?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 8th, 2019 
berlin
«Дай мне»

крымские каникулы

Нет, это не статья про Ирину Денежкину. Это про то, как я решил сэкономить, поехав в Крым на машине вместо поезда.


Собственно, я давно мечтал добраться до Крыма именно своим ходом. Во-первых, это Поступок. Героическое деяние. Все окрестные водители смотрят на тебя, как на героя — вероятно, потому, что представляют твои способности. Ну куда человеку, с трудом меняющему масло и не могущему определить, зачем нужен трамблер,— соваться дальше дачи? Однако сунулся, и доехал, слава Богу, и машина не капризничала, и шоссе теперь великолепно — на каждом шагу кемпинги, кафе, сервисы, заправки и обменные пункты; и дети были в восторге, встречая в дороге рассвет,— всё было бы дивно, когда бы не украинская автоинспекция, с первого километра решившая сделать всё, чтобы экономия моя свелась к нулю. Ничего плохого не хочу сказать об этих весёлых, ироничных людях, с редкой изобретательностью находивших поводы для облегчения семейного кошелька. У них на каждом посту чётко распределены роли: стоят, как правило, по трое. Один — очень злой, серьёзный: его напускают на вас сразу, чтобы вы испугались. Другой утешает парализованную жертву: не все ещё потеряно, вам не обязательно лишаться прав, все можно уладить, если вы сейчас дадите нам сто гривен. Но это очень много, это двадцать долларов! Хорошо, можно поторговаться. Пока вы торгуетесь, третий уже пишет протокол. Но, дописав, он показывает его вам и нейтральным голосом говорит: хорошо, двадцать. Гривен. И это их последнее слово.

В первый раз нас тормознули в шесть утра, на абсолютно пустом шоссе, где, оказывается, обгон был запрещён. Был ли там знак или нет — честно, не помню. Перед нами тащилась фура, я обошёл её, почти даже не выезжая на встречную,— тем более, что народу вокруг не было вовсе (и некому было помигать фарами мне навстречу — осторожно, мол, старичок, там, в кустах интересно…). В кустах они и таились, мои голубчики. Я честно признался, что не разглядел знака. Друг и спутник вообще сказал, что знака никакого не было. Это совершенно взорвало первого (злого), успокаивать его пришлось долго — добрый ласково говорил ему: «Пойди, покури»… Он ушёл курить, негодуя — не в силах, видимо, наблюдать, как безнравственные, лживые люди вроде нас будут отстёгивать его коллегам заветные двадцать гривен. Мы отстегнули, поехали дальше и через двадцать километров были остановлены ребятами в голубом, которых тоже привлёк наш московский номер. Этим показалось, что мы превысили скорость. Пока они разбирались с нами, мимо на скорости как минимум вдвое большей пронеслось несколько друзей с украинскими номерами — но мы явно выглядели богаче.

Дальше пошло совсем весело. Один раз мы создали аварийную ситуацию, якобы подрезав какую-то «Волгу» («Волги» в обозримом пространстве не было вообще, но я уже понял, что спорить бессмысленно). В другой раз им показалось, что я неуверенно поворачиваю, чем затрудняю движение едущим за мной. В третий их заинтересовала аптечка — но аптечка, по счастью, у меня была.

Есть, впрочем, на Украине и более элегантные способы отъёма денег у населения. Въезжаете вы, допустим, на сопредельную территорию, делаете ваши первые десять километров по Харьковскому району — и тут тебя тормозят всё те же услужливые юноши, предлагая пройти обработку каким-то раствором, без которого по Украине ездить нельзя. Не знаю, что это за раствор и как он действует на автомобиль,— но стоит эта процедура десять гривен, если с обработкой, и двадцать, если без обработки (то есть получил справку и поехал, не задерживаясь). Сколько могу судить, обработку проходят только россияне. Видимо, украинцы хороши и без раствора. В общем, их ГАИ не зря называется ДАI, что означает «Державна автоинспекция».

За что я их особенно полюбил — так это за лёгкий, ненавязчивый юмор. Вот едете вы, допустим, на скорости 85 там, где ограничение — 70, причём вокруг вас голая степь и ровное шоссе. Так только, едет впереди ещё один «Жигуль» с украинскими номерами. Тормозят вас обоих — за превышение; тут только я увидел, как торгуются настоящие украинцы. На крымских базарах их почти не увидишь — местное население растит фрукты в собственных садах, на рынки не ходит и правильно делает. В этом году фрукты раза в полтора дороже, нежели в прошлом. Правда, вино не подорожало, а домашний сыр даже подешевел. Ну, так вот, тормознули нас вместе с украинцами, и я услышал настоящий хохлацкий торг — за такое не жалко двадцати гривен. «Ну, как же ж мы могли идти восемьдесят? У нас же ж насос!» — причитал смуглый усатый водитель, брат которого подпевал ему тенором: «Диты! Диты! Детей на море свозили!». Это меня вдохновило, и я предъявил собственных детей. Но разве же ж мои диты могут так рыдать по заказу на два голоса? Они, наоборот, принялись неприлично хихикать! «Так и у нас же ж диты!» — тоже на два голоса запели инспектора. Они вообще довольно часто упоминают детей, мы уже к этому привыкли. Несколько раз я с трудом воздержался от соблазна сказать им: «Вас, господа, надо бы стерилизовать при такой работе». Но тогда, уверяет друг, они стали бы ссылаться на престарелых родителей… Нет, как хотите, автоинспектор обязан быть одиноким, как самурай, и не иметь никакой собственности, как Снусмумрик.

Товарищ украинское правительство! Может, ты будешь уже содержать их по-людски? Потому что никакой же ж нет возможности! Я не буду уже рассказывать про то, что в обожаемом мною ливадийском музее нужно платить буквально за переход из зала в зал — потому что в каждом зале развёрнута отдельная выставка: фарфор, костюмы, картины, восковые фигуры; а ещё есть итальянский дворик, вход в который стоит пять гривен, и лифт на пляж, в котором полторы гривны берут за вход и столько же за выход… Я молчу об украинских таксистах, ломящих бешеные цены за подвоз на сто метров — ладно, все свои, эту проблему с помощью личного автотранспорта можно решить. Я умалчиваю о кафе, в которых небольшой обед на двоих стоит пятьдесят долларов (и это ещё дёшево — пообедайте вы в Ялте!), и о пансионах, в которых комната стоит пятьдесят долларов в сутки. Это всё понятно — я знаю, что денег Крыму не хватает всё равно, что в моем любимом Гурзуфе, лучше которого нет ничего на свете, этой зимой не хватало топлива, и многие старики тяжело болели… Я готов платить за отдых. Но платить на каждом шагу за несуществующие нарушения — не готов категорически, ибо плачу-то я в конечном итоге за Беловежский сговор, превративший меня в иностранного гостя. А иностранцев положено грабить. И это, сами понимаете, отравляет любые впечатления от бесплатных пока ещё закатов, от моря и острых черноморских мидий, которых я по-прежнему способен есть на завтрак, обед и ужин.

…После въезда на российскую территорию нас остановили километров через двадцать. Я чуть не закричал в радостном порыве: «Свои!».

— И фара у вас передняя разбита,— с грустной покорностью судьбе перечислял гаишник.— И сами вы не пристёгнуты. И скорость у вас девяносто. И машина не мыта. Из Крыма едете?

— Ага…

Он понимающе кивнул.

— Ладно, езжайте. Будьте осторожны.

Всё-таки я люблю тебя, Родина!


Крымские каникулы

Самодержавным указом в июле Виктор Ющенко распустил всю украинскую автоинспекцию (ДАИ) и собирается создать новую службу по надзору за движением — без взяток и криминала. Ещё до этого указа обозреватель «ВД» попробовал доехать до Крыма на автомобиле и в полной мере испытал прелести местных гаишников.

Собственно, я давно мечтал добраться до Крыма именно своим ходом. Во-первых, это Поступок. Героическое деяние. Все окрестные водители смотрят на тебя, как на героя — вероятно, потому, что представляют твои способности. Ну куда человеку, с трудом меняющему масло и не могущему определить, зачем нужен трамблер,— соваться дальше дачи? Однако сунулся, и доехал, слава Богу, и машина не капризничала, и шоссе теперь великолепно — на каждом шагу кемпинги, кафе, сервисы, заправки и обменные пункты; и дети были в восторге, встречая в дороге рассвет,— всё было бы дивно, когда бы не украинская автоинспекция, с первого километра решившая сделать всё, чтобы экономия моя свелась к нулю. Ничего плохого не хочу сказать об этих весёлых, ироничных людях, с редкой изобретательностью находивших поводы для облегчения семейного кошелька. У них на каждом посту чётко распределены роли: стоят, как правило, по трое. Один — очень злой, серьёзный: его напускают на вас сразу, чтобы вы испугались. Другой утешает парализованную жертву: не всё ещё потеряно, вам не обязательно лишаться прав, всё можно уладить, если вы сейчас дадите нам сто гривен. Но это очень много, это двадцать долларов! Хорошо, можно поторговаться. Пока вы торгуетесь, третий уже пишет протокол. Но, дописав, он показывает его вам и нейтральным голосом говорит: хорошо, двадцать. Гривен. И это их последнее слово.

В первый раз нас тормознули в шесть утра, на абсолютно пустом шоссе, где, оказывается, обгон был запрещён. Был ли там знак или нет — честно, не помню. Перед нами тащилась фура, я обошёл её, почти даже не выезжая на встречную,— тем более, что народу вокруг не было вовсе (и некому было помигать фарами мне навстречу — осторожно, мол, старичок, там в кустах интересно…). В кустах они и таились, мои голубчики. Я честно признался, что не разглядел знака. Друг и спутник вообще сказал, что знака никакого не было. Это совершенно взорвало первого (злого), успокаивать его пришлось долго — добрый ласково говорил ему: «Пойди, покури»… Он ушёл курить, негодуя — не в силах, видимо, наблюдать, как безнравственные, лживые люди вроде нас будут отстёгивать его коллегам заветные двадцать гривен. Мы отстегнули, поехали дальше и через двадцать километров были остановлены ребятами в голубом, которых тоже привлёк наш московский номер. Этим показалось, что мы превысили скорость. Пока они разбирались с нами, мимо на скорости как минимум вдвое большей пронеслось несколько друзей с украинскими номерами — но мы явно выглядели богаче.

Дальше пошло совсем весело. Один раз мы создали аварийную ситуацию, якобы подрезав какую-то «Волгу» («Волги» в обозримом пространстве не было вообще, но я уже понял, что спорить бессмысленно). В другой раз им показалось, что я неуверенно поворачиваю, чем затрудняю движение едущим за мной. В третий их заинтересовала аптечка — но аптечка, по счастью, у меня была.

Есть, впрочем, на Украине и более элегантные способы отъёма денег у населения. Въезжаете вы, допустим, на сопредельную территорию, делаете ваши первые десять километров по Харьковскому району — и тут тебя тормозят всё те же услужливые юноши, предлагая пройти обработку каким-то раствором, без которого по Украине ездить нельзя. Не знаю, что это за раствор и как он действует на автомобиль,— но стоит эта процедура десять гривен, если с обработкой, и двадцать, если без обработки (то есть получил справку и поехал, не задерживаясь). Сколько могу судить, обработку проходят только россияне. Видимо, украинцы хороши и без раствора. В общем, их ГАИ не зря называется ДАI, что означает «Державна автоинспекция».

За что я их особенно полюбил — так это за лёгкий, ненавязчивый юмор. Вот едете вы, допустим, на скорости 85 там, где ограничение — 70, причём вокруг вас голая степь и ровное шоссе. Так только, едет впереди ещё один «Жигуль» с украинскими номерами. Тормозят вас обоих — за превышение; тут только я увидел, как торгуются настоящие украинцы. На крымских базарах их почти не увидишь — местное население растит фрукты в собственных садах, на рынки не ходит и правильно делает. В этом году фрукты раза в полтора дороже, нежели в прошлом. Правда, вино не подорожало, а домашний сыр даже подешевел. Ну так вот, тормознули нас вместе с украинцами, и я услышал настоящий хохлацкий торг — за такое не жалко двадцати гривен. «Ну как же ж мы могли идти восемьдесят? У нас же ж насос!» — причитал смуглый усатый водитель, брат которого подпевал ему тенором: «Диты! Диты! Детей на море свозили!». Это меня вдохновило, и я предъявил собственных детей. Но разве же ж мои диты могут так рыдать по заказу на два голоса? Они, наоборот, принялись неприлично хихикать! «Так и у нас же ж диты!» — тоже на два голоса запели инспектора. Они вообще довольно часто упоминают детей, мы уже к этому привыкли. Несколько раз я с трудом воздержался от соблазна сказать им: «Вас, господа, надо бы стерилизовать при такой работе». Но тогда, уверяет друг, они стали бы ссылаться на престарелых родителей… Нет, как хотите, автоинспектор обязан быть одиноким, как самурай, и не иметь никакой собственности, как Снусмумрик.

Товарищ украинское правительство! Может, ты будешь уже содержать их по-людски? Потому что никакой же ж нет возможности! Я не буду уже рассказывать про то, что в обожаемом мною ливадийском музее нужно платить буквально за переход из зала в зал — потому что в каждом зале развёрнута отдельная выставка: фарфор, костюмы, картины, восковые фигуры; а ещё есть итальянский дворик, вход в который стоит пять гривен, и лифт на пляж, в котором полторы гривны берут за вход и столько же за выход… Я молчу об украинских таксистах, ломящих бешеные цены за подвоз на сто метров — ладно, все свои, эту проблему с помощью личного автотранспорта можно решить. Я умалчиваю о кафе, в которых небольшой обед на двоих стоит пятьдесят долларов (и это ещё дёшево — пообедайте вы в Ялте!), и о пансионах, в которых комната стоит пятьдесят долларов в сутки. Это всё понятно — я знаю, что денег Крыму не хватает всё равно, что в моём любимом Гурзуфе, лучше которого нет ничего на свете, этой зимой не хватало топлива, и многие старики тяжело болели… Я готов платить за отдых. Но платить на каждом шагу за несуществующие нарушения — не готов категорически, ибо плачу-то я в конечном итоге за Беловежский сговор, превративший меня в иностранного гостя. А иностранцев положено грабить. И это, сами понимаете, отравляет любые впечатления от бесплатных пока ещё закатов, от моря и острых черноморских мидий, которых я по-прежнему способен есть на завтрак, обед и ужин.

…После въезда на российскую территорию нас остановили километров через двадцать. Я чуть не закричал в радостном порыве: «Свои!».

— И фара у вас передняя разбита,— с грустной покорностью судьбе перечислял гаишник.— И сами вы не пристёгнуты. И скорость у вас девяносто. И машина не мыта. Из Крыма едете?

— Ага…

Он понимающе кивнул.

— Ладно, езжайте. Будьте осторожны.

Все-таки я люблю тебя, Родина!
berlin
Город Псовск

«Догвилль». Режиссёр Ларс фон Триер. Московский кинофестиваль.

В финале авторский голос произносит: «Так Грейс покинула Догвилль. Или Догвилль покинул Грейс? Не станем отвечать на этот вопрос и даже задавать его, ибо немногим станет от этого лучше». Отчего же немногим? И зададим, и ответим. Это мир отвернулся от Бога или Бог отвернулся от мира? Да ни то, ни другое. Это Ларс фон Триер отвернулся от мира… да и от Бога, кажется, тоже… Позиция последовательная, честная, имеет право. А кино он снимает очень хорошо, и кто-нибудь, посмотревши это кино, возьмёт да и повернётся в нужную сторону.

Тех, кто ещё не видел последней работы Ларса фон Триера, и особенно тех, для кого её просмотр будет первой встречей с творчеством датского кудесника, хочется предупредить, чтобы они не относились к «Догвиллю» слишком уж серьёзно. Не искали там теологических подтекстов (и так слишком очевидных), не делали апокалиптических выводов и вообще посмотрели фильм так, как Триер его снял: с иронией. Этот режиссёр очень не любит человечество, и я его понимаю — у самого бывают такие состояния; по сравнению с его традиционной, выстраданной, религиозной скандинавской мизантропией раздражение Киры Муратовой выглядит лёгким дамским неудовольствием. Поэтому смотреть Муратову гораздо веселей. Триер же каждым своим фильмом издевается над благодарным зрителем, делая это всё более холодно, жестоко и изобретательно; мне такая тактика очень импонирует, не подумайте плохого,— тем более, что дураки «ведутся». Меня только смутила «Танцующая в темноте», где слезу уж вовсе выжимали коленом, а сами всё это время гнусно хихикали. «Догвилль», конечно, гораздо тоньше сделан. Я даже думаю, что это лучшая работа фон Триера вообще. Правда, в Каннах тоже не дураки сидели и очень быстро сообразили, что мэтр издевается,— ну и не дали ему ничего. Довыделывался. Дали «Слону», где моральная проблема ставится якобы всерьёз. Теперь российские прокатчики вынуждены писать на афишах «Догвилля» невнятные слова «Фаворит Каннского кинофестиваля». Гордое звание фаворита на полочку не поставишь.

Что касается собственно картины, то это не столько начало новой трилогии (на этот раз американской, названной «USA»), сколько продолжение цикла «Золотое сердце» («Рассекая волны» — «Идиоты» — «Танцующая…»). Опять злобный маленький посёлок, чьё название можно перевести на русский как «Псовск» или «Псинск», опять не то святая, не то юродивая, которая сваливается вдруг на этот посёлок, как чудо, а потом насилуется всеми местными мужчинами. Правда, если в «Рассекая…» героиня вроде как возносится на небеса, то в финале «Догвилля» она при помощи своего внезапно объявившегося папы (Бог-отец из большой чёрной машины) жесточайшим образом расправляется с озверевшим населением Догвилля. Поначалу зал горячо аплодирует, но как только Триер с редкостным натурализмом начинает демонстрировать расправу (в насквозь условной, очень театральной картине такой жестокий реализм под занавес впечатляет вдвойне), зрители в очередной раз понимают, что над ними поставлен фирменный триеровский эксперимент, и устыжаются. Справедливость выглядит некрасиво. Святой опять пришёл в мир, и его опять пытали; ну так вот же этому миру. Пощадили только собачку, которую зовут Моисей. Подозреваю, что вторая часть трилогии будет посвящена именно новым приключениям собачки, а вовсе не Грейс, которую так душевно сыграла Николь Кидман.

В общем, «Догвилль» — это своего рода «Алые паруса», в финале которых Ассоль вдруг сказала бы Грэю: всё это очень хорошо, м-милый, но прежде чем отплывать, сожги Каперну! Что самое интересное, это было бы поделом. Но Ассоль была настоящая святая, а не юродивая, и потому в гриновской сказке ничего подобного случиться не могло; а фон Триер как раз очень любит поверять сказки жестокой реальностью — то натуралистично повесит героиню мюзикла, то сделает шлюхой трогательную визионерку. Такое издевательство над самой идеей святости доставляет ему, кажется, истинное наслаждение. Когда в финале Кидман лично расстреливает единственного мужчину в деревне, который так с ней и не переспал (правда, неоднократно предал),— она произносит дивную фразу: «Кое-что надо делать самой». А что, бывают и такие святые.

В фильме упоминается восемнадцатый псалом, который всё никак не может спеть органистка местного молельного дома; ну что ж, откроем и псалом. В русской традиции он — семнадцатый, там нумерация сбита на единичку: «Избавил меня от врага моего сильного и от ненавидящих меня, которые были сильнее меня, воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня»; то-то в фильме всё упоминаются белые, чистые, нерабочие руки Грейс и красные руки её врагов… «С чистым — чисто, а с лукавым — по лукавству его. Ибо ты людей угнетённых спасаешь, а очи надменные унижаешь».

Кажется, я даже понял, почему Триера так магически притягивает Америка — не столько реальная страна, в которой он ни разу не был, сколько сама идея Америки: мифология этой страны основана на вере в человека, на тёплом, противноватом умилении перед ним, на максимальном благоприятствовании ему. А человек фон Триеру противен: «здесь, на горошине земли, будь или ангел, или демон». И в самом деле, постановщик «Догвилля» куда как убедителен, когда демонстрирует, как из милых маленьких слабостей вырастают жуткие мании, граничащие с садизмом. Каждый из пятнадцати обитателей «Догвилля» страдает какой-нибудь невинной патологией, и у каждого она — под действием святости Грейс — разрастается до настоящего, жестокого, зловонного безумия. «Мы неспособны принять дар»,— вещает местный философ. А всё потому, что вы люди.
berlin
Юмор в сетях

Так получилось, что всё в мире уравновешено — и лично для меня это ещё одно доказательство божественности Промысла. Очень уж хитро сбалансировано — случайно так не получилось бы. Например: масса плюсов есть даже у такой гнусности, как тоталитаризм. Запретное искусство становится гораздо привлекательнее, юмор — смешнее, творчество перестаёт быть уделом Государственно Назначенных Писателей и становится живым делом масс. Ответом на цензуру советских времён был анекдот, взрыв анонимного пародирования, своя великолепная смеховая культура семидесятых — Синявский всерьёз утверждал, что за весь двадцатый век Россия в области эстетики дала миру лишь два по-настоящему великих открытия. Это анекдот и блатная песня. В прочих жанрах — например, в традиционной лирике,— мы дали блестящие образцы, но были, что называется, на уровне. Тогда как анекдот — это ноу-хау. У него свои минусы, он не всегда смешон, часто вульгарен. Анекдоты, рассказываемые самим Синявским, были запредельно грубы, но безупречно оригинальны, он любил отыскивать в них фольклорные архетипы и отслеживать их эволюцию.

В сегодняшней России «разрешённого» юмора не осталось. Программа «Аншлаг» юмористической не является. Юмор должен быть смешным, а всё остальное потом. Юмор Петросяна не смешон, а значит, проходит по другому ведомству, при всех талантах Евгения Вагановича и его супруги (я не шучу, говоря об их талантах,— в своём роде они действительно совершенство). Всё, что называется юмором,— пошло в Интернет. Там можно обстебать официальный патриотизм, разместить издевательски-грубый ролик с пародией на рекламу, опубликовать нецензурщину и пр. Все это бывает забавно, но у сетевого юмора есть серьёзные издержки. Обозначим его основные черты.

Во-первых, это по большей части юмор пользователей Интернета — тяжеловесный, многословный, часто профессиональный юмор технарей, фольклор технических вузов, однообразные приколы программистов. Примерно того же уровня — хохмы Дмитрия Пучкова, под псевдонимом Гоблин переозвучившего толкиеновскую трилогию. Местами занятно, по большей части занудно.

Во-вторых, это юмор в высшей степени непрофессиональный — то есть люди, острящие в сети, плохо начитаны и по-дилетантски самоуверенны. Невозможно всерьёз воспринимать произведения Алексея Экслера. Невозможно бесконечно читать байки о первом сексуальном опыте и о чудачествах ротного старшины. Это ещё хуже, чем хохмы на тему тёщи.

В-третьих, чем юмор подпольней, тем он грубей. Это нормальная расплата за нелегальное существование. Я глубоко убеждён, что ежели бы у Войновича был шанс издать «Чонкина» в России, книга эта была бы куда изящнее — по крайней мере, в ней резко убавилось бы фекального юмора. Написал же он «Москву 2042» — уже за границей, явно в расчёте на публикацию,— и сумел обойтись без пошлостей! «Вторичный продукт» и «свинина по-вегетариански» дают сто очков вперёд лобовой и физиологичной сатире «Чонкина». Сетевые приколы в массе своей неприличны и апеллируют к «срамному низу», что, конечно, в свете карнавальной теории Бахтина нормально и даже полезно, но в больших количествах невыносимо.

Интернет — штука демократичная, туда пишут все. Конечно, когда сто человек пишут прозу вместо того, чтобы пить водку,— это прекрасно. Но ведь это сто лишних авторских самолюбий! Был я когда-то на сборе самодеятельных сетевых поэтов, они сняли под это дело целый санаторий, все друг друга нахваливали (кто живёт в стеклянном доме, тот не бросается камнями)… Послушал я их стихи, которые они читали практически постоянно. Всё было очень грамотно и очень страшно, потому что писать стихи после этого было вообще невозможно. Зачем?! Так вот и с юмором — когда почитаешь шуточки соотечественников в Интернете, не только острить не хочется, но и смеяться как-то в лом…

Беда сетевого юмора в том, что это явление плоское, двух-, а то и одномерное. Сатира Ильфа и Петрова недорого бы стоила без лирики, без южной жовиальности и южного же любострастия, без раннесоветской утопичности. Жванецкий — автор неровный и часто срывающийся в плоскость,— держится на том же сочетании иронии и лирики, на проговаривании вслух того, о чём боишься и подумать (речь не о политическом, а о бытовом страхе — лучше всего Жванецкий пишет о драме возраста). Я уж не говорю о юморе обэриутов — Анна Герасимова справедливо замечала, что комического эффекта Хармс или Олейников часто не предусматривали вовсе. Он возникал от помещения слов в неожиданный контекст. Сетевые авторы таких задач себе не ставят — они хохмят на уровне капустника, и снижение профессиональной планки становится нормальной реакцией на подпольность. Это касается и такого остроумного проекта, как дневник Владимира Владимировича (www.vladimir.vladimirovich.ru).

«Зачем острить?— спрашивал Мандельштам.— И так все смешно!». Истинным юмористом называется тот, кто умеет сделать смешно, не остря. Кто обнажает комизм жизни, какова она есть. Прикасается к язвам и не боится говорить вслух (ибо всякий смех есть прежде всего освобождение). Подпольный смех свободным быть не может. Вот почему из всех сетевых юмористов лично я бы выделил пока одного Лео Каганова — да и тот давно уже бумажный автор. Как бы это нам научиться совмещать открытость с талантом, а свободу — с храбростью? Похоже, в ближайшее время это России не светит. Вот почему у нас такая смешная жизнь и такая несмешная литература.

Read more...Collapse )
berlin
Муки музы

Редакция «Вечернего клуба» заказала нам с женой материал. О том, каково жить с творческим человеком. Мы спросили, какой вариант их интересует — мужской или женский. Потому что пишем мы вообще-то оба.

— Киньте жребий,— сказали в клубе.

Но мы за справедливость. И потому решили, что писать надо обоим. Мучаемся-то вместе.


ОНА

Быть музой очень приятно, особенно на первых порах. Музу водят в ресторан, распушают перед ней пёрышки, говорят о прекрасном и вдохновляются. Музу обнимают, стоя на балконе над спящей Москвой и, глядя на огоньки, делятся творческими планами. Над стихами ставят её инициалы: посвящается, типа, М.М. — Моей Музе. Иногда на музах женятся — даже не успев поставить посвящения над стихом. Считается, что потом ей посвятят не какой-то паршивый стих, а целую жизнь. Посвящение и впрямь длится всю жизнь, причём круглосуточно.

Утром гений поворачивается ко всему миру спиной и начинает творить. Спина его выражает разные чувства, и муза должна научиться точно угадывать, когда ей можно вякать, а когда не рекомендуется. Для тех случаев, когда вякать можно, музе хорошо бы уже иметь в багаже прочитанного как минимум крупную энциклопедию, чтобы мимоходом дать всякую нужную справку, не отрываясь надолго от подметания пола или беззвучного скандала с детьми по поводу размазанного по паркету синего пластилина. Очень важно, чтобы скандал был именно беззвучным. Звуки положено испускать гению, и если ему нужно четырнадцать раз кряду прослушать «тумбалалайку», потому что в этом месте его персонажи ведут тихую местечковую жизнь, то и вы извольте её вести. Потом принеси сосиски. И яблочко. И чайку. А в чаек влить водки. И две столовых ложки кофе, не размешивая. И в каком месте Библии царь Давид плясал? А перед кем? Ага. А что жена? Интересно, а при Пушкине мясорубки уже были? А при Чехове? Как по-твоему, есть прогресс нравственности или нет? А отмена смертной казни — это признак прогресса нравственности? Принеси мне толстый кусок колбасы. И ещё чаю. И чтобы два часа ни одного звука в доме! Обойдётесь без мультиков.

Если гению по ходу текста надо чувствовать себя одиноким и брошенным во враждебном мире, значит, котлеты — не еда. Если герой сочиняемого шедевра как раз сейчас посылает на фиг изменщицу коварную, значит, придётся смириться с ролью изменщицы и выдержать бурную сцену ревности, а потом спокойно отправиться в заданном направлении. Потом вернёт и наговорит приятного. Муза, типа, ты, типа, всё, я без тебя, типа, как без сосисок. Верить этому тоже нельзя. Видно, в это время он сочиняет лирическую сцену.

В награду за всё музе обеспечена не только двусмысленная память потомков, но и долгая, любопытная, исполненная приключений жизнь. Потому что так интересно уже никогда и ни с кем не будет.

Ирина Лукьянова

ОН

В принципе после всего что вы только что прочитали, больше ничего можно уже и не писать. Вот, читатель, теперь ты видишь, каково быть мужем пишущей женщины. Разумеется, ей с тобой интересно, но увы, это никак не притупляет её наблюдательности. А я давно заметил, что пишущая женщина отличается от мужчин-коллег только тем, что замечает чуть больше и не умеет этого скрыть. Живя с пишущей (рисующей, снимающей) женщиной, вы должны быть готовы к тому, что наблюдательность её (в принципе мелочная, ибо ещё Куприн писал о «мелочной мудрости женщины») постоянно направлена на вас, что она замечает за вами всё и при случае каждое лыко поставит в строку. Никакая любовь ей не помешает запомнить все слова, сказанные под горячую руку, все невыполненные просьбы, о которых вы тысячу раз забыли, все мелкие грубости и прочие прелести. Ведь она писатель, а писателю так нужны профессиональная память и здоровая мстительность — с их помощью он даёт жизни сдачи!

Пишущая женщина тонка, обидчива и ранима. То, что для любой домохозяйки норма (стирать, гладить, готовить),— она воспринимает как подвиг. Как писала Ариадна Эфрон о своей матери: если надо было вымыть кастрюлю, это была для неё какая-то гипертрофия мытья кастрюли. (Кто была мать Ариадны Эфрон, объяснять я не буду, потому что если вы этого не знаете, то и всего остального не поймёте). Если надо выгладить рубашку — она может ничем не выдать своего раздражения, но подумает всё равно: почему это Я, Такая, должна гладить рубашку? Нет, я тоже, конечно, всегда думаю: почему Я, Такой, должен стоять в очереди, менять колесо, ходить на работу… Но по мне не так видно.

Засим: пишущая женщина, конечно, любит писать, но ненавидит сидеть дома. Скажу вам по секрету, что дыхалка у них (в литературном смысле) короче нашей. Они не могут писать по пять-шесть часов подряд, и даже мать Ариадны Эфрон не составляла исключения. Мужчина, положим, с лёгкостью исписывает страниц двадцать и знай подзаводится, расписываясь; женщина пишет часа два, максимум три. А поскольку пишущая женщина не находит удовольствия в домашней работе (и правильно делает, ибо кто отравлен творчеством — ничего другого не хочет), она начинает работать по профессии. То есть домохозяйки у вас уже не будет: она устроится либо в переводчицы, либо в газетчицы. Вот я, честное слово, давно уже не ходил бы на работу, будь на то моя воля. Ну, брал бы интервью раз в две недели, а так — писал бы что-нибудь дома и изредка развозил по редакциям. Женщина так не может. Для неё Пойти На Работу — это выход в свет плюс счастливое сознание своей востребованности. И она работает. А вы уже не смеете вякнуть, что пол не метён и обед не готов. Вы спокойно метёте пол и питаетесь полуфабрикатами (которые, к слову сказать, вполне вкусны).

И вот ещё что. (Я тут отлучился помыть посуду, пока она в очередной раз что-то ваяет, и пришла отличная мысль: полезно иногда мыть посуду, не зря академик Сахаров так любил это занятие). Можно, конечно, сказать, что вы никогда не будете для неё всем,— потому что у неё есть литература. Но это, в общем, не совсем так. При желании вы можете научиться её вдохновлять, и тогда она впадёт от вас в наркотическую зависимость, потому что от вас будет проистекать литература. Быть приличным человеком для этого совершенно необязательно. Лучше быть свиньёй, от таких они вдохновляются гораздо чаще.

И если вы, будучи свиньёй, сохраните при этом способность мыть посуду, подметать пол и восхищаться её текстами,— может быть (я сказал «может быть»), вам повезёт.

Экая чушь. Ирина Лукьянова

Сама чушь. Дмитрий Быков
berlin
Александр Минкин как зеркало национального согласия

К Минкину можно относиться как угодно. Один из лучших позднесоветских театральных журналистов — и публикатор скандальных «прослушек», неукротимый борец с коррупцией — и фигурант скандальной истории о похищении собственного сына, журналист, чьи публикации читаются всеми с одинаковым интересом,— и всеобщий враг, всех станов не боец, ибо, разоблачая ельцинистов, он назавтра же наносит сокрушительный удар по их врагам. Сегодня в его биографии очередной зигзаг: он баллотируется в Госдуму по московскому Центральному округу.

— Саша, вы идёте в Думу, потому что разуверились в способности журналистики влиять на происходящее? Или…

— Без «или». Именно поэтому.

— Я всё-таки закончу. Или вам некуда стало профессионально расти? Вы уже были обозревателем, главным редактором, главным публикатором компромата…

— Стоп. Главным редактором (журнала «Лица») я был за свои 53 года всего два месяца. И мне не очень понравилось. А вот публикатором компромата я не был вообще никогда.

— Саша!

— То, что я публиковал,— не компромат. Компромат — это сообщение о том, что Н. имеет любовницу. Факты личной биографии, компрометирующие персонажа в глазах общества. Я публиковал сведения только о том, что относится к сфере уголовно наказуемых деяний. И только тогда, когда был стопроцентно уверен в том, что говорю. Обратите внимание, меня по сути, по фактам ни разу никто не опроверг. Такого случая просто не было.

— Дума для вас — трибуна или всё-таки законотворческий инструмент?

— Я не законотворец, у меня образования такого нет. Не юрист, не статистик. Поскольку в силу своего характера я в Думе, как и в любом коллективе, буду в меньшинстве,— один мой голос может оказаться решающим в редких случаях, но так бывает. Вступать во фракции я не намерен,— разве что эта фракция продвинет меня на пост председателя комитета по печати. Ради такого поста я вступлю в любую фракцию, хоть в КПРФ, хоть в ЛДПР,— потому что председатель комитета по печати реально способен защищать в стране свободу слова. Свобода слова стоит временного союза с любой фракцией — как вступлю, так и выйду. Но что-то мне подсказывает, что комитета по печати мне не отдадут. Так что я намерен влиять на Думу самим своим существованием — других инструментов и аргументов у меня нет. Может быть, кто-то из моих бывших героев не сможет там слишком нагло лгать. Может, кто-то остережётся слишком нахально передёргивать.

— Есть в сегодняшней политике хоть одна сила, которая вам безоговорочно симпатична?

— Три месяца назад, когда Явлинский ещё не сделал Степашина вторым человеком в «Яблоке», мне было бы проще ответить на ваш вопрос.

— И как вы лично намерены голосовать летом 2000 года?

— На президентских выборах? Видите ли, в 1996 году со всей страной проделали довольно подлую штуку. Ей внушили, что кандидатов на президентский пост двое. А их было одиннадцать, и выбор между Ельциным и Зюгановым — ложный выбор. Был Горбачёв, получивший один процент. Спросите любого: он лучше Ельцина и Зюганова? Ответ очевиден. Так что в 2000 году я сам проголосую и всех призываю в первом туре проголосовать по совести. За того, кого вы считаете оптимальным кандидатом. Никого не слушая. А во втором я буду голосовать за меньшее зло. То есть против Путина.

— Почему только Путина?

— Не только: большим злом я считаю его, Лебедя и Жириновского. Человек, способный бомбить мирных жителей,— такой президент России не нужен. Граждане России, живущие в Москве, ничем не лучше и не хуже граждан России, живущих, вернее, погибающих в Грозном. Поэтому я не убеждён, что в какой-то момент он не переступит через любые жертвы в любой другой точке России. Люди для него — мусор.

— Вас не устраивает то, как ведётся война?

— Не устраивает. По официальным, явно заниженным данным — погибли 300 человек, ранена тысяча. Спецоперация (которую, кстати, нам вначале и пообещали) явно обошлась бы меньшими жертвами. Возможно, погибли бы пять суперпрофессионалов, но Басаев и Хаттаб были бы уничтожены. Сегодня в Ингушетии тысячи беженцев, в Грозном — неприцельные бомбардировки, а Басаев и Хаттаб целёхоньки. Им дали уйти из Дагестана и дают уйти сейчас. Кстати, в Дагестане всё делали правильно. Как будто. И та война ни у кого негодования не вызывала. Но её так умело вели, что главным бандитам дали уйти. Случайно?! И уверяю вас, когда Чечня будет обнесена обещанной стеной,— знаете, что останется внутри этой стены? Несколько аулов, пастухи, дети и козы. И ни одного боевика. Все боевики с гарантией уйдут за стену.

— Кто ваши конкуренты по избирательному округу?

— Неожиданно для себя я, похоже, стал редким случаем национального согласия: узнав, что я выдвигаюсь, своих кандидатов отозвали «Отечество — Вся Россия» и «Яблоко» и заявили, что поддержат меня.

— А Союз правых сил — не снял?

— Нет. От них баллотируется Алла Гербер. Это из категории, которую народ метко называет «демшиза».

— Саша, откуда у вас такая ненависть к Гайдару, Собчаку, Чубайсу и к тем, кого народ метко называет «демшиза»? Чем эти люди так уж опаснее коммунистов-то?

— Нет у меня к ним никакой ненависти. Глубокое презрение есть. К тем, кто проворовал, прогулял и проболтал великий исторический шанс, кто своей демагогией, воровством и глупостью обманул народное доверие и растратил великий энтузиазм конца восьмидесятых. Новому президенту придётся начинать в страшно ухудшившихся стартовых условиях. От промышленности осталась четверть, средняя продолжительность жизни сократилась на десять лет. Вспомните, как молились на этих людей, с каким энтузиазмом приветствовали тех же Станкевичей, Собчаков…

— А вы когда в них разочаровались?

— А я в них не очаровывался. Вот сборник моих статей, проверьте по датам. Видите, в апреле 1991 года, когда большинство нынешних критиков Ельцина кричало ему ура,— я писал, что у него неискоренимые замашки обкомовца, а обкомовец — тот же гауляйтер, и не стоит возлагать на него демократические упования.

— В последнее время вам что-то редко передают компрматериалы — или вы их не печатаете?

— В последний год я вообще занимаюсь в основном воспитанием сына, а не журналистикой. А не передают, вероятно, потому, что поняли: я не буду играть в одни ворота. Прикормить меня не получается, сделать собственностью одной из сторон — тоже. Я не влезаю в имущественные споры, не беру чью-то сторону в разборках. Вмешиваюсь только в действия власти, да и то в наиболее вопиющие. Например, когда Дальневосточный порт приватизируется с лёгкой руки Чубайса по меньшей стоимости, чем магазин «Берёзка».

— В чём главная проблема современной России, как вы её видите?

— Я для себя её сформулировал сравнительно недавно. Знаете, чем Россия отличается, скажем, от Америки?

— Ой, многим…

— Немногим, но очень существенным и страшным. Если там гремит взрыв — у американцев не возникает подозрения, что его организовала власть для сохранения своего режима. Если там ведут войну с террористами — никто из американцев не задаст себе вопроса: «Может, эта война нужна только затем, чтобы президент остался в Белом доме?» А у нас — это вопрос естественный. Власть пользуется уникальным, небывалым недоверием. От неё можно ожидать чего угодно. И точно таким же недоверием — благодаря стилю нынешней информационной войны — пользуется пресса. Слово «журналист», которое в 1991 году носили, как орден,— стало ругательством. Я не могу называть коллегами большинство участников этой вакханалии.

— То есть Хинштейна? Караулова? Доренко?

— И ещё многих. Я в этой войне не участник. Мне жалко только Доренко. Он человек талантливый, но в какой-то момент переставший думать о репутации.

— За тот год, что вы почти не печатались, писали книгу для сына и возились с ним,— вы не изменились?

— То есть не перестал ли я ненавидеть государственных преступников? Нет. Я должен участвовать в создании условий для жизни в стране. В том числе и потому, что жить в ней моим детям: Павлу, Виктору, Александру Александровичу трёх с половиной лет от роду… И внучке со смешным литературным именем Софья Павловна.
berlin
Дело о храбром зайчике

Хольм ван Зайчик стал самым популярным фантастом России. Действие романов ван Зайчика происходит в гигантской евроазиатской империи, включающей в себя все территории, завоёванные некогда монголами. В прекрасной, гуманной Евразии живут на равных православные, буддисты, конфуцианцы, иудеи и мусульмане; обилие китайских реалий не заслоняет сочных русских характеров. Утопическая сага об империи, называемой Ордусь, содержит не так уж много вымысла. Византийско-славянско-исламский плавильный котёл кипит себе мирно, не взрываясь,— и это единственный фантастический домысел на всю шеститомную теперь уже эпопею. Сегодня ван Зайчик раскрывает свою тайну перед читателями «Вечернего клуба». Впрочем, то, что под маской ван Зайчика скрывается известный питерский фантаст Вячеслав Рыбаков,— секрет не зайчика, но Полишинеля; над «переводом» сочинений таинственного голландца он работает вместе со своим близким другом Игорем Алимовым.

Только что ван Зайчик стал финалистом премии братьев Стругацких и угодил в лонг-лист Букера. Но не этим он мне дорог, а тем, что когда-то, ровно одиннадцать лет назад, брал я у Рыбакова первое в его жизни интервью. Только благодаря этому нам и удалось договориться о новой беседе, с разоблачением некоторых тайн, которыми окутана вся жизнь великого и загадочного ХЗ.


— Тебя не обижает, что Хольм ван Зайчик гораздо известнее Вячеслава Рыбакова?

— Почему это должно меня обижать? Людям нравится читать про доброе и светлое, я вполне разделяю их предпочтения. Литература должна не только раздражать и печалить, не её дело — раздувать противоречия. Ей надо их примирять, снимать напряжение…

— Экая благостность. Ты действительно думаешь, что плохих людей нет?

— «Плохих людей нет» в названии цикла — не столько констатация, сколько изначальное условие. В этой книге, в этой вселенной плохих людей нет. Меня интересовала сама коллизия, способность рассмотреть социальные или, допустим, религиозные отношения в чистом виде. Чтобы не отвлекаться на частные людские несовершенства. Что же до того, существуют ли плохие люди… Конфуций и его последователи несколько веков бились над вопросом, рождается ли человек плохим или таким его делают обстоятельства. Лично я считаю, что это вопрос безответный, потому что некорректный. Человек рождается никаким. Ни плохим, ни хорошим. Все разговоры о предопределении — не для меня, я предпочитаю термин «предрасположенность». Всё прочее зависит от воспитания.

— Тебе часто ставят в вину утопическое мышление. Только что одна видная критикесса разгромила ван Зайчика за это — и ещё за то, что в твоей империи слишком легко уживаются разные религии. Якобы этим ты предаёшь христианство…

— Я люблю утопии. Их появление — всегда предвестие резкого исторического рывка. Мы антиутопиями объелись. Отказ от утопии — это отказ от исторического усилия вообще. Лёгкое, доступное скептическое неверие в то, что у нас может и должно быть хорошо. Я этого отказа не понимаю и не люблю. Вспомни творчество ранних Стругацких — с каким наслаждением все мы читали «Полдень, XXII век»! Чистая утопия, но какой обаятельный и, главное, реальный мир там описан! Всем хотелось бы работать в той обстановке, в которой творят тамошние педагоги или летают межпланетчики. Достигается всё очень просто: у людей должно быть общее Дело и не должно быть очень уж явного хищничества. Ну интересно же работать вместе, жить в мире, где все друг к другу расположены!

Что касается христианства. Я не атеист. Более того: когда один прогрессивный петербургский писатель в редсовете «Невы», куда я тоже вхожу, стал говорить, что пора бы нам стать антиклерикальным и вообще антирелигиозным изданием,— я резко воспротивился: ну а вдруг всё правда, и есть и рай, и ад? Тогда гореть в аду будет не только антирелигиозный автор (ему-то хоть есть за что), но и его издатель, который ни в чём не виноват… Просто — горе христианству, если за него сегодня надо проливать кровь. Я так думаю. Вообще это российская беда — вечно выбирать одно из двух, трёх, пяти, когда спасение на самом деле только в синтезе… Мир «Евразийской симфонии» ван Зайчика — как раз в таком синтезе Европы и Азии, России и Орды, православия и буддизма… В пятом романе цикла — «Дело победившей обезьяны» — существуют даже условные коммунисты и условные либералы, которым, как выясняется, тоже нечего делить. Этот синтез возможен, Россия по природе своей — явление синтетическое.

— И потому она способна быть только империей? Ты ведь начал за свою имперскую идею получать по голове задолго до появления ван Зайчика…

— Имперская идея не обязательно тоталитарна. Более того: как показал исторический опыт, тоталитарная империя эффективна только на коротких дистанциях. Вот почему я вовсе не идеализирую советские времена. Да, сейчас вспомнишь 1979 год — Боже, как было комфортно! Спокойные прогулки по ночам. Почти безнаказанная фронда. Гарантированная зарплата. Журнал «Химия и жизнь». Но откроешь журнал «Химия и жизнь», а в нём полномера занимают материалы очередного съезда, и такой вонью, такой затхлостью пахнет оттуда! Эта империя была более-менее комфортна лишь в свои последние годы, когда уже распадалась, когда сквознячком тянуло во все её щели… Такой исторический промежуток повторяется редко — надо, чтобы воздвиглась и начала рассыпаться новая страна. До этого в любом случае долго.

— Может, китайский вариант тебя больше устраивает?

— Дэн Сяопин был безусловно умнее, талантливее и гуманнее всех архитекторов нашей перестройки, вместе взятых. Видишь ли, о Китае я могу судить только как китаист. Причём ни разу в жизни не побывавший в этой стране, даром что я занимаюсь Китаем больше двадцати лет. Только что, после долгих проволочек и заморочек, издан второй том моего главного научного труда — перевода китайского уголовного уложения восьмого века. Так вот, зная Китай и сочиняя о Китае, я никогда его не видел своими глазами. Что, может быть, и к лучшему — большое видится на расстоянии. Существование большей части китайского населения вполне сносно — во всяком случае, если мерить традиционным для Китая мерилом (а это самый правильный способ измерения). Партийное руководство, как ни странно, оказалось достаточно эффективным. Хотя, конечно, с определённой точки зрения страна, в которой расстреливают за хранение наркотиков, вообще не может рассматриваться как счастливая… И потом, бонзы, начальники, сановники…

— Но главный герой «Симфонии», как и «Гравилета «Цесаревич»,— тоже сановник!

— Да. Но это мой любимый тип сановника-трудяги. У меня есть рассказ «Давние потери» — о том, что этот тип утрачен. Там — опять-таки утопический рабочий день Сталина, доброго Сталина, которому действительно интересны опыты Мичурина и есть дело до проблем стенографистки, зато нет дела до культа личности… Это вещь немного издевательская, я ведь понимал, что он не мог стать таким.

— Мне вспоминается лучший, по-моему, твой «дозаячий» роман — «Дёрни за верёвочку». Ты в самом деле полагаешь, что от одного случайного поступка зависит ход истории? У тебя, собственно, и Ордусь возникла из-за того, что побратим Александра Невского не был отравлен в Орде…

— «Дёрни за верёвочку» — мой самый первый опубликованный роман. Первый вариант написан в 1975 году, почти тридцать лет назад. Мне было… да, восемнадцать лет. И тогда это была ещё почти реалистическая книга. Но что касается хода истории — да, тут я фаталист, я верю в то, что случай может влиять на судьбы мира. Иногда довольно дёрнуть за верёвочку, чтобы мир закрутился в другую сторону. Такое отношение к жизни не только помогает придумывать сюжеты, но заставляет более ответственно принимать решения.

— А что делает Рыбаков, пока ван Зайчик без устали катает свои детективы?

— Ван Зайчик тратит на роман от трёх недель до двух месяцев. У него скоро выйдет ещё одна книга — «Дело судьи Ди», а будет ли седьмая — пока неизвестно. Рыбаков же тем временем собирается в Коктебель — придумывать новый роман, который он должен дописать к концу года. Это будет фантастика (как всегда), и довольно мрачная (как почти всегда). Остальное — тайна.

— Откуда, собственно, взялся псевдоним «ван Зайчик»?

— Господи, ну это же так просто! Почему никто не знает припевку «зайчики-гулики»? Есть ван Гулик, замечательный автор классических восточных детективов. Мы заменили Гулика на Зайчика, только и всего.

— Ты читаешь нефантастическую литературу? Толстожурнальную, например?

— Редко. Я избалован фантастикой. Её потому и вытесняют всё время на обочину, что она давно и радикально превзошла все эти унылые повествования о том, как кто-то поел каши, пошёл на работу… Ну сравни ты проблематику современной реалистической прозы и фантастики, сравни масштаб тем и дарований! Кто умеет сейчас писать так смешно, как Успенский, так динамично, как Лазарчук, так увлекательно, как Дяченки, кого ещё так часто обзывают руссофашистом, как ван Зайчика?

— И что ты делаешь, когда тебя так обзывают?

— Женщине, намекнувшей на это в критической статье, преподнёс букет цветов.
berlin
Бремя чёрных, или К понятию Родины

Олимпиада в Солт-Лейк-Сити — как почти все события в мировой истории последних двух лет — показала системный кризис всего современного мира с небывалой яркостью и даже яростью: тут и неадекватность судейства, и несовершенство допинг-контроля, и отсутствие внятных способов урегулирования политически спорных вопросов (спорт давно уже стал частью политики, и разделять их — дело безнадёжное)… В общем, нитки прогнили, всё торчит. За тридцать лет холодной войны появилась какая-то определённость, за двадцать лет политкорректности и русской демократии все эти механизмы разладились окончательно, а новые не выработаны: русским до сих пор больно убеждаться в том, что и спорт, и политика немыслимы без конкуренции. Конкуренция эта сейчас довольно жестока. И как себя вести в этих условиях — мы до сих пор не понимаем, потому что соревноваться на равных за последние десять лет разучились.

Честно говоря, меня больше всего шокировал один эпизод Олимпиады: когда наших лыжниц сняли с дистанции (Лазутиной вообще досталось больше всех — после победной гонки на 30 км с ней поступили просто безобразно, с каким-то особенно изощрённым издевательством). И даже не в том дело, что их с этой дистанции сняли,— а в том, как повёл себя на пресс-конференции корреспондент «Новых Известий». Надо же было, чтобы первый вопрос Тягачеву (председателю Российского Олимпийского комитета) задал именно он — и чтобы это был именно такой вопрос! «Не кажется ли вам, что все эти скандалы — только попытки нашего Олимпийского комитета отвлечь внимание от плохой подготовки наших спортсменов? На хоккее я был, никто нас там не засуживал… И с фигурным катанием ситуация не так однозначна…»

Тягачев взъярился:

— Вы из какой страны?!

— Во всяком случае, не из Советского Союза,— невозмутимо парировал молодой человек.

И вот я, всю жизнь ненавидящий спорт и спортсменов, поймал себя на том, что этот молодой человек мне противнее Тягачева, красного, злобного и донельзя советского.

Я из Советского Союза. Я родился не в 1985-м и тем более не в 1991 году, я несу на себе родимые пятна моей империи и никогда не поверю, что все мои сверстники от этих пятен благополучно избавились. В числе родимых пятен этой империи — уважение к людям физического труда, неприязнь к банковским клеркам, подозрительность к халяве, трудоголизм, любовь к искусству и нелюбовь к коммерции, интернационализм, спокойное отношение к богатству и сострадание к бедности, плюс ряд назойливых маний и фобий, которые я тут упоминать не хочу. «Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит». Немудрено любить счастливую, богатую и безупречную Родину. Трудно любить Родину нищую, униженную и морально небезупречную. Но без любви к Родине нет никакой надежды сделать её белой и пушистой, а главное — без патриотизма в сознании остаётся некое болезненное незанятое место, некая роковая пустота.

Я совершенно не могу понять человека, который в миг серьёзного национального унижения заявляет: «Сами виноваты, плохо выступаем!». Может быть, и плохо. Но всякому высказыванию своё время. Речь ведь не идёт о том, чтобы захваливать Родину, заливать её потоками елея — нет. Речь идёт о минимальном: о том, чтобы не глумиться.

На многих форумах Интернета встречаю высказывания: как хорошо, что наши продувают по всем параметрам! Не берут своих медалей! Вот пощёчина режиму Путина… Да не режиму Путина это пощёчина, и нет ещё пока никакого режима. Не хотите радоваться успехам России — ради Бога, я сам не люблю победной эйфории. Но извольте не радоваться её огрехам и поражениям — потому что расплата за это будет страшная.

Хотим мы того или не хотим, но человеку изначально свойственны некоторые фундаментальные ценности, отказ от них ведёт к распаду личности. Есть любовь или хотя бы некая теплота к своей стране (ругают эту страну обычно те, кто хорошо её пограбил — или по крайней мере те, кто мало от неё пострадал). Есть верность в браке или хотя бы муки совести в случае измены. Есть любовь к родителям и детям. Есть понятия о добре и зле, о чести и совести — понятия имманентные, вложенные, аксиоматичные, обсуждению не подлежащие. Ненависть к Родине и злорадство при виде её поражений оборачиваются чрезвычайно серьёзными психическими отклонениями, а главное — той моральной нечистоплотностью, которая так разительна в наших оппозиционерах и которая не позволяет примкнуть к ним даже тогда, когда они говорят совершенно правильные вещи.
berlin
Кафка может отдыхать

Происходящие у нас последнее время события иначе как абсурдом не назовёшь.

Дело об исчезновении Андрея Бабицкого — генеральная репетиция того, что будет ожидать российскую журналистику в самом скором времени. Человек исчез, никто не виноват, ни одна спецслужба не берёт на себя ответственности, и все высшие должностные лица страны — от и.о. президента до руководителя информационного обеспечения второй чеченской — откровенно и неприкрыто врут. На встрече с журналистами Владимир Путин (с явным расчётом на то, что этот-то его ответ станет известен всей стране в тот же день) сообщает: Бабицкий с самого начала был на стороне боевиков и попал туда, куда хотел. Одновременно несколько источников (видимо, остались и в ФСБ люди с какими-то понятиями о чести) сообщают журналистам: Бабицкого никуда не передавали, он перекочевал из рук одной спецслужбы в лапы другой. Эту версию косвенно подтверждает и новая видеопленка, на которой рядом с Бабицким нет ни одного чеченца. Плёнка вброшена как-то подозрительно вовремя, когда большинство коллег уже не верило, что Андрей жив.

Как ни ужасно, но это внушает надежду. Надежду на то, что Бабицкий невредим по крайней мере до сих пор (последнее видеосвидетельство датировано 6 февраля). О том, как над ним измывались в фильтрационном лагере, рассказали корреспонденту «Комсомолки» немногочисленные очевидцы.

Самое пикантное, что и в этой ситуации находятся коллеги, утверждающие, что Бабицкий — не святой. Разумеется, не святой, кто спорит. Святой у нас, как мы знаем, только президент, лично канонизировавший себя в Иерусалиме. Но давайте займёмся вопросом о мере его святости после того, как нам будет предъявлен, во-первых, живой Бабицкий (о невредимости не говорю — на неё надеяться не приходится). А во-вторых — хоть один аргумент в пользу того, что он действительно сотрудничал с боевиками.

Да, главной темой репортажей Бабицкого было то, что происходит на той, чеченской стороне. Так тем более надо было как зеницу ока беречь человека, имеющего доступ к такой стратегически бесценной информации! Да, Бабицкий сообщал цифры наших потерь, серьёзно отличавшиеся от официальных данных. Но ведь потом именно его данные получали подтверждение.

Нам не показали ни одного документа, подтверждающего, что Бабицкий держал в руках оружие. Нам не предоставили никаких доказательств того факта, что он не имел права находиться в Грозном: ведь Грозный — территория России. Или уже нет? Наконец, историю с его беззаконным обменом превратили в такой фарс, что, кажется, сами власти исключают серьёзное отношение к ней со стороны хотя бы одного коллеги Бабицкого. Все узлы наружу, никто не озаботился даже слегка зачернить нитки. И ведь Бабицкий не самая мелкая сошка в журналистском сообществе. Это корреспондент радио «Свобода», влиятельнейшей международной организации, финансируемой Конгрессом США. За Бабицким — авторитет не только наших, но и всемирных правозащитных организаций. И если даже человек, о котором говорит сегодня весь мир, до сих пор не найден,— что будет с теми рядовыми журналистами, которые работают не в американской, а в российской прессе, да ещё и за пределами Москвы?

Read more...Collapse )
berlin
Лейпциг стоит Messe

На Лейпцигскую книжную ярмарку я попал благодаря «Вагриусу». Издательство представляло там мою книжку «Оправдание» и прихватило меня. От России наличествовали: Пётр Алешковский (любимый писатель немцев и фактический представитель ярмарки в РФ), Михаил Шишкин («Букер»-2000, «Взятие Измаила»), Владимир Сорокин (на сей раз давно популярный в Германии автор представлял издательство «Ad Marginem», вместе с главным маргиналом Александром Ивановым), Андрей Битов, Ирина Прохорова (создательница журнала и издательства «НЛО»), Елена Шубина («Вагриус»), Юрий Поляков («Литературная газета»), Полина Дашкова, Владимир Вишневский, Борис Кузьминский (редактор серии «Оригинал» в «Олма-пресс»), Андрей Немзер, Андрей Левкин и обширная делегация правительства Москвы с бестселлером Михаила Щербаченко «Законы Лужкова».

МОСКОВСКИЙ СТЕНД

На ярмарке он был одним из самых больших — и точно самый большой русский стенд за всё время существования Messe (это по-немецки ярмарка). Messe — главное, чем Лейпциг известен в мире, даром что тут есть собор, где служил и играл Бах, дом, где у друга-мецената жил Шиллер, вокзал — один из самых больших в Европе, и оперный театр — один из лучших в Германии.

Города я почти не видел: пару раз был в центре, остальное время торчал либо на ярмарке, либо в номере сказочно уютного отеля «Интерконтиненталь», где сижу и сейчас. Давно мне нигде так хорошо не работалось.

Я не буду здесь много рассказывать о русском стенде, поскольку об этом и так написано достаточно — в ежедневных газетах, корреспонденты которых здесь были, и в Интернете. Успех стенда определится количеством переводов, а что из русских книг купят для издания в Германии — мы ещё будем посмотреть. Во всяком случае, народ у наших стендов толпился беспрерывно. В отличие от многих издательств, все наши свободно продавали экспонаты — хотя и по европейским ценам: книжка стоила от 10 до 20 евро. Поскольку некоторые хорошие вещи в Москве не купишь, а для работы они нужны,— я раскошеливался. Немцы тоже. А фиг ли? Больше в Лейпциге тратиться не на что. Одежда дорога (в Москве можно всё то же купить дешевле), а еда… ну, сколько можно съесть?

КНИЖКИ

На фоне мировой книжной продукции особенно наглядны русские отклонения от этой нормы. У нас по-прежнему есть элитарная литература (художественная, но главным образом научная) — и откровенный трэш, написанный с единственной сверхзадачей: сделать для этого быдла как можно хуже! Литературы для среднего класса, как и самого среднего класса, все ещё нет. Акунин — не исключение: трэш, написанный с элитарными приколами (главным образом цитатного свойства), остаётся трэшем. Замечательные догадки и свежие концепции русской истории, которые есть и в «Азазели», и в «Тайном советнике»,— читательского внимания не привлекают: вероятно, самой тканью текста они не подкреплены.

Стенды немецких издательств заставлены добротными семейными романами, биографиями, хрониками, историческими и амурными историями. Все эти романы средним объёмом по 30-40 печатных листов (от 500 до 700 страниц) не блещут, может быть, художественными открытиями, но по крайней мере исполнены без отвращения к читателю. Некоторые даже с установкой на хорошую литературу.

Это называется мейнстримом — стержневым (или, если угодно, стрежневым) потоком словесности. Мейнстрим не означает усреднённости: в наше время ориентация на большинство — признак хорошего вкуса, а не наоборот. У маргиналов вкус чаще всего плохой. Не зря «Ad Marginern» издаёт прохановский «Гексоген» — впрочем, как замечали в разное время Томас Манн и Новелла Матвеева, «эстет и варвар вечно заодно».

Жанр биографии, страшно популярный во всём мире, не приживается у нас потому, что требует проникновения в психологию Другого. В нашем мире, где коммуникации нарушены, Другого нет. Наш человек, оставаясь в этом сугубо советским, тяготится людским обществом. «Ад — это другие». Долго рыться в чужих архивах, документах, комплексах — увольте.

Read more...Collapse )
berlin
Заповедник лжи

Неужели писатели, селясь в Переделкине, всерьёз полагали, что они бессмертны?

«Неприятель в Переделкине» так называлась публикация в нашей газете (25.09), где говорилось, что легендарный писательский посёлок превращается в заповедник для толстосумов. Но у поэта Дмитрия Быкова свой взгляд на этот счёт. Взгляд далеко не бесспорный, и мы готовы предоставить слово всем, кто захочет принять участие в дискуссии.


Колбаса и небеса

Сложилось так, что коренной вопрос при разговоре о состоянии отечественной культуры есть вопрос о собственности. Всё остальные — нужды читателя и зрителя, контроль за качеством фильмов и текстов, дискуссии о допустимом соотношении элитарного и массового — отложены за неактуальностью.

Собственно, так у нас во всём. Страна выглядит законсервированной в полутрупном состоянии (кто-то считает, что пациент скорее жив, кто-то — наоборот), и в центре общественного внимания оказываются вещи, о которых в доме такого тяжёлого больного говорить совершенно неприлично. Один из этих вопросов — статус деятеля искусств. Конкретно — его собственность.

Смотрите сами: кинематографисты только и спорят о том, как поделить Киноцентр и что делать с Домом ветеранов кино. Композиторы дерутся за заказы на гимн очередного ОАО и не знают, кого отправлять в дома творчества, на содержание которых тоже денег нет. Писатели озаботились судьбою Переделкина.

Вообще-то поднимать подобные вопросы во времена, когда у страны в очередной раз нет бюджета, давно нет программы развития, а у половины населения не всегда есть хлеб с картошкой, есть уже редкое шкурничество. Гибнет уникальный культурный заповедник, ахти. Нет, я вовсе не за то, чтобы гибли уникальные культурные заповедники. Не звери же мы, в конце концов, чтобы всё о выживании да о выживании, о хлебе да о хлебе… Есть колбаса, но есть и небеса. Так вот, я искренне полагаю, что на территории нашей многострадальной Родины существуют несколько уникальных культурных заповедников, которые претендуют на это звание с гораздо большим основанием. Плесень ползёт по владимирским и ярославским фрескам. На честном слове держатся Кижи… Да что ж я всё о божественном — детская классика не переиздаётся, учителя по полгода не могут копейку получить… Культура начинается с образования, а состояние его самое бедственное. В некотором смысле вся наша былая — чересчур гуманитарная, чересчур уютная для конформистов — империя была одним огромным и уникальным культурным заповедником. И худшее, что в нём было,— творческие союзы.

Министерство литгенералов

Я отлично понял бы создание своего рода профессиональных союзов, объединяющих художников. Они есть во всем мире. Но мы-то с вами отлично знаем, что вовсе не ради проведения конференций и вспомоществования немощным существовал Союз писателей. Это был такой, с позволения сказать, орган для руководства советской литературой с позиций учения, которое верно потому, что верно, и всё. Это был фискальный орган, призванный следить за инакомыслящими и шантажировать их судьбой близких. Это была организация, откуда выйти — почётно, а вступить — постыдно, хоть и приятно. Наконец, на совести этого Союза ажиотажное одобрение любых кровавых репрессий, самоубийство Добычина, смерть Пастернака, изгнание Солженицына и Чуковской, скандал с «Метрополем» — думаю, будучи положен на одну из чаш, этот набор с лихвой перевесит всю ту кучу малу мелких радостей, которые Союз доставлял своим членам.

Да, писателям выбивали квартиры,— но Сергей Михалков детально описал в своих рекордных по цинизму воспоминаниях, как это делалось и кто эти квартиры получал. Получали свои, идеологически родные, желательно с сусальным оттенком и постным привкусом. Кто ездил за границу — тоже оченно известно, все наши литературные генералы выпускали по несколько томов слёзных жалоб на то, как им было плохо на Западе. И кому давали дачи в Переделкине — мы тоже помним. Пастернак жил на улице Павленко, и на ней же, непереименованной, помещается его музей. Павленко, которого часть современников считала приличным человеком, наблюдал из шкафа в кабинете следователя допрос Мандельштама и потом, сказывают, уморительно изображал, как у отщепенца спадали брюки. Ремень-то отобрали. Умора.

И добро бы кто-нибудь стал эти дачи отбирать — в пользу подлого правительства или голодных детей! Добро бы их реквизировали вчистую, припомнив товарищам писателям их заслуги перед советской властью! Вы бывали в Переделкине, уважаемые защитники литераторских интересов? Вы можете подсчитать процент одарённых (пусть даже и сервильных) литераторов среди тех, кто жировал и жирует в этом посёлке? Все мы смаху назовём Чуковского, Катаева, подумав, вспомним Федина… Но сколько их, безымянных, заполнявших собою пятисотстраничный адресный фолиант Союза, ничем не отличались от бессмертного героя бессмертной «Иванькиады»?!

Read more...Collapse )
berlin




Дмитрий Быков на резентация книги Марлена Хуциева «Пушкин»
// Московская международная книжная выставка-ярмарка, ВДНХ, 7 сентября 2019 года


Read more...Collapse )
berlin
Отбивная Галина

Здоровенный амбал в чёрном кожане стоял, занимая собой половину комнаты, и мял в руках не кепку, как подумал, должно быть, каждый проницательный читатель, а мобильный телефон. На толстой морде обиженно голубели глазки.

— Я, блин, им звоню, звоню, никого. Приезжаю домой, там, блин, все на ушах, из шкафов половина на хрен повыброшена, всё на полу валяется. Галки нет, Витали нет, на кухне кастрюля с кашей — кастрюля кверх дном, каша по полу размазана, кровь везде…

— Много крови?— участливо спросила присевшая на журнальный столик миловидная брюнетка в джинсах и свитере.

— Да не,— удивлённо припомнил детина.— Так токо, каплями. Из кухни, потом в ванну, там весь пол мокрый, как если воду лили. Ну и в коридоре там по малости. А на площадке так нету, я б заметил.

— А почему вы, собственно, ко мне?— спросила женщина. Её, кстати, звали Арина Калинина, хотя на самом деле её звали иначе. Просто именем Калининой были подписаны сотни маленьких черных обложек с красными буковками,— книжки стали появляться на свет, когда преподаватель английского в техническом вузе Людмила Алексеевна Москаленко решила выживать как-нибудь по-другому. Дела пошли на лад, но за последнее время все чаще приходилось отбиваться от настойчивых просителей, потянувшихся к любимой писательнице с настоящими уголовными делами. Обычно ей удавалось всех отшивать, но этот посетитель имел слишком решительный вид.

— Почему ко мне?— повторила Калинина-Москаленко, в чьей голове совершалась лихорадочная работа: на что сослаться, чтобы всё-таки отделаться от гостя.— Почему не в милицию?

— Ага, в милицию,— кивнул кожаный.— Как же. Половина этой милиции у меня вот тута, и я все её расценки знаю,— он показал писательнице кулак.— А вторая половина сама дорого даст, чтобы я добровольно явился. Только не дождутся.

— А что, сами вас взять они не могут?— заинтересовалась Арина.

— Ленятся,— пожал плечами посетитель.— Или на рожон не хотят лезть. У меня ж тоже служба безопасности, все дела…

— Ну, и почему же ваша служба безопасности бесполезна в этом случае?

— А чем она может быть полезна? Они токо могут хавальники крошить. Если вы нам поможете, они, конечно, всех там сделают. Но найти они же не могут. Ими же командовать надо.

— И почему вы решили, что вам помогу именно я?— Москаленко закурила и прищурилась.

— А мне секретарша сказала,— просто ответил амбал.— Говорит, Калинина сейчас по преступности самая главная. Сечёт токо так.

«Хорошо ещё, что он это понял именно в таком смысле,— подумала Калинина.— Мог ведь решить, что я главная московская преступница. Стал бы бабу свою выбивать, и прощай, белый свет».

— Н-ну ладно,— наконец решилась писательница.— Давайте разбираться, хотя я вам с самого начала ничего не обещаю. Договорились?

— Да понятно,— пожал плечами посетитель.— Я тогда к Машковой пойду…

Машкову Калинина не любила.

Read more...Collapse )

Кто же преступник? Или его вообще не было? Сообщайте ваши ответы в редакцию по телефону 229-52-52 во вторник 5 декабря с 10 до 18 часов. Имена первых десяти отгадчиков будут опубликованы в следующем номере «ВК», а первые трое получат призы книги издательства «Центрполиграф».
berlin
Никола Зимний наносит ответный удар

Св. Патрик, св. Валентин, Хэллоуин… Неужели у нас нет своих праздников? «ВК» голосует за Николая-чудотворца.

Всё последнее время мы чего-нибудь празднуем. Взамен утраченных Дня шахтёра или Дня кораблестроителя широко, с помпой и клубными вечеринками отмечаются: Хэллоуин и День св.Патрика, Валентинов день и День благодарения… И всё бы хорошо, но неужели у нас не осталось ничего своего, чем мы могли бы разнообразить существование?

Осталось. Более того — и у крепостного крестьянства, которому жилось немногим лучше нашего, был свой родной праздник, наиболее им любимый,— Никола Зимний. Празднуется он шестого декабря по старому и девятнадцатого по новому стилю (в будущем столетии переедет на двадцатое).

«Зима за морозы, а мужик — за праздники!» — говаривал весёлый русский народ, поеживаясь с холоду и покряхтывая под игом крепостного права. Николин день был самым весёлым, незлобивым и пьяным праздником на Руси.

На Николу зимнего крестьянство скидывалось и варило всем селом пиво, которое надо было выпить непременно в этот день и непременно до последней капли, ничего на завтра не оставлял. Натурально, весёлые россияне сочиняли по этому поводу бесчисленные поговорки: «На Никольщину едут с подглядкой — после Никольщины валяются под лавкой… Коли на голове шапка не держится — Николу справлял!» — так ласково иронизировал народ над наиболее рьяными никольщиками. Прониколить (в частности, деньги) в те времена значило пропить. Не знаю, как относился к этому эвфемизму святой Никола, но звучит это в любом случае лучше, чем многочисленные современные синонимы этого процесса с приставкой «про».

К Николину дню старались также приурочивать свадьбы: отчасти потому, что лучшие дети, по старому русскому поверью, нарождаются к сентябрю, когда поспевает и плодоносит всё в живой природе, отчасти же потому, что холодными зимними ночами греться веселее вдвоём. Никола считался покровителем брачующихся. Автор этих строк с тем большей радостью описывает этот обычай, что сам справлял свадьбу на Николу-зимнего, хотя понятия об этом не имел. То немногое, что я помню, и то, что удалось реставрировать со слов жены, было очень хорошо.

Поскольку, невзирая на любые экономические трудности, русский народ продолжает пить и жениться, сеть предложение возобновить Николу Зимнего и сделать его одним из главных национальных праздников на Руси. Это лучше, чем просто день пива. Мы получим собственный праздник, во время которого с полным основанием сможем предаться радостям виночерпия и любви.

Никто не принижает достоинств св. Патрика и св. Валентина, а также св. Великого Октября, но если уж у нас есть традиция в самые холодные и короткие дни года оттянуться но полной программе, почему не устроить себе этот оазис среди русской зимы?

«Вечерний клуб» не первым до этого додумался. В России уже существует кантри-группа «Никола Зимний», продюсер которой Андрей Горбатов замыслил превратить праздник чуть ли не во всероссийский день братания с врагами. Он утверждает, что на Руси под Николу Зимнего прощали обиды и пили с врагом медовуху, брагу и пиво. «На Николу ворог другом обернётся»,— вторит Горбатову незлобивый русский народ. Гимн группы уже довольно известен: «Пусть будет снег, пусть будет зной, но вечно будет в этом доме литься пиво рекой!»

Господа! Довольно праздновать иноземные праздники — или давайте уж, по крайней мере, разбавлять их отечественными! Хватит сидеть по своим норам и считать, сколько дней и рублей осталось до зарплаты. Девятнадцатого декабря — все на улицы!

На Николу, учат нас историки, полагалось печь пироги с требухою, с птицею, с вязигою; сладкие булочки и маковники; прянички. А пиво допускалось любое, но ни в коем случае не ёрш — потому что разбавлять пиво водкой и вообще употреблять крепкое спиртное на Николу не положено. Зато (если у вас нет денег на свадьбу или по каким-либо причинам не хочется окольцовываться) весёлые забавы, основанные на различии полов, только приветствуются. Вообще, если уж восстанавливать русское и национальное, следовать традициям, воскрешать старину,— это надо делать весело, уделяя внимание прежде всего тому, что в наших предках было привлекательно. Воскресим неунывающий дух их, любовь к веселью вопреки всему, к солидарности и товариществу. Воскресим их бесшабашность. А мрачную агрессию, елейную официальность и квасной патриотизм оставим тем, кто делает гордое слово «русский» синонимом тупости, ограниченности и занудливой злобы.

Давайте, друзья, наниколимся. Отчего-то этот глагол так и просится на язык вместо постылого «назюзюкаемся» — может быть, потому, что святой Никола гораздо больше любит наш народ, чем небезызвестный Зю. Помощи от него, во всяком случае, больше.
berlin



Проект поэта Дмитрия Быкова и критика Михаила Эдельштейна «Поэзия»


Онлайн-курс Дмитрия Быкова и Михаила Эдельштейна

с рецензированием: 16.000 руб., c 27 октября по 24 декабря
БЕЗ рецензирования: 10.000 руб., c 29 сентября по 10 декабря
для подростков: 12.000 руб., c 27 октября по 24 декабря


Если вы живете в другом городе, городке или деревне, другой стране, работаете утром, днем и вечером, но все же хотите писать хорошие стихи — этот проект для вас. Писать стихи — самый простой способ обрести бессмертие, и мы вместе попробуем к этому приблизиться.

Мы задумали курс поэзии таким, чтобы он был полезен и поэтам, и прозаикам. Если вы захотите вернуться к прозе, вы вернетесь обогащенными новыми отношениями со словом. Наш курс — идеальная языковая гимнастика. Он пригодится всем тем, кто хочет нарастить языковую мускулатуру и научиться речевой дисциплине.

Как устроен этот проект?

Каждую неделю мы будем выкладывать видео-материалы по теории и практике написания стихов. Проект рассчитан на 8 недель.

Вместе с видео каждую неделю вы будете получать творческое задание. В финале мы попросим вас написать выпускные стихи.

По окончании вы получите сертификат в электронном виде об участии в проекте. А если повезет и мастер порекомендует ваши стихи, то мы опубликуем их в итоговом Альманахе Школы, который будет распространяться во всех книжных электронных магазинах.

Варианты обучения

1. Если вы выберете первый вариант «с рецензированием», тогда ваши творческие работы будут прочитаны и разобраны мастером-рецензентом. Вы получите то, чего так не хватает всем пишущим людям, — профессиональный отклик от рецензента, а также от своих коллег.

2. Второй вариант проекта: «без рецензий». Вы будете получать творческие задания, а читать и комментировать их будут такие же участники проекта, как и вы.

3. Мы решили собрать на этом курсе отдельную группу для подростков под руководством прекрасного поэта и педагога Олега Швеца. Внимание, группа всего одна, количество мест ограничено!

ПРОГРАММА КУРСА

1 неделя: Начинаем с самого главного. Признаемся в стихах в любви. Или в нелюбви, что, в общем-то, то же самое. Адресат по выбору — муж/жена, бойфренд/герлфренд или кто-то далекий, отсутствующий, недостижимый. Сама любовь тоже по выбору — счастливая/несчастная, взаимная/неразделенная и так далее до бесконечности. Смешанные варианты также приветствуются.

2 неделя: Сочиняем баллады. Обязательно наличие сюжета — чтобы, как в классической прозе, были завязка, кульминация и развязка. Желательны приключения, мистика, экзотика. Тайны, секреты, загадки (можно с разгадкой, можно без) — в высшей степени приветствуются. Если вы достаточно жестокосердны, чтобы выдумать трагический финал, — будет полное ура.

3 неделя: Сочиняем оды. Учимся воспевать президента или лидера оппозиции, директора на работе или декана в университете. Объясняем им, какие они замечательные, сравниваем со всеми олимпийскими богами, а также с Александром Македонскими, Цезарем и Наполеоном. Гипербол — как можно больше, метафор — по вкусу.

4 неделя: Сочиняем сатиры. Учимся высмеивать президента или лидера оппозиции, директора на работе или декана в университете. Объясняем им, какие они отвратительные, сравниваем с разными животными (орла и льва оставляем для оды, обезьяны, свиньи и ослы будут в самый раз) и прочими малоаппетитными субстанциями.

5 неделя: Учимся говорить с Богом. Или с богами. Это почти как про любовь — только адресат немного другой. Восхищаемся совершенством мира, возмущаемся несовершенством мира, воспеваем, негодуем, подлизываемся, бунтуем.

6 неделя: Сочиняем элегии. Грустим об ушедшей молодости, спрашиваем судьбу, за какие грехи она к нам так жестока, не получаем ответа, продолжаем спрашивать. Сравниваем себя с пожелтевшим опадающим листом (кому этого недостаточно — могут с целой осенней рощей). Сначала просто тоскуем и вздыхаем, в финале рекомендуется зарыдать.
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:51 pm GMT.