внимания уделяет истинно государственническим, патриотическим силам, не даёт денег Дорониной, не помогает отечественному кино… Художник, когда он просит денег или привилегий, являет собой довольно омерзительное зрелище — в особенности когда речь идёт о художнике советской закалки. Раньше он ради денег и привилегий доказывал свою либеральность и вольномыслие, теперь распинается., какой он государственник и патриот. Изображать себя государственниками-патриотами художникам легче, поскольку это не требует таланта: поиграть в фундаменталиста способна любая бездарь, достаточно кого-нибудь заклеймить.

Швыдкой на фоне нашего Кабинета министров и впрямь выглядит неким диссонансом — хотя бы потому, что легко может связать два слова и более, не замечен в слишком серьёзном отношении к себе, ведёт ток-шоу (которое телекритики дружно назвали событием сезона — а попробуйте представить любого другого министра в качестве телеведущего!), написал множество статей о театре… Разумеется, он не лишён традиционных для либерала недостатков, то есть не является крепким хозяйственником и не сумел выбить из государства никаких сверхъестественных сумм на развитие культуры. Однако именно при нём Москва превратилась в столицу престижных театральных фестивалей, при нём реанимирован дохлый Московский кинофестиваль и оживилась гастрольная жизнь Отечества: к нам едут звезды первой величины. Можно даже сказать, что на фоне всей современной общественной жизни, подернувшейся некоторым ледком, Швыдкой и его ведомство ведут себя почти вызывающе, словно не кончались девяностые. Уже и Михаил Лесин начинает намекать, что у нас многовато газет и телеканалов, а у журналистов плоховато с этикой,— а Швыдкой до сих пор не прижал ни одного издательства. Его не вдохновляет даже идея запретить экспорт американского кино. Типа пусть расцветают все цветы.

Read more...Collapse )



Серый реванш-2

«Литературная газета» давеча при помощи Василия Ливанова сильно наехала на российского министра культуры Михаила Швыдкого. Поводом для наезда был тот факт, что Швыдкой ну совершенно не заботится о Театре имени Образцова. Выводы, однако, делались радикальные: министр у нас пошляк, в телевизоре кривляется, подлости делает, порнографию показывает (имелся в виду, вероятно, клип «Человек, похожий на генпрокурора»), и вообще пора его менять.

Мы отметили удивительную синхронность сразу нескольких анти-швыдковских акций и публикаций (особенно нас тронуло нападение «Идущих вместе» на министра и его супругу — прямо на улице, с целью вручить книги Сорокина). Нам показалось, что речь идёт о хорошо срежиссированной акции. И этим своим подозрением мы поделились в статье «Серый реванш» («ВК», 18 июля), чем очень обидели «Литературную газету». Она тут же остроумно посмеялась над нашим названием — хорошо, мол, что клуб не ночной. После чего накат на министра продолжился с новой силой.

Мы, собственно, не такие уж рыцари отечественного Минкульта. У нас к Швыдкому хватает собственных претензий. Нам только не нравится, когда полемика о культуре ведётся глубоко антикультурными методами. Когда хорошо срежиссированную пиар-кампанию выдают за праведное негодование мастеров театра и за искренний порыв титанов пера.

Read more...Collapse )
berlin
Этот голый красный

Геннадий Зюганов прощается с президентством.

Никаких заявлений на этот счёт Геннадий Андреевич, конечно, не делал. Более того: во всех рейтингах он продолжает лидировать, и Евгений Киселёв уже устал, кажется, напоминать про зюгановские, э-э, двадцать процентов. Без комментария Геннадия Андреевича не обходится ни одно крупное политическое событие. Он даже посмотрел «Сибирского цирюльника». И тем не менее всех, кто боится коммунистического реванша, я должен успокоить: если реванш и состоится, Зюганов будет ни при чём.

Более того: есть серьёзные сомнения насчёт участия Геннадия Андреевича в предвыборной гонке. И я почти уверен, что до второго тура он не доберётся ни при каком раскладе. Откуда такая уверенность? Первое. Сегодня КПРФ не просто у власти (думское большинство, свои люди в правительстве), но должна бы по идее чувствовать себя на коне в смысле идеологическом: экономические реформы так называемой гайдаро-чубайсовской клики потерпели крах, от олигархов мутит даже тех, кто прежде не мог на них наглядеться, казаки скандируют громовое «Любо!» в ответ на предложение помочиться в форточку известно кому… Между тем ни Зюганов, ни Селезнёв, ни Илюхин отнюдь не чувствуют себя победителями. Самое удивительное, что и народ не воспринимает кризис как их победу. Подавляющее большинство здравомыслящих людей испытывают только нарастающее отвращение к обеим «партиям власти» и уж никак не воспринимают Зюганова как альтернативу Чубайсу.

Второе. Формально КПРФ до сих пор находится в оппозиции к проклятому режиму, которого, в сущности, никогда не было: ельцинский режим, в отличие от пиночетовского, ежегодно менялся, и Россия-93 не имеет ничего общего с Россией-96 и 99 (если не считать экономической депрессии, которая осталась неизменной). Тем не менее даже в оппозиции у коммунистов не было не только позитивной программы, но и сколько-нибудь убедительного единства. Предстоящий поход на выборы четырьмя колоннами не только не поможет, но скорее всего не позволит обеспечить думское большинство. Сегодня уже понятно, что русский коммунизм и русский патриотизм далеко не так тождественны, как кому-то с перепугу казалось. Стать же единым кандидатом от всей оппозиции Геннадию Андреевичу не даст проклятое соглашательство: желая собрать под свои знамёна весь протестный электорат, он в конечном итоге только развалил его. Судите сами: от фашиста Баркашова он уже отрёкся. Баркашову это, конечно, популярности не прибавило, но Зюганову — убавило: наш народ всегда предпочитает упорствующего Полкана раскаивающейся Шавке. От генерала Макашова отрекаться придётся, потому что остановить его уже невозможно: он переживает свой звёздный час, на него обращены все очи, и чего он ещё наговорит в опьянении славой — не предскажет никакой эксперт. Анпилов сам отрёкся от соглашателей, Лимонов поссорился с Зюгановым ещё перед выборами-96, а ведь именно электорат радикалов составлял не меньше трети зюгановских приверженцев. Даже газета «Завтра» — главный рупор патриотической оппозиции — становится всё радикальнее и явно подталкивает Зюганова влево, а влево Зюганов двигаться не может по своей оппортунистической природе. Он давно уже мимикрировал под социалиста. Даже тактичнейший Селезнёв настроен решительнее, чем лидер КПРФ. Третий аргумент связан с потрясающей нераскрученностью Геннадия Андреевича. Он мелькает на экранах вдесятеро чаще Ельцина. Но ощущения мелькания, то есть чего-то живого,— нет. Есть чувство присутствия, довольно однообразного и почти уютного,— а это совсем другое дело. Ничего, кроме банальностей, Зюганов сказать не может (сымпровизировать — тем более). Некоторое оживление в свою раскрутку он внёс хулиганскими репликами в адрес Ельцина, но, кратковременно подняв его рейтинг, эти выпады тут же его уронили: подумаешь, удивил! Да у нас про Ельцина кто и чего только не говорит, благо — в отличие от прочих представителей власти — он за это никого сроду не преследовал. Обозвать его алкоголиком было сенсацией в 1989 году, когда это проделала одна итальянская газета. Пинать больного — этого русский народ никогда не уважал и уважать не будет, так что харизма в итоге опять не отросла. Зюганова потому и пускают так охотно на телевидение (зритель уже возмущается), что он — совершенно не опасен. Не потому, что такой цивилизованный, а потому, что такой безликий. В Думе сто лет ничего интересного не говорил. На светских мероприятиях ведёт себя скромнее пионервожатого. Чтоб человек настолько не мог придумать ничего нестандартного — это чудо какое-то, истинно обкомовский феномен, и понравиться такая пустошь может только уж самым отсталым избирателям, которые боятся любой неожиданности, включая наступление весны.

Четвёртый аргумент представляется мне главным. После некоторой свободы должна была наступить реакция. Так и произошло: налицо общее полевение и разочарование в реформах. Плавать на гребне этой реакции, как делал Зюганов, можно было успешно, но недолго. Патриотами стали все (кроме, кажется, Новодворской). Идею воссоединения бывшего Союза перехватили Лукашенко и Лужков. Явлинский критикует Ельцина гораздо последовательнее и остроумнее, чем любой коммунист. Имидж народного героя гораздо лучше удаётся Лебедю. Так с чем же Зюганов подходит к выборам в Думу? Поневоле вспоминается Бродский: «Я пришёл к Рождеству с пустым карманом»…

Самое же интересное, что народ объелся ностальгией. Телевидение обкормило его до такой степени, что сусальные воспоминания о коммуналках, первомайских праздниках и селёдке под шубой на новогоднем столе вызывают стойкую тошноту. Кризис прибавил ненависти к совковому прошлому: отброшенные туда, мы резко перестали скучать по нему. Отечественные товары, отечественное кино и невозможность выехать за границу ностальгии не способствуют. Вернулись многие приметы семидесятых: равнодушие к скучной и унылой общественной жизни, социальная апатия. Любопытно и то, что общество заметно охладевает к церкви, которая ещё так недавно казалась влиятельной общественной силой. Короче, то, по чему все так тосковали,— вернулось. Появилась даже своеобразная уверенность в завтрашнем дне: все знают, что лучше завтра не будет. И на этом почти успокоились. А в такой ситуации протестный электорат перестаёт быть протестным и начинает поддерживать того, кто лучше себя ведёт. На первый план выходит личность. Именно её у Зюганова нет.

Сегодня, когда быть функцией уже недостаточно и требуется способность что-то предлагать, Зюганов оказывается полным банкротом. Весь его позитив сводится к негативу, а на идею массового протеста сегодня не купишь и самого озлобленного безработного.

Так что Зюганов, с которого постепенно слетели все фиговые листы, стоит сегодня перед народом в печальной наготе — без идеологии, без союзников и без личного обаяния. С таким набором на выборы не ходят. С таким набором ездят с лекциями на Запад.
berlin
Мюзикл у виселицы

На столичные экраны вышел последний фильм фаворита каннского фестиваля Ларса фон Триера «Танцующая в темноте». Предыдущая лента фон Триера «Рассекая волны» была воспринята как прорыв. У новой картины примерно поровну сторонников и противников. Что, собственно, за фильм снял человек, которого на всех московских афишах поспешили назвать гениальным?

Фильм Ларса фон Триера дик и несообразен

Фильм Ларса фон Триера дик и несообразен. Кинокритики всего мира уже с удовольствием указали режиссёру на то, что в штате Вашингтон, где происходит действие «Танцующей», в 60-е годы никого не могли приговорить к повешению — такой закон применялся в то время только в штате Юта. Кроме того, в этой сельской местности попросту никогда не существовало фабрик, подобных той, на которой работает эмигрантка Сельма (Бьорк). Про психологическую проработку характеров в фильме и говорить нечего: логически рассуждая, невозможно объяснить доброту фабричной подружки Сельмы Кэти (Катрин Денёв) или злодейство её соседа Билла (Дэвид Морс).

И вместе с тем фильм Ларса фон Триера строен, прекрасен и велик. Хочешь ты того или не хочешь, нравятся тебе триеровы приёмчики или не нравятся, но эта «Танцующая» забьётся тебе под ребра даже против твоей воли и будет, не спросясь, жить там, в темноте твоего «я».

Может быть, это кино действует так сильно именно потому, что Триер не ставит своей задачей снять хороший фильм. Он всего лишь пророчествует, убеждая нас в том, что темнота спасёт мир.

Парафраз из Достоевского тут не случаен. Фактически Триер делает в современном кино то же самое, что в своё время совершил в литературе Достоевский, причём терпит абсолютно те же самые нападки в дикости, сентиментальности и фальшивости, что и наш Фёдор Михайлович. Возьмите какую-нибудь инвективу Набокова в адрес Достоевского и подставьте имя Триера. Ну например: «Достоевский так и не смог избавиться от влияния сентиментальных романов и западных детективов. Именно к сентиментализму восходит конфликт, который он так любил: поставить героя в унизительное положение и извлечь из него максимум сострадания».

Ларс фон Триер не может и не хочет избавиться от влияния сентиментальных мелодрам и западных мюзиклов. «Танцующую» снимали, как известно, с помощью ста камер, и можно сказать, что картина как раз и вместила в себя сто фильмов — каждый найдёт тут своё. Пользуясь самыми низкопробными жанрами, Триер берёт старые меха и наполняет их даже не молодым вином, а кровью. Он прекрасно знает, что последует дальше: старые меха не смогут удержать своего содержимого, и прямо с экрана на нас брызжет кровь.

Все упрёки критиков в недостаточной психологической проработке характеров в случае Триера абсурдны. У него, собственно, и нет никаких лиц — одни лишь лики, и «Танцующую в темноте» можно уподобить средневековой фреске, где мир рисуется плоским. К слову сказать, и сюжет для фильма выбран совершенно евангельский: Сельма — это, конечно же, она, Дочь Человеческая, искупившая своей смертью грехи мира. Есть у неё и свои апостолы (персонажи Катрин Денёв и Питера Стормара), и даже свой. Иуда (полицейский Билл), продавший Сельму за 30 сребренников, но удостоенный после смерти поцелуя и прощения.

Кажется, из серьёзных режиссёров ещё никто и никогда не показывал на экране убедительный образ рая, царства небесного. Ларс фон Триер сделал это первый в истории мирового кинематографа. Запомните: рай — это когда ликование и любовь к ближнему переполняют тебя настолько, что ты не можешь не запеть и не затанцевать. Короче говоря, рай — это мюзикл. «В мюзиклах никогда ничего плохого не происходит»,— говорит Сельма. Все плохое с ней случается наяву, в том мире, по которому она, слепая, бредёт на ощупь. В этой темноте можно существовать, только твёрдо зная о том, что есть другой прекрасный мир, полный света и цвета. Дочь Человеческая Сельма перед казнью твёрдо обещает нам, что мюзикл никогда не закончится, а её последняя песня — на самом деле предпоследняя.

До Триера никто и представить себе не мог, что возможно снять кино на столь душеспасительную тему, не изменив при этом хорошему вкусу. Возможно, что как раз хорошему-то вкусу Триер и изменил. Но если меня кто-нибудь попросит выбрать между хорошим вкусом и Седьмой, я выберу Сельму.

P.S. Предостережение читателю. Если надумаете посмотреть фильм, учтите, что в российском прокате с «Танцующей в темноте» обошлись чудовищно. Картина продублирована голосами русских актёров из мыльных сериалов. Бьорк, к счастью, голосом Ирины Салтыковой не запела, однако текст песен, столь важный для сюжета, вообще не переведён. Есть всего несколько копий на языке оригинала с русскими субтитрами. Ищите в прокате их.
berlin
Призрак диктатора

Его боятся, как женщина боится насильника, но очень многие уже готовы лечь под него.

Призрак бродит по России, особенно часто гостя на страницах прессы. Впрочем, видят его и в транспорте, и в магазинах, и везде, где собираются больше чем по-трое. С каким-то болезненным сладострастием страна расчёсывает новую язву — страх диктатуры. И больше всего боятся те, кто каких-то два месяца назад сетовал на отсутствие власти, неразбериху и бардак.

Ахти, да кто же вам сказал, что Владимир Путин обязан стать диктатором? Или, может, он тут вообще ни при чём — просто от него очень ждут террора? Одни с ужасом, другие, как ни странно, с надеждой.

Я отнюдь не склонен прятать голову в песок. Диктатура не исключена — хотя бы потому, что другого порядка в России не было. Общественные ожидания могут подтолкнуть нового президента Бог знает к чему: природа не терпит пустоты. До сих пор от Путина требовали решимости, и чтобы доказать свою способность к решительным действиям, он расковырял чеченскую болячку: под прикрытием слов о санитарном кордоне мы втянулись в войну пострашнее прежней. Но Чечнёй дело явно не ограничится: если и.о. президента будет благополучно избран, от него потребуются новые «решительные телодвижения». Беда, если это будет борьба с коррупцией или национализмом: Чечня всё-таки «где-то там». Когда начнутся проработочные кампании или сеансы единоборств с олигархами, клочки полетят уже по нашим закоулочкам. Путин склонен соответствовать общественным ожиданиям, он обладает определённым чутьём на них, и мы вовсе не застрахованы от того, что запрос на диктатуру осуществится.

Выходит, я тоже сею панику, признавая такую опасность реальной? Да, она реальна. Но винить в этом — по крайней мере пока — следует отнюдь не Путина. Общество требует определённости. А никакой определённости, кроме диктатуры, оно не знает.

И тем не менее преувеличение этой опасности кажется мне занятием для трусов и политических спекулянтов, утехой проигравших, маханием кулаками после драки. Ибо предполагается ещё и готовность стерпеть, смириться с диктатурой, полная неспособность народа что-то ей противопоставить,— иными словами, как-то уж очень странно выглядят эти предупреждения о пожаре при полной общественной пассивности, при каком-то даже злорадстве. Да, диктатура!— кричат оппоненты Путина (в особенности из числа коммунистов) и, мнится, потирают руки. Пожар? Отлично, то-то погорим! Это все равно как если бы Кассандра лично подожгла Трою из удовольствия подтвердить свои пророчества.

Путин безальтернативен? Но кто вам мешает стать альтернативой ему? Или в России есть сегодня лидер некоммунистической оппозиции? Ведь эта ниша свободна, и не Путину же её отдавать. Но и Григорий Явлинский, и Станислав Говорухин словно заранее смирились с поражением: обоим выборы нужны, только чтобы подтвердить имидж правдолюбцев, а заодно и позлорадствовать задним числом: «Мы предупреждали!». До двенадцатого февраля осталась неделя, а новых кандидатов в президенты не видно. Если вы действительно так боитесь диктатуры (а не пытаетесь изготовить из неё очередной жупел), почему не вступите в борьбу? Этот вопрос адресован не только к московскому политбомонду, но и к региональным элитам.

Скажу больше. Издания, больше всего кричащие о диктатуре, до сих пор не опубликовали ни одного материала, в котором деятельность и личность Путина подвергались бы серьёзному анализу. Вот цвет поводка его собаки или хобби дальнего родственника со стороны жены — это пожалуйста. А попытаться проанализировать его кадровые назначения, всерьёз разобраться в ситуации на ВГТРК, остановиться на последних экономических решениях — это позволяют себе очень немногие. А крики о том, что Путин, легитимизировав свою власть, немедленно придушит свободу слова,— и вовсе неосновательны: если все и дальше так же будут под него строиться — кого будет душить-то?

Больше всего это похоже вот на что: допустим, в роте чрезвычайно злобные «деды». И вместо того, чтобы пойти на них стенка на стенку или на худой конец перемочить по одному, салабоны до всякой просьбы бросаются драить сортир и стирать «дедам» хэбэ, но при этом очень громко кричат: «Принуждение! Дедовщина! Диктатура!» В том-то и дело, что мы очень хотим снова снять с себя ответственность. Избавиться от бремени свободы. Но нам хочется, чтобы это сделал за нас кто-то другой. Чтобы всегда можно было объяснить детям: это не мы! это тиран!

Любая диктатура в России осуществлялась не просто при молчаливом одобрении большинства (это бы полбеды), но при его активнейшем участии. Сами сажали себе на голову тирана и сами сладострастно терпели. И сегодня вместо того, чтобы хоть что-то реальное этой диктатуре противопоставить, оппоненты Путина делают, кажется, всё, чтобы проиграть. Это основа их стратегии — как вот у Зюганова, привыкшего быть вечно вторым (за то его и держат). Но кто сказал, что выиграть невозможно? Особенно сейчас, когда общество трезвеет?

То есть, конечно, если ОВР и СПС, только что полемизировавшие до кровавой пены у рта, блокируются в парламенте — победить нельзя. И если относиться к своей пропаганде и партийному строительству, как относится к ним Явлинский,— победить нельзя тоже. И если, наконец, только стращать диктатурой, но не привести ни одного серьёзного аргумента в пользу её неизбежности — о победе вообще следует забыть. Но ежели взять у Путина урок тонкой спекуляции на народных запросах, урок грамотной и быстрой раскрутки,— победить реально. Это вовсе не так сложно, только для этого надо работать, а не выть.

Но если вы хотите только сохранить лицо, а на самом деле готовы сладострастно лечь под катящийся на вас танк,— молчите и не поминайте ни о какой диктатуре. В этом случае вам ничего не грозит: такую оппозицию даже давить лень.
berlin
Мать моя вся в саже

В кинокритической среде народился анекдот:

— Ты видел «Маму» Дениса Евстигнеева?

— Галину-то Волчек? Кто же её не видел…

Если про фильм рассказывают анекдоты, это в принципе успех. Правда, название располагает. Мать — святое для всех патриотов и уголовников, чья мораль, впрочем, тождественна по многим параметрам. Мать — это Родина, и наоборот. Наконец, вся русская история выглядит одним бесконечным, беспрерывным хождением к матери — правда, вполне определённой. Непонятно только, кто нас послал…

Соблазн сделать именно сусальное, уголовно-патриотическое кино, безусловно, был. Особенно если учесть, что в наше время вкус изменяет даже умным. Но Евстигнеев — ОЧЕНЬ умный. «Мама», в отличие от «Сочинения ко Дню победы» и «Ворошиловского стрелка», не стала квазипатриотическим фильмом. И нет в ней снисходительно-умилительной интонации в разговоре о старшем поколении: вы ж наши хорошие! вы ж наши корни! мы ж вам сделаем! Более того: в «Маме» точно, даже безжалостно угаданы некоторые вещи, принципиально новые для нашего кино и даже для общественного сознания.

Фильм постигла неудача, о чём сейчас можно говорить вполне твёрдо,— он не понравился не только критикам, но и зрителю. Сужу по мнениям тех, кто смотрел картину в первые две недели её проката: среди моих знакомых преобладает техническая интеллигенция, а также бюджетники. Они, по-моему, и есть народ. Народу не нравится. Но это неудача значимая и по-своему благородная, вызывающая горячее сочувствие. После неё начинаешь уважать Евстигнеева больше, чем после «Лимиты» — его режиссёрского дебюта, принёсшего славу Владимиру Машкову.

История фильма известна: Евстигнеев хотел снять советский боевик (не отдавая себе отчёта в том, что снимать советское кино в постсоветское время — задача весьма сомнительная). Любимые советские фильмы Евстигнеева отличаются именно цельностью, при всей своей лживости, а наше время такую цельность исключает — хотя бы потому, что «советский боевик» — уже оксюморон. Советское кино было не зрительским, а идеологическим (вне зависимости от степени правоверности), и смотрели его потому, что другого не было, а делать больше было нечего. Остальные его плюсы — актёрская игра, большой стиль, точность отдельных (и довольно немногочисленных) реалий — играли, в сущности, уже второстепенную роль. Сделать зрительское советское кино удавалось единицам.

Евстигнеев, так мечтавший снять именно эмоциональное зрелище, совершенно в этом не преуспел. Зритель сопереживает живому, объёмному персонажу, который либо очень узнаваем (и тогда легко домысливается по паре реплик), либо совершенно выдуман, как Человек со Звезды, но при этом художественно убедителен. Евстигнеев и его сценарист Ариф Алиев о жизни современной России имеют настолько приблизительное представление, что узнаваемости не получается никакой, а художественную убедительность сделать не из чего — герои ведут себя в строгом соответствии с мелодраматическими шаблонами, и шаг влево — шаг вправо расценивается как побег. На каждого персонажа выделена одна краска. Возникающая в результате раскрашенная картинка не тянет ни на полноценный вымысел, ни на полнокровный реализм, а является бесконечно растянутым социально-рекламным роликом, вроде «Позвоните родителям» или «Дима, помаши маме» (Диму, помахавшего маме, играл в ролике тот самый А. Кравченко, который у Э.Климова в «Иди и смотри» сыграл чудовищно страшную, великую главную роль, а у Евстигнеева играет совершенно плоского и блеклого наёмника). Если бы у Евстигнеева и его продюсеров достало бы храбрости снять гротескное, вызывающе недостоверное, издевательски-трагифарсовое произведение. Но они предпочли всё-таки давить на слёзные железы зрителя — пусть не коленом, как Михалков, а пальцем, как остроумно заметил Андрей Кнышев после премьеры.

И тем не менее один эмоционально точный эпизод в фильме есть. Может, и не один. Но этот один служит своего рода камертоном, показывая, чем могла бы стать эта картина.

Это диалог Мамы с Лёнчиком в поезде.

— Лёнчик!— говорит Мама почти обиженно.— Ну шо ты всё молчишь? Ну всё же хорошо! Все вместе же! Едем же ж! Ну ты шо?

Это очень сродни вопросу предателя из известного партизанского анекдота: командира отряда ведут вешать, а предатель сидит в своей хате, ест борщ. Когда командира проводят мимо, он кричит ему в окно:

— Петро, ты шо, обиделся?

Женщина, которая по сути дела погубила жизни своих сыновей, подмяла их под себя, как минимум дважды заставила рисковать жизнью,— напрочь не понимает, что происходит. И вины своей не чувствует, и прощения просит исключительно ради традиции. В России постоянно просят прощения, а делают всё по-прежнему. Про Маму правильно говорит начальник психушки, герой Максима Суханова: железная баба. Только такие в тюрьме и выживают,— шутка ли, пятнадцать лет! У героини Нонны Мордюковой начисто отсутствует эмоциональная память, иначе как бы ей пережить все ужасы её биографии? Она вообще не задумывается, а действует, повинуясь инстинкту. Это важное открытие Евстигнеева: начни Россия думать, осознавать своё положение,— разве она выжила бы? Нет, конечно, слишком чудовищна её история. Ею движет роевой, собирательский инстинкт, а осмыслять свой путь, своё прошлое и будущее она не намерена.

Все же ж хорошо! Все ж вместе! Едем же, в поезде,— поезд ведь всегда же ж был символом счастья в России! Если втиснулись, если едем, да ещё в купе и с огурцами,— то разве же ж это не счастье?

И с покаянием тоже получается что-то не очень. Как начнём каяться — тут же пачкаем всё лицо то ли в саже, то ли в мазуте. Есть такое выражение, означающее крайнюю степень изумления или негодования: «Мать моя вся в саже!». Держу пари, Евстигнеев имел его в виду, снимая свой финал.

За этот новый образ России фильму почти всё можно простить. Если только отказаться от любых традиционных критериев оценки кино и рассматривать только намерения.

Но по нашим временам и честные намерения — это уже очень много.
berlin


.mp3

лекторий «Прямая речь» > цикл «ОТКРЫТЫЙ УРОК»

2019.08.26 «Евгений Онегин» Александра Пушкина (видео продаётся здесь)
2019.08.27 «Мёртвые души» Николая Гоголя (видео продаётся здесь)
2019.08.28 «Преступление и наказание» Фёдора Достоевского (видео продаётся здесь)
2019.08.29 «Война и мир» Льва Толстого (видео продаётся здесь)
2019.08.30 «Анна Каренина» Льва Толстого (видео продаётся здесь)


+

2019.08.29 «Паддингтон и все-все-все» (видео продаётся здесь)
2019.08.31 «Алиса в стране взрослых и детей» (видео продаётся здесь)




расценки лектория «Прямая речь» на видео:

• онлайн-трансляция — 1.050 руб.

• 1 месяц доступа к видео-архиву — 1.750 руб., 3 месяца — 3.950 руб., 6 месяцев — 6.300 руб.
berlin
Пара фраз: Дмитрий Быков vs Великий инквизитор

Горькая правда о человеке

В любом случае мы слишком долго (мы — это люди постсоциалистической эры) верили, что возможна победа над этой тягой человека к упоению злом… А в истории России был период, когда идеологическая обработка была практически сведена к нулю или, во всяком случае, когда было несколько полемизирующих идеологий. Нам тогда казалось, что человек будет делать выбор в сторону свободу, в сторону добра. Выяснилось, что нет; выяснилось, что наши представления о человеческой природе были довольно идеалистичны… Оказалось, что он [человек] стремится к рабству… И, видимо, человеческая природа гораздо меньше склонна к ответственности и самостоятельности, чем к подчинению и сладострастному рабству. Это довольно горькая констатация, но почему бы этого не признать…

Дмитрий Быков, писатель

«...Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем ты о нем думал!.. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и школьника… Но догадаются наконец глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами своими, они сознаются наконец, что создавший их бунтовщиками без сомнения хотел посмеяться над ними. Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри... что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам…»

Федор Достоевский. «Братья Карамазовы»

Один // "Эхо Москвы" // 05.09.2019
berlin
Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова


когда
во сколько
город что
где
цена
7 сентября
суббота
18:00
Москва Презентация книги Марлена Хуциева «Пушкин»

Московская международная книжная выставка-ярмарка — ВДНХ, павильон №75, стенд «Эксмо» Т45
150 руб. (вход на выставку)
8 сентября
воскресенье
14:00
Москва «Про Гарри Поттера»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
НЕТ БИЛЕТОВ, онлайн-трансляция 1.050 руб.
9 сентября
понедельник
19:30
Москва «Крейцерова соната: антисексус 1888»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
10 сентября
вторник
19:30
Москва «Если бы Шукшин не умер...»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
14 сентября
суббота
19:00
Москва мастер-класс Дмитрия Быкова: «Как написать рассказ не хуже Льва Толстого»

Государственный музей Л.Н.Толстого — ул. Пречистенка, д. 11/8
вход бесплатный по регистрации
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Про Гарри Поттера» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
1.750 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
dmitry-bykov.eu
17 сентября
вторник
19:00
Hamburg Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Rudolf Steiner Haus — Mittelweg 11-12, 20148 Hamburg
35€
19 сентября
четверг
19:30
Praha Дмитрий Быков: Творческий вечер

Kino Dlabačov — Bělohorská 24, 169 01 Praha
750–1.150 Kč
20 сентября
пятница
19:00
Berlin Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
35€
21 сентября
суббота
16:30
Berlin «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Art-Cafe AVIATOR — Lindower Str. 18, 13347 Berlin
25€
22 сентября
воскресенье
19:30
Essen Творческий вечер

BürgerTreff Ruhrhalbinsel e.V. — Nockwinkel 64, 45277 Essen
35€
25 сентября
среда
19:30
München Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Gasteig, Black Box — Rosenheimer Str.5, 81667 München
32€
26 сентября
четверг
17:00
München «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Einstein Kultur — Einsteinstr. 42, 81675 München
16 & 27€
28 сентября
суббота
18:00
Stuttgart Творческий вечер

Bürgerhaus Rot — Auricher Straße 34, 70437 Stuttgart
35€
30 сентября
понедельник
19:30
Zürich Дмитрий Быков: Творческий вечер

Volkshaus Zürich, Weisser Saal — Stauffacherstrasse 60, 8004 Zürich
35-55 CHF
2 октября
среда
19:00
Wien Дмитрий Быков (лекция): «Роман «Мастер и Маргарита» — русский Фауст»

Altes Rathaus, Festsaal, 2.Stock — Wipplingerstraße 8, 1010 Wien
29-49€
3 октября
четверг, 19:00
London Дмитрий Быков: «На самом деле мне нравилась только ты» (главные стихи)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
4 октября
пятница, 19:30
London Людмила Улицкая и Дмитрий Быков «О теле души» (public talk)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
10 октября
четверг, 19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых (14+))
Концертный зал Правительства Москвы — ул. Новый Арбат, д.36/9
от 800 руб. до 3.500 руб.
14 октября
понедельник, 19:30
Москва Юлий Ким + Дмитрий Быков «В октябре багрянолистом» (концерт с разговорами)
лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 3 октября 2.300 руб., с 4 октября 2.500 руб.
16 октября
среда, 19:30
Санкт-Петербург Дмитрий Быков «Алиса в стране взрослых и детей» (10+)
Дом еврейской культуры ЕСОД — ул. Большая Разночинная, д.25А
от 1.000 руб. до 2.800 руб.
18 октября
пятница, 19:00
Москва «Литература про меня»: Инна Чурикова + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
22 октября
вторник, 20:30
Kraków 11. Festiwal Conrada: Spotkanie z Dmitrijem Bykowem
Pałac Czeczotka — Świętej Anny 2
??
23 ноября
воскресенье, ??:??
Екатеринбург фестиваль «Слова и музыка свободы – СМС»
Ельцин-Центр — ул. Бориса Ельцина, д.3
от 1.000 руб. до 2.500 руб.
7 декабря
суббота, 19:00
Москва «Тайна Ларисы Огудаловой. Первая героиня Серебряного века»
киноклуб-музей «Эльдар» — Ленинский пр., д.105
от 500 руб. до 1.500 руб.
berlin
Верните нам Ленина

О, если бы он был жив! В какой преуспевающей, идеально рыночной стране жили бы мы сегодня! Как смачно его бы ненавидели, как уверенно за ним бы шли, как властно он поделил бы всё население на своих сторонников и противников и тем дал бы всей стране утраченный ею смысл жизни, стержень, «сюжет существования»! Но его нет, и такого, как он, на горизонте не видно.

Ленин, как это на пальцах доказывает в недавней публикации «Три Ленина» знаменитый наш публицист и политолог Ю.Буртин, вовсе не был ортодоксальным марксистом. Поэтому марксизм есть, а ленинизма нет. Иное дело, что он был убеждённым материалистом, твёрдо стоящим на том, что Бога нет и мир есть объективная данность. Но скажу по секрету, что у политика и не может быть другого мировоззрения. А политиком он был совершенным, идеальным. Его упорству и чутью мог бы позавидовать Черчилль, которому, впрочем, приходилось иметь дело с куда более податливым материалом. Поэтому он, вероятно, и оставался джентльменом. А от Ленина требовалось не остановиться перед кровью. Но сегодня, мне кажется, любому ясно, что он совершил свой переворот куда меньшей кровью, чем любой из его последователей (и чем мог бы тот же Троцкий). Штурм Зимнего одна из самых бескровных революций в мировой истории. Введя было «военный коммунизм», он быстро одумался. От мировой революции отказался уже в 1918 году. Словом, менял убеждения когда и как требовалось, выделяя одно, одному веря и следуя: практическая польза! Большего прагматика отечественная история не знала.

Историю вообще делают прагматики: Петр I, Ленин, Солженицын, Чубайс. У трёх последних даже почерки похожи. Гениальные организаторы, они отказываются от личной жизни, не позволяют себе эмоций и только с заведённым, щелкающим автоматизмом выполняют задуманное. Иначе в России нельзя: слишком аморфна страна, расползается под пальцами. Только железная воля позволила Ленину взять власть и почти уж было обустроить её по-новому. Он, как всякий истинный прагматик, был всерьёз озабочен реформированием аппарата. Но тут его железная воля обернулась минусом: добиваясь дисциплины, организации и отчётности, он вынужденно развёл дикий бюрократизм. Начал и с ним бороться, но не успел.

Политики в России вообще бывают трёх типов: два очень распространены, а третий единственно полезен, но встречается крайне редко. Тип первый тиран: всякую инициативу гасит и кровь льёт не ради дела, а ради страха. Пример — Сталин. Второй тип либерал: организатор никакой, контролировать происходящего не может, а когда даёт простор инициативе «низов», первым всплывает известно что. Таков Горбачёв. К третьему типу принадлежали Пётр и Ленин (некоторые утверждают, что и Владимир Мономах,— и судя по масштабу и организации крещения Руси, он явно был из этой же славной когорты). Самое интересное, что, с точки зрения сегодняшних патриотов, и Пётр, и Ленин столь часто поднимаемые ими на знамя,— кондовые русофобы. Русофобских высказываний у Ильича наберётся на хороший том — вроде тех, что в изобилии издавались раньше: «Ленин об искусстве», «Ленин о пожарной охране»…

Он с гениальным чутьём прагматика седлал ту идею, которая владела большинством умов; можно не сомневаться, что, родись он в шестидесятые, такой идеей была бы рыночно-либеральная. Но в осуществлении её он пошёл бы до конца, не смущаясь никаким сопротивлением: выгнал бы всех руководителей, запятнавших себя членством в КПСС; сумел бы, подобно Петру, организовать приток во власть молодых способных организаторов, самоучек и самородков. Права человека попирались бы, конечно, почём зря, но дело было бы сделано. И мы бы, вздохнув, согласились, что «не делают в перчатках революций», как повторял вслед за Лениным герой поэмы другого прагматика Евгения Евтушенко, который своей литературной судьбой показал нам, чего может достичь прагматик, если ставит себе задачей построение личного мифа.

И уверяю вас, господа, что цена реформ в России была бы куда меньше нынешней, если бы её заплатили сразу, без отступлений и всяких танцевальных па типа «шаг вперёд два шага назад».

Меня спросят: что же я, о сильной руке мечтаю? Да конечно, господа! Но это должна быть рука, забивающая гвоздь в стену, а не в череп. Вот и вся разница. А о целях и средствах можно вволю поразглагольствовать на кухнях. Прагматик Ленин решил, что расстреливать Бердяева прежде всего НЕВЫГОДНО, вот он его и выслал. Прагматизм вообще гуманнее, чем принято думать. Благодарить его за это так же наивно и излишне, как говорить «спасибо» девушке, сообщающей вам по телефону, который час. Но отрубать собаке хвост все-таки и гуманнее, и целесообразнее в один приём.

О, если бы он был сейчас с нами! От Зюганова и его присных в считанные дни не осталось бы мокрого места…

Но он не с нами. Его дело умерло ещё прежде, чем он. Это только ускорило его физический конец.

С тех пор в России не было политика, который бы более точно отвечал определению «политик», так мало думал бы о себе и о своём кармане. Безукоризненно строгий в смысле мздоимства, не имеющий ни друзей, ни привязанностей, помнящий только интересы дела и сшивший себе в жизни единственный костюм, этот человек достоин того, чтобы лежать на Красной площади. Как вечный нам пример, укоризна и призыв к действию.
berlin
Тайна алхимика Сухарева

Дмитрий Сухарев: В потерпевшей поражение, униженной стране самый жестокий урон несут сегодня русская речь и отечественная литература. Много ли нашего у нас осталось, если даже дикторам телевидения неведомы слова и интонации родного языка? Авторская песня помогает выжить — она вся насквозь наша.

К составлению своей антологии «Авторская песня» (Екатеринбург, «У-Фактория», 2002) Дмитрий Сухарев подошёл не как поэт, а как учёный. Да он и есть учёный, биохимик, доктор наук, известный коллегам под фамилией Сахаров. Именно в этой своей ипостаси он и составлял сборник бардовской лирики: вкус поэта Сухарева, резонно рассудил он, есть частное дело поэта Сухарева. Тогда как учёный Сахаров ставил перед собой совершенно иную задачу — не просто собрать известные или нравящиеся ему песенки, но попытаться выяснить, почему они поются.

Вот почему в сухаревскую антологию попало такое количество стихов, песнями изначально не являвшихся: тут и Пушкин, и Денис Давыдов, и Блок, и Кушнер с Бродским (недолюбливающие КСП), и Арсений Тарковский, и сам Сухарев, музыки сроду не сочинявший. Составителя интересует тот самый секрет, о котором много думал Окуджава: ведь и он, как известно, одни свои песни исполнял охотно, а другие — как «Мой почтальон» или «Вилковские фантазии» — спел один-два раза да и убрал из репертуара. Окуджава полагал, что самая красивая песня мертва, если нет в ней какой-то важнейшей составляющей, определить которую он затруднялся: «Возьмите фольклор. Там выживает только то, что поётся: остальное — забывают». Сухарев собрал не то, что хорошо написано, а то, что поётся. Поющиеся стихи есть у каждого большого поэта, композиторы их безошибочно находят,— однако, боюсь, при всей вдумчивости и основательности составительского подхода тайна осталась тайной. Что и к лучшему, возможно.

Лучше всего поются лёгкие, общедоступные, пошловатые песенки на грани общих мест?— ничего подобного, вон из всего Кушнера чаще всего кладут на музыку как раз поздние его стихи, да и «Письма римскому другу» Бродского на музыку Мирзаяна поют чаще, чем сравнительно простые и ранние романсы из «Шествия» на музыку Клячкина, даром что у Клячкина музыка поизобретательней и порезвей. Лучше всего поются короткие стихи?— да ничего подобного, из всего Щербакова наиболее популярны как раз длиннейшие и труднейшие его сочинения вроде «Предположим, герой». Как ни труден Галич — а петь его хочется; как ни проста попса — а подпевать её не тянет, хочется только, чтобы скорей отвязалась. Так что искать, вероятно, надо в другой области — и не в жанровой, и не в содержательной, а в более тонкой. Между тем открытие этого секрета сулило бы исследователю небывалый успех — это же своего рода философский камень, способ производить сплошные хиты! Ни один из мастеров жанра — ни Вертинский (условно к ним причисляемый), ни Окуджава, ни Ким, ни Городницкий, ни Новелла Матвеева, ни Щербаков или Долина — не могут похвастаться сплошными стопроцентными попаданиями: в разных настроениях вспоминаешь и поёшь разные их песенки, но есть такие, которые не запоминаются — и всё тут.

Несмотря на то, что Сухарев снабдил антологию остроумным и точным комментарием, несмотря на обильно цитируемый КСПшный фольклор и попытку вполне научного анализа самого феномена авторской песни,— после выхода антологии мы не приближаемся к разгадке. Собран материал — думать над ним предстоит читателю. И предварительный его анализ позволяет мне как давнему потребителю и ценителю жанра догадаться вот о чём: дело не в жанрах, объёмах, ритмах и прочем. Дело в плотности текста, в определённом соотношении объёма и содержания. Текст не должен быть ни слишком густ, ни слишком разрежен,— а ровно настолько плотен, чтобы в нём оставалось место для домысла, для композиторского и исполнительского соучастия. Вот тогда споётся.

Большинство поющихся стихотворений Окуджавы загадочны, смутны, непрописаны, слово в них не равно себе. Он знает много больше, чем говорит,— за одной его строкой «А летом лучше, чем зимой» стоит трёхлетний опыт пехотинца. У Кушнера есть отличные и, казалось бы, совсем песенные стихи,— но поётся лучше всего «Я к ночным облакам за окном присмотрюсь», где сказано много, много меньше, нежели автор хотел и мог бы сказать о смерти. Новелла Матвеева вообще ни о чём не рассказывает прямо — и вот почему её превосходная песня «Поэты» редко поётся: она всё-таки декларативна, тогда как в «Летучем голландце» или «Капитанах без усов» утаённого больше, чем сказанного.

На музыку ложится то, что оставляет простор для интерпретации; поётся то, что допускает разное прочтение. Сухаревская «Бричмулла», классическое стихотворение-песня, потому так и легло на душу Сергея Никитина (а впоследствии на его же замечательную мелодию), что есть в нем некая спасительная амбивалентность: это и мучительная тоска по недостижимому, и довольно едкая насмешка над собой. «Поэтическая речь есть скрещённый процесс» — эта формула Мандельштама универсальна: без скрещения, без двух противоположных эмоций стихи ещё возможны (хотя плосковаты), а песня никак не получается. Стихи должны говорить об одном, мелодия — чуть о другом, но в стихах должна быть возможность для этого «чуть», для поворота винта.

Разумеется, у меня есть претензии к этой антологии — к любой антологии претензии возникают неизбежно, потому что какую бы научную задачу автор себе ни ставил, а вкусу своему тоже потрафлял. Положим, я иначе отобрал бы тексты Слепаковой, Горбовского, Новеллы Матвеевой, включил бы кое-кого из рок-бардов, ни при каких обстоятельствах не включил бы щербаковские «Эти глаза напротив» (мало ли у него песен классом выше), непременно включил бы Певзнера (не понимаю, как Сухарев без него обошёлся), не представляю Ланцберга без «Зелёного поезда». Но хорошо и то, что Сухарев включил далеко не только хиты — В.Васильев представлен не «Маршем», а лучшей и менее известной песней о предке, отлично отобраны песни Ивасей и Митяева. В общем, если захотеть — придраться можно. Но я не хочу.

Я хочу от души поблагодарить Дмитрия Сухарева за то, что он первым собрал под одной обложкой тексты Пушкина, Блока, Багрицкого, Мориц, Окуджавы, Евтушенко, Долиной, Суханова, Берестова и свои. Вывел авторскую песню из резервации и включил в широкий контекст. И заставил меня крепко задуматься над тем, почему все отобранные им тексты я запоминаю с первого раза.
berlin
Я виноват лишь в том, что хочется мне выпить. Истина — в вине. Общей

Вы можете впасть в буйство, восторг или депрессию — это не принципиально; главное, что в момент алкогольного опьянения у вас притупляется чувство вины, и сами вы начинаете себе представляться безоговорочно хорошим.

Функция алкоголя в российской культуре всегда оставалась для меня загадкой — ведь в сильном опьянении можно с равной вероятностью ощущать эйфорию и отчаяние, «а то попеременно». Я ломал над этим голову,— зачем люди пьют, и зачем пью я сам?— пока не встретилась на моём пути девушка-психолог, и она-то объяснила мне, что главное воздействие алкоголя на психику заключается в СНИЖЕНИИ КРИТИЧНОСТИ.

То есть вы можете впасть в буйство, восторг или депрессию — это не принципиально; главное, что в момент алкогольного опьянения у вас притупляется чувство вины, и сами вы начинаете себе представляться безоговорочно хорошим. От этого может быть и грустно (потому что все кругом злые, жестокие, не понимают вас), и весело (потому что всё-таки вы что-то из себя представляете, жизнь прожита не зря!), и даже стошнить от этого может — вот, мол, как я хорош и до чего всё по контрасту тошнотворно! Однако чувства вины вы под хмелем не испытываете, оно на вас набрасывается с похмелья и гложет усиленно, навёрстывая упущенное.

А снижение критичности — это для русского писателя очень актуально. Он виноват перед всем светом: перед Родиной, народом, женой, издателем, читателем (который ждёт от нас увлекательного чтения, а мы ему все подсовываем свои рефлексии). Он даже перед цензурой виноват, потому что там же тоже умные люди сидят, и им очень нелегко быть сволочами. Не говоря уж о том, что долгое время цензоры были единственными читателями всего, что фабрикует русская литература: ни тебе отложить книжку в сторону, ни захлопнуть навсегда, а наоборот — читай каждую строчку по три раза, ищи крамолу. А детушки! Перед детушками мы особенно виноваты: ведь мы ими совершенно не занимаемся, все сидим где-то глубоко в своей щели, в которую провалились по неразумию, все возделываем никому не нужную грядку, вместо того, чтобы уделить внимание семейству… Короче, нет более виноватого человека, чем русский писатель. И он пьёт.

То есть пьёт он, конечно, по множеству причин. Например, все писатели люди тонкие, общаться с людьми им трудно, а потому, чтобы преодолеть застенчивость, они стараются нализаться. И ещё, как объясняли мне в разное время Фазиль Искандер и Михаил Успенский, в запое человек испытывает весь диапазон доступных ему эмоций: от полного отчаяния (в момент пробуждения) до внезапного и ослепительного просветления (в момент опохмела). И Искандер, и Успенский серьёзных запоев старались избегать именно по этой причине, а вот Фолкнер не избегал: девять месяцев в году он писал очередной роман, а три — пил по-чёрному, набираясь, видимо, впечатлений.

Наконец, всякий литератор по природе своей мечтателен, а действительность, окружающая его, по контрасту с этими мечтаниями так невыносима, что в электричке Москва—Петушки просто невозможно не нахлестаться. Но, заметим, кстати, русский писатель всегда знает меру. Как заметил в беседе со мною отличный знаток и практик этого дела Валерий Попов, наверняка опустошивший за сорок лет бурной карьеры не одну цистерну,— писатель никуда не может надолго уйти от литературы, даже в запой; всем, кроме словесности, он занимается по-дилетантски — в том числе и любовью. Литература — такая штука, что сжирает писателя целиком. Если же он пьёт лучше и больше, чем пишет, то и получается у него такой разжиженный алкогольный делириум, как поэма «Москва — Петушки»: вещь явно ниже своей славы и репутации, только к концу набирающая некоторую высоту. Впрочем, в выспренности и пафосе Ерофеева сквозит временами что-то фадеевское — не зря оба они были алкоголики…

«Что меня не убивает, то меня укрепляет»,— гениально писал Ницше, любивший все виды опьянения (хотя и предпочитавший опьянение мыслью). Если водка не убивает русского писателя, она укрепляет его, хоть на час давая забыть о том, что он всем должен. «Если истина в вине, то сколько истин в Куприне?» — пересмеивались современники; но у какого другого русского писателя тех времён, кроме разве Леонида Андреева, найдёте вы столько сентиментальности, и нежности, и сострадания, и жгучего чувства собственной вины перед человечеством?

Когда писатель завязывает пить — по крайней мере, если речь о писателе русском,— чувство вины его доедает. И он становится проповедником, как Толстой, до 1886 года очень любивший немного выпить, а потом отрезвившийся сполна. Не верьте, когда вам говорят, что писатель пьёт «для разрядки», для отдыха от постоянного напряжения… Писать, конечно, трудно, но есть много занятий труднее и противнее. Писатель пьёт, чтобы забыть, кому он должен. Маяковский, написавший, что «поэт — всегда должник Вселенной», никогда не мог допиться до полного забвения, потому что водки не переносил физически.

Я тоже немножко писатель. И пью, вероятно, исключительно потому, что в состоянии лёгкой водочной эйфории некоторое время не слишком сильно ненавижу себя. Ведь если всё время смотреть на себя с той же беспощадностью, с какой я оцениваю других,— с ума можно сойти!
This page was loaded Oct 19th 2019, 12:15 am GMT.