?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 9th, 2019 
berlin
Ода страху

Все спрашивают друг друга: как победить страх? Точно так же на Варшавской книжной ярмарке поляки у русских всё время интересовались: ну как, как нам победить национальные предрассудки?! Да никак. Зачем их побеждать? Предрассудок потому и называется так, что он — до рассудка, старше сознания и сильнее его. И бывает очень даже продуктивен. Гораздо интереснее жить с женщиной, относительно которой у тебя есть предрассудки. Типа что её место на кухне, ну и так далее. Вы будете спорить, вам будет интересно.

Это же касается и страха: победить его нельзя, как нельзя победить земное притяжение, инстинкт самосохранения, кровососущих насекомых, которые тоже ведь зачем-нибудь нужны… Но вот перевести его в иное качество — вполне реально, и тогда получается совершенно другая жизнь. Более осмысленная и прекрасная.

Объяснил мне это Фазиль Искандер, которого я вообще считаю самым умным человеком в России на данный момент и давно бы уже предложил его в президенты, если бы желал ему зла. У меня после теракта в московском метро начался панический страх спускаться под землю, и я позвонил Искандеру просто так, пользуясь личным знакомством. Что, мол, делать? А он в ответ посоветовал мне перечитать один его рассказ, основанный на истинном происшествии (как я понял, дело было с ним, но он рассказывал это как историю своего знакомого). Короче, герой зацепился однажды во время ныряния за скалу — он охотился под водой, и то ли ружье застряло, то ли тросик от стрелы. В конце концов он освободился и всплыл, но в состоянии полубессознательном. С тех пор он не мог купаться — сразу начиналась аритмия, задыхание, в глазах темнело… Но море он любил, а потому иногда выходил рыбачить на лодке. И вышел однажды на такую рыбалку с мальчиком, в апреле, ранним ещё утром, когда вода была совсем холодная. Какой-то пьяный лихач прошёл мимо них на моторке, их жалкую лодку перевернуло, и они с мальчиком оказались на большой глубине, в двух километрах от берега.

Герой не почувствовал никакого сердцебиения и задыхания. Он боялся за мальчика. До себя ему не было дела. Он массировал ноги мальчика в воде, помогая ему плыть. И они доплыли. Того лихача с моторки герой потом нашёл на базаре и избил до полусмерти. Но главное — сердце у него прошло, раз и навсегда, и от удушья он избавился, и стал нырять лучше прежнего. Этот рассказ заканчивался словами «Терпения и мужества, друзья!», а написан он был в переломном 1968 году и вошёл в повесть «Стоянка человека».

То есть, пояснил мне Искандер в своей спокойной восточной манере, если ты переводишь животный страх за себя в благородный страх за другого — он остаётся, конечно, с тобой, но уже не парализует тебя, а зовёт на подвиги. Это понятно?

Ну разумеется, сказал я. И убедился в его правоте, когда услыхал историю о девочке, спасшей свою младшую сестру во время трагедии в ясеневском аквапарке. За себя эта девочка просто не успела испугаться.

В Беслане люди боялись, но не за себя. Они боялись за детей, а потому были готовы на всё. И не колеблясь отдали бы себя в заложники. Ребёнок — это вообще очень сильное средство против страха. Пусть мне простят, что я называю ребёнка «средством». Вот Валерий Попов, тоже отличный писатель, назвал ребёнка усилителем и облагораживателем. Потому что ребёнок усиливает и облагораживает любые наши чувства. Вот мы хотим что-нибудь себе приобрести, и приобретение нас радует; но если мы дарим что-то ребёнку — радость наша сильней и вдохновенней в несколько тысяч раз. Страх за себя — подлый и липкий, а за ребёнка — страстный и благородный. Вообще любовь к детям и страх за них — это отличная национальная идея. Глядишь, и школы будут охранять как следует.

И ещё одна ссылка на любимого писателя. Я потому так часто ссылаюсь на них, что судьба дарила мне разговоры с ними, и все они были очень умные, и зачем проходить тот мучительный путь, который достался им? Ведь можно уже взять готовое и пользоваться, как в аптеке. Вот Окуджава мне как-то сказал, что у каждого низменного чувства есть возвышенный аналог. Есть животная ревность, а есть несчастная любовь. Страдания от ревности унизительны и ничему хорошему не научат, а от несчастной любви написаны пять шестых всей мировой любовной лирики. Можно плакать от того, что на тебе в очереди что-то закончилось, а можно — от несовершенства человеческой природы. Задача человека, если он хочет сохранить себя,— пояснил Окуджава, поднимая небольшую рюмочку,— заключается в том, чтобы унизительные страдания переводить в возвышающие и соответственно их переживать. Для этого существуют, например, стихи, облекающие некрасивую жизнь в благородную форму и дающие человеку возможность переживать её как трагедию, а не как кухонную склоку.

Поэтому и страх надо уметь пережить. Надо кого-нибудь любить, и этого достаточно. Бойтесь за него. За тех, кто рядом с вами. Просто в метро. Или за Родину. Я понимаю — она сейчас такая, что любить её трудно. Но можно же. Хотя бы воображаемую. Вот я сейчас пишу — и мне почти не страшно. То есть очень страшно, конечно. Но не за себя, а за те прекрасные мысли, которых так много в моей вместительной голове. Ведь не в меня прицелились, а в мои ценности. В то, что я люблю и верю. Неужели же я отдам это на поругание?!

Психологи называют этот приём «транзитом». Я думаю, что слово «литература» честнее и привычнее.
berlin
Вторая ступень

30 августа в 17:59 ОРТ и РТР слились в одной картинке на 2-й кнопке. Сегодня, в крайнем случае — завтра включится ТВЦ. Руководство практически всех каналов хочет уйти из Останкино и начать вещание более современными средствами.

Телебашня стоит. И демонтировать её, вопреки прогнозам скептиков, не придётся. Слава Богу! Все мы к ней слишком привыкли, без неё Москва — не Москва, отсутствие её в пейзаже стало бы для города (да и для страны) куда большим стрессом, чем отключение центральных каналов. Но наступившая стабильность — обещание возродить ТВ в полном объёме за неделю, восстановление самой башни, рапорты о неповреждённых аппаратных,— никого обманывать не должна. Все мы, так долго стенавшие «когда же конец?!», валящие всё на август,— должны бы, по идее, приготовиться к тому, что это ещё далеко не конец. Это только начало. Вторая после «Курска» ступень перед уходом в свободный полет. И сколько ещё будет этих ступеней — неведомо.

Страна расплачивается сегодня за пятнадцать лет вакханалии. Всё, что тут кое-как работало, плавало и стреляло, было рассчитано на империю — на имперский образ врага, имперские темпы и имперскую безгласность. Чудеса самопожертвования тут случались, чудеса техники — почти никогда. Был и героизм, но героизм этот, за счёт которого только и могли ездить наши поезда и плавать пароходы, осуществлялся отчасти благодаря всеобщему гипнозу, отчасти же — в силу общего страха. Разрушение страны бешеными темпами началось не благодаря пресловутому еврейскому заговору и не в силу каких-либо других причин, а единственно потому, что трамвай, пущенный под откос с непривычной для него скоростью и при этом без рельсов, развалится очень быстро. Он и так ещё сравнительно долго ехал…

Вся наша техника была рассчитана на Империю, на её надрыв, работу «через не могу», героизм из-под палки. Это, конечно, было не слишком надёжно, но по-своему величественно. Героическая гибель входила в набор ценностей нашего человека и воспринималась им почти как норма, как достойный венец невыносимого существования. Можно спорить о том, хороша или плоха была эта империя,— одно несомненно: она была стилистически цельной. Со всеми своими мерзостями и достижениями, с громоздкими и добротными вещами, которые брали масштабом. Самый большой самолёт — и самый большой радиоприёмник. Самая высокая смертность — и самая высокая башня.

Теперь страна переориентировалась на новую религию — религию всеобщего попустительства и расслабления, в лучших традициях молодёжной революции-68. Проблема в том, что западное общество с его добротными пуританскими и протестантскими традициями такую расслабуху выдержать могло. А Империя — не могла: она тут же развалилась. У неё был один путь: либо наращивать свою мощь, истребляя население и пугая весь мир,— либо распадаться. Переориентировать её не успели, да никто и не рвался. Теперь техника этой Империи начинает отказывать в массовом, обвальном порядке: сперва подводные лодки, которым больше не с кем воевать, потом телебашня, а потом… кто знает?

Я боюсь накаркать. Это может быть любой из предметов нашей национальной гордости. Метро, ледокол, баржа. Боже упаси. Всё, что здесь ещё работает, создано при советской власти — исключая, конечно, рыночную экономику, в которой все вопросы решаются лоббированием или пальбой. Так что она не в счёт. Всё, за счёт чего мы ещё живы,— наши дома, холодильники, малины,— всё, что у нас ещё есть своего, начинает распадаться. Телевизоры и магнитофоны у всех давно импортные, продукты в массе своей — тоже. Но всё, что не может быть заменено импортным продуктом, находится при последнем издыхании. Россия вступает в полосу техногенных катастроф — она похерила все имперское и не заменила его ничем новым. Нет ни новой идеологии (старая, великодержавная и гордая, трещит по швам), ни новой промышленности, ни новой науки. Есть только новые люди. И они со старой техникой несовместимы.

Я подчёркиваю: оказаться дурным пророком в этой ситуации очень страшно. Но если люди не послушались предупреждения, прозвучавшего в августе 1998 года, и продолжали плясать и выпивать в падающем самолёте,— встреча с реальностью будет для них весьма болезненна. Наши производственные мощности через три-пять лет износятся окончательно. А брать нас на полное иждивение никто не собирается.

Что делать? И можно ли ещё что-то сделать, спасая остатки былого величия?

Не знаю. Знаю только, что в сознании народа главный перелом произошёл. Народ перестал бояться и начал воспринимать происходящее как шоу. Именно так смотрели люди на пожар Останкинской телебашни, попивая пиво, грызя орешки и слушая «Эхо Москвы»: они отвыкли от изображения без звука.

В плане бытовом это, может быть, и гибельный подход. Но в плане эстетическом — весьма плодотворный, как всякий конец света.
berlin
Ори, ори, моя звезда!

Вновь настали тяжёлые времена для канала НТВ. Похоже, перестановки и уходы «Независимому телевидению» на роду написаны. После назначения на должность и.о. гендиректора канала Николая Сенкевича место заместителя так и осталось пустовать: пришедшего «сверху» Алексея Земского сотрудники приняли в штыки. Сами они тоже не спешат помогать и.о. От предложения «работать под Сенкевичем» уже отказались Леонид Парфёнов, Татьяна Миткова, Григорий Кричевский, Александр Вайнштейн. Кроме того, Парфёнов заявил, что покидает НТВ. Вместе с ним уходит и программа «Намедни». Мало того, в телевизионных кругах начинают циркулировать странные слухи о том, что канал вообще изменит формат. Якобы НТВ превратится в «телевидение без звёзд».

Как всегда в таких случаях, неясно — веление ли это времени или директива сверху. Иногда ведь, знаете, совпадает. Но и так уже ясно, что последнее телевидение, где умели растить звёзд, окончательно унижено появлением там г-на Сенкевича.

Показав весьма заметным в своей профессии людям, что их мнение ничего не стоит и что руководить звёздами у нас может любой никому не известный персонаж, начальство (хорошо, если только Газпром) наглядно сформулировало главный тезис: звёзды больше не нужны. Теперь равенство. Больше молодёжи, больше новых лиц, больше стилистически нейтральной информации… и меньше эксклюзива, меньше личности во всех сферах жизни! В правительстве их не осталось давно: ведь личность — это опасность, это потенциальная нелояльность! Стране не нужны даже искренние патриоты. Патриот должен быть такой, чтобы на него имелся компромат. Тогда он управляем. А личность может в известный момент взбунтоваться.

Чем будет «телевидение без звёзд» — наглядно иллюстрирует политика Первого канала и отчасти РТР. Евгений Ревенко — рейтинговый ведущий. Но звезда ли он? К сожалению, за хорошим мальчиком Ревенко никакая личность не просматривается. Слишком преданные интонации, слишком чистые глаза. Поначалу это было мило, но нельзя же вечно быть хорошим мальчиком… Ни «Стань звездой», ни клоны «Последнего героя» почему-то не подарили нам ни одного надолго запоминающегося персонажа. Екатерина Андреева очень хороша собой, но это всё, что можно о ней сказать. Владимир Познер выглядел личностью на канале ТВС, в программе Бермана и Жандарёва «Без протокола» — но отчего-то во «Временах» его личность притушена, пригашена и словно размазана.

Что происходит на российской эстраде — известно: ретируется один и тот же «звёздный» набор, кочующий из одного «Голубого огонька» в другой. Без слёз не взглянешь на все эти до боли родные лица: Киркоров-Леонтьев-Аллегрова-Лещенко-Винокур-Петросян-Басков… Сил никаких нет! Эта наша эстрада стоит сомкнутым строем, не пропуская к себе ни одного свежего имени — разве что Галкин протиснулся и тут же на глазах начал терять индивидуальность. Всё дело в том, что стать личностью без общественной позиции и даже без общественной борьбы — очень трудно. На моей памяти почти никому не удавалось. Но поскольку общественная позиция у нас сейчас одна, то и нужды в звёздах как будто нет…

Телевидение «объективной информации» — тоже маска. На самом деле это телевидение, строго отфильтровывающее для эфира только ту информацию, которая не нарушит общественного спокойствия. Ровная жизнь без всплесков. Иначе нарушается стабильность. Никто не скажет, что информационные программы Первого канала или ВГТРК не информативны. Просто они удручающе скучны, как программа «Время» в разгар блаженных семидесятых. В семидесятых, правда, была бурная культурная жизнь с привкусом подпольности. Сегодня её нет — или она ещё не успела сформироваться.

Всякий застой становится интересен не сразу. Должно пройти лет пять, чтобы нарос культурный слой, способный ему сопротивляться. Но по телевизору этот культурный слой не покажут. По нему будут показывать только счастливые, светлые, юные лица. За которыми копится, копится, копится весь тот гнилостный цинизм, который и выплеснулся на нашу страну при первом дуновении свободы.
berlin
Пустое место

Правые объединились. Объединение — вещь хорошая. Непонятно, правда, во что и во имя чего они слились.

Вечная проблема российской, да и всякой другой истории,— чрезвычайная, автоматическая какая-то лёгкость объединения сил зла и практически полная неспособность сил добра сойтись на чем-нибудь одном. Всё дело в том, что зло однообразно, а добро разнообразно. Зло чаще всего сводится к тому, чтобы кого-нибудь давить, используя для этой цели крайне простое идеологическое прикрытие. Добро гораздо богаче по формам и методам. Томас Манн писал в своё время, что тёмные времена, вроде гитлеровского правления, благотворны в моральном отношении: все знают, где верх, где низ, что хорошо, что — не очень… Советская власть была сущим подарком для либералов, поскольку либералы ходили все в белом и умудрялись при этом в большинстве своём не слишком бедствовать. Сегодняшние времена в моральном отношении не особенно благотворны, потому что где явное и недвусмысленное зло — не так уж понято. А потому силам добра не особенно удаётся выработать идеологическую платформу для единения, которое всё-таки уместно только в экстремальные исторические периоды, когда надо всем миром не допустить победы дьявола.

Лично для меня зло однозначно означает крайнюю степень беспринципности, то есть отсутствие принципов как таковых. Я гораздо доброжелательнее отношусь к коммунистам, имеющим какие-никакие внятно формулируемые принципы (иной вопрос, насколько они сами им следуют), чем, например, к «Единству», у которых ни закона, ни принципа, ни фильтра для членства нет по определению. Блок «Отечества» с «Единством» меня окончательно убедил в том, что зло сегодня сфокусировалось в центральной, самой как будто мирной части спектра. Этот центр стал тоталитарнее и отвязаннее любых маргиналов: две партии власти (они имеют право так называться, ибо обе создавались для захвата власти) слились в одну, начисто лишённую моральных ограничений. Пока Путин силён, они с ним. Ослабнет — будут против. Чтобы противостоять этому злу, этой тотальной беспринципности и готовности на всё, этой компрометации самого понятия политической партии, надо по идее объединяться левым и правым, то есть маргиналам всех мастей. Но либералы наши, по природе большие чистоплюи, к этому совершенно не готовы.

А что может дать сегодня объединение одних правых — я, честно говоря, не очень-то понимаю. Больше десяти процентов у них в Думе при самом благоприятном раскладе не будет никогда. Явлинский к ним не хочет, но он никому уже и не нужен, поскольку остался в прошлом вместе с ельцинской эпохой и вдобавок очень любит пиариться на чужих костях. Никакого пересмотра собственных принципов или взглядов, никакого покаяния в собственных ошибках (кроме как организационных) на беспрецедентно длинном съезде правых так и не последовало. Собрались милые, ностальгически приятные, безобидные люди. Особенно приятно, что безобидные. Не вызывают никакой тревоги, не производят впечатления угрозы — в отличие от большинства отечественных политических организаций… Но и только: этим приятность ограничивается.

Между тем борьба сегодня идёт отнюдь не между архаистами и новаторами, западниками и славянофилами: эта конфигурация своё отжила и осталась в XX веке. Её нет больше: крайности скомпрометировали целое, фанатизм почвенников и западников дошёл до крайности, Россия не выдержит ни всеобщей иерархической кондовости, ни скучной и горизонтальной либерализации всего. Борьба идёт по совершенно другому фронту: есть люди, которые во что-то верят, и люди, которые не верят ни во что. Одни готовы жертвовать за свои убеждения хоть чем-то (некоторые даже деньгами, о жизни речи нет),— другие стремительно перебегают на сторону победителя, не особенно заботясь о своих сторонниках. Так называемые «центристы» — никакие не центристы, поскольку находиться хотят не в центре, а в некоем месте под солнцем,— и соответственно вслед за солнцем путешествуют. Если бы Путину действительно хотели противопоставить что-то реальное (а не только финансовые интересы г-на Гусинского или личную антипатию г-жи Новодворской), то по идее объединяться следовало бы, как в годы застоя: все, кто ненавидит диктатуру и бюрократию,— против всех, кто больше всего на свете любит чёрную икру. Тогда наша политическая конфигурация приобрела бы более-менее адекватный вид. Но кто в наше время готов всерьёз жертвовать собой за идеи либерализма?

В замечательном журнале Марии Розановой «Синтаксис» (Париж) ещё в 1992 году появилась статья некоего А.Клёнова (псевдоним) «Почему в России не будет гражданской войны?». Там черным по белому утверждалось: потому и не будет, что идеалы либерализма насаждались во все времена и во всех странах пассионарными личностями, а вовсе не рыночниками. Рынок — не цель либерализма, а лишь одна, и не главная, из его составляющих. Либерал обязан быть пассионарен, как и всякий истинный христианин: ради сытости свободу не насаждают. Другие у неё цели, идеологические. У Чубайса, как ни парадоксально, я ещё готов признать наличие таких целей. А вот у Гайдара — не вполне готов, и уж совсем не готов обнаружить их у Немцова или Хакамады. Их установки — именно на процветание, на стильную молодёжь, на продвинутое пиво «Клинское», на тусовку, на горизонталь, на сытость и полное отсутствие беспокойства.

То есть встань во главе правых хоть сколько-нибудь новая или спорная фигура, вопросов не возникало бы. Но Немцов — как раз классический случай пустого места, да ещё и с некоторой тенденцией беспрерывно заполнять собственную пустоту эскападами, хэппенингами, играми и сомнительными шуточками. Он мобилен, начитан, он даже добр, наверное. Но нет в нем главного: внутреннего содержания, священного пламени, стержня.

Все мы в девяностые повторяли: без покаяния Россия вперёд не двинется. Она и не двинулась, поскольку не покаялась: были великие жертвы, да, но ведь и время было великое! Сейчас от правых для начала тоже требовалось какое-никакое покаяние: ну признайтесь вы хоть в чём-то! Не в том, что разворовали страну (её при вашем попустительстве разворовывали другие), но хоть в том, что оказались не готовы к сколько-нибудь упорной борьбе, что оппозиция у вас никакая, что абсолютно тоталитарно давили всех несогласных — не ссылали, конечно, и то спасибо, но есть масса других способов удушения, включая финансовые. Сколько гнили, сколько пены удерживалось на поверхности на протяжении девяностых! Какие мелкие и пошлые люди олицетворяли собой нашу политику и культуру! И ведь всё это был либерализм. Понятый как отсутствие всяких ограничителей и приведший-таки к тому, что страна, оголтело ненавидевшая коммунистов в конце восьмидесятых, к середине девяностых снова их чуть не выбрала. Вы скажете, это закономерно? Вот уж дудки.

Так что не верю я ни в обновление правых, ни в их нового лидера, ни в способность России на пороге нового (не неизбежного, но возможного) сползания в застой хоть что-то сделать, чтобы его приостановить. Пассионарии, конечно, невыносимые люди (я потому и разлюбил Новодворскую, что она слишком компрометирует понятие о революционере: революционер не бывает героем светской хроники). Но уж лучше они, чем мягкие, удобные и весёлые политики, любящие молодёжь, акции и инсталляции, друг друга и себя.
berlin
Сова на связь не выйдет

В пятницу, 25 августа сего года, ведущему народной программы «Весточки» Алексею Ромашкину позвонил одноклассник Марков. Они до сих пор жили в одном дворе, при встрече кивали друг другу, но давно уже не общались.

— Слушай,— сказал Марков.— У меня к тебе дурацкая просьба. В воскресенье у тестя день рожденья, я тут кое-что придумал…

— Ну, а я тут при чём?— невежливо удивился Ромашкин.

— Короче… дело к ночи,— когда Марков не мог сразу придумать, что сказать, он сыпал глупыми поговорками.— Ты можешь в воскресенье прямо в эфире сказать всего одну фразу?

— Я много фраз в эфире говорю. Но заказных поздравлений мы не берём, это ты куда-нибудь на радио звони.

— У меня тесть — ваш фанат, каждое воскресенье — умри всё живое — «Весточки» смотрит. Ты можешь в этот раз в эфире сказать «Как сказал один мудрый человек, что сову об пенёк, что пеньком сову»? Он писать кипятком будет от счастья. Это его любимая поговорка. Только в самом начале, минуты через две-три после начала, а то ещё заснёт среди программы, с ним это бывает.

Ромашкину это было сказать совсем нетрудно, тем более, что и фраза вписывалась в его намётки предполагаемой программы. Прямо от неё можно было перейти к сюжету о детях в скаутском лагере, зажаривших ворону из живого уголка. Для порядку Ромашкин немножко повыламывался.

— Не знаю, у нас ведь жёсткий сценарий. И потом, мы очень зависим от зрительских звонков,— ни он сам, ни Марков не заметили противоречия в этих отговорках.

— Ну слушай, Лёх, ну сделай раз в жизни. В долгу буду… как в шелку. Давай в понедельник «Москвича» твоего посмотрю, если хочешь. Только если сам не сможешь, там заболеешь или что, пусть кто другой непременно скажет.

Пожилой «Москвич» у Ромашкина заглох ещё месяц назад и теперь понуро стоял во дворе, а Марков был автослесарь.

Ромашкин замялся. Он совсем было хотел согласиться, но этот поворот его смутил, хотя исправная машина нужна была позарез. Просто Ромашкин был чрезвычайно щепетилен, и схема «ты мне, я тебе» за годы несоветской власти так и не вписалась в его представления о порядочности. Он ещё немного помучился, согласился и повесил трубку с неясным чувством, что сделал что-то нехорошее. Немного подумав, правда, он решил, что перемудрил и нет ничего плохого в том, чтобы порадовать старика и заодно починить безнадёжную машину.

В субботу с утра ему позвонил коллега Коровкин. В «Весточках» было трое ведущих: мягкий джентльмен Ромашкин, брутальный хмырь Коровкин и хрупкая блондинка Гвоздилина. Злые языки, а на телевидении других не бывает, поговаривали, что в программу ведущих отбирают по глупости звучания фамилии.

— Тебе из ментовки не звонили?— хрипло поинтересовался Коровкин.

— В смысле?

— Да мне сейчас звонил какой-то, не знаю, следователь не следователь, оперативник не оперативник, я в них не разбираюсь,— с похмелья Коровкин вообще слабо разбирался в жизни, а утром в субботу у него почти всегда было похмелье, поскольку в пятницу он поздно вечером вёл свою программу и всю ночь после неё расслаблялся в буфете.— Чушь какую-то спрашивал, не было ли у вас заказов на частную рекламу, не просили сказать что-то в эфире,— я, короче, ни хрена не понял.

Ромашкин испытал неприятное ощущение: как будто он плывёт по реке, а в воде его хватает холодная рука и голос спрашивает, как в анекдоте, плюс два или минус два.

— Минус два,— почти вслух сказал Ромашкин, давая себе страшную клятву всегда слушаться внутреннего голоса и не соглашаться на предложения, если они вызывают хотя бы минимальные сомнения. Он быстро отделался от Коровкина и стал перекапывать телефонные книжки, чтобы позвонить Маркову и наотрез отказаться. Номер не находился: Алексей не звонил Маркову с восьмого класса. Он стал искать в книжке хоть какого-нибудь одноклассника, но телефон грозно зазвонил.

— Здравствуйте,— произнёс тихий мужской голос,— я следователь Чугуев из МУРа.

Read more...Collapse )

Сообщайте ваши ответы в редакцию по телефону 229-52-52 во вторник 12 сентября с 10 до 18 часов. Имена первых десяти отгадчиков будут опубликованы в следующем номере «ВК», а первые трое получат наши призы книги и видеокассеты.

berlin
Битва

Не всегда он говорил правду, но всегда говорил уверенно, что лучше — яркий манипулятор или безликий транслятор?

Как к Киселёву ни относись — он человек-эпоха. Иной вопрос, какая эпоха — но хороших эпох не бывает, пора бы и привыкнуть… 2002 год стал для него переломным во многих отношениях: ему исполняется 45; его телекомпания явно вступает в новую эру существования — вне зависимости от того, выиграет он конкурс за родную шестую кнопку или нет.

Заслуги Киселёва бесспорны: во многом именно он создал то телевидение, которое мы сегодня называем образцовым. Именно с его именем связаны лучшие проекты как в нашей телевизионной аналитике, так и в индустрии развлечений. Киселёв — идеальный аналитик ельцинских времён; другое дело, что сегодня аналитику требуются иные качества. Что пользоваться он должен уже не связями и не сливом, что руководствоваться ему надо личным вкусом или здравым смыслом, но никак не пожеланиями хозяина… но вопрос о том, что лучше — один государственный хозяин или много самостоятельных хозяйчиков, готовых друг друга загрызть,— человечеством так до сих пор и не решён.

Профессиональная и семейная жизнь Евгения Алексеевича сложилась с самого начала довольно удачно. В 18 лет он женился — на своей однокласснице Марии Шаховой, дочери главного редактора Иновещания на США и Канаду. В конторе тестя он и работал, оставив преподавание в Высшей школе КГБ (согласно биографической справке — специалист по фарси). В 1987 году Киселёв пришёл на ЦТ. Был редактором дежурной смены в международном отделе программы «Время», ведущим «Утра» (ОРТ). Но по-настоящему заявил о себе только в 90-м, когда читал и интерпретировал новости ТСН.

Первый состав ТСН, болезненно реагировавший на горбачёвские попытки удержать СССР от распада, разогнали, и все они пришли на ВГТРК. В команде Олега Добродеева Евгений Киселёв и совершил головокружительную карьеру, в итоге заняв его место — гендиректора НТВ, а затем став председателем совета директоров.

Заняв руководящую должность, Евгений Алексеевич не оставил творческой деятельности. Это было время, когда он ЕЩЁ не потерял профессионального чутья (запустил в эфир успешных «Героя дня», «Глас народа», снял ряд документальных телефильмов — лучшим из них стал востоковедческий «Афганский излом»),— но УЖЕ претендовал на большее, близко сдружившись с одним из акционеров. Однако главным оружием его политического влияния и самовыражения-нарциссизма оставались и остаются «Итоги». Не всегда он говорил правду, но всегда говорил уверенно. Это подкупало зрителей, убивало врагов и удовлетворяло требования «заказчиков».

И самое поразительное, что — как почти всякий опытный аналитик — он гипнотизировал прежде всего себя. К апрелю 1999 года Киселёв… уже верил тому, что говорил! То есть в самом деле считал себя лидером самого независимого и правдивого телевидения! Секта делала своё дело: враги стали рисоваться Киселёву в непроглядно чёрном цвете, сторонники — в ослепительно белом. Гибкий телевизионный политик, возвысившийся во многом благодаря связям и источникам в Кремле, не мысливший информации без кремлёвских сливов и утечек, один из кузнецов ельцинской победы 1996 года и раскрутчик «писательского скандала» (весь скандал вырос из того, что Гусинский не простил Чубайсу и Коху аукциона по «Связьинвесту») — в самом деле считал себя и своих коллег рыцарями истины и независимости!

Всё это смешно было слушать тем, кто знал реальное положение дел на НТВ, кто понимал истинные масштабы власти Киселёва и его откровенно диктаторский стиль, кто знал о методах Владимира Гусинского, обожавшего «мочить оппонента» самыми жёсткими методами: как же-с, свобода слова! Но огромное количество деклассированной интеллигенции, искренне верившей в то, что «демократия» и «свобода слова» не стали ещё разменными монетами, козырями в нечистой игре,— пытались компенсировать крах своих иллюзий оголтелой борьбой за НТВ. Им, воспитанным либеральной пропагандой конца восьмидесятых — начала девяностых, невозможно было представить, что «свободная пресса» может быть купленной, что борьба за истину давно подменена борьбой за власть и влияние, что ни о какой демократии в медиа-империи Гусинского речи нет… Любая критика в адрес НТВ стала восприниматься как травля, упрекнуть в чём-либо Киселёва — значило солидаризироваться с властью. Началась трагедия канала, его агония, на которую невозможно было смотреть без содрогания — но, кажется, Киселёва происходящее вполне устраивало. Сценарий был написан заранее: победа или самоуничтожение.

Read more...Collapse )
berlin
Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова


когда
во сколько
город что
где
цена
10 сентября
вторник
19:30
Москва «Если бы Шукшин не умер...»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.350 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
14 сентября
суббота
19:00
Москва мастер-класс Дмитрия Быкова: «Как написать рассказ не хуже Льва Толстого»

Государственный музей Л.Н.Толстого — ул. Пречистенка, д. 11/8
вход бесплатный по регистрации
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Про Гарри Поттера» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
1.750 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
dmitry-bykov.eu
17 сентября
вторник
19:00
Hamburg Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Rudolf Steiner Haus — Mittelweg 11-12, 20148 Hamburg
35€
19 сентября
четверг
19:30
Praha Дмитрий Быков: Творческий вечер

Kino Dlabačov — Bělohorská 24, 169 01 Praha
750–1.150 Kč
20 сентября
пятница
19:00
Berlin Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
35€
21 сентября
суббота
16:30
Berlin «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Art-Cafe AVIATOR — Lindower Str. 18, 13347 Berlin
25€
22 сентября
воскресенье
19:30
Essen Творческий вечер

BürgerTreff Ruhrhalbinsel e.V. — Nockwinkel 64, 45277 Essen
35€
25 сентября
среда
19:30
München Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Gasteig, Black Box — Rosenheimer Str.5, 81667 München
32€
26 сентября
четверг
17:00
München «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Einstein Kultur — Einsteinstr. 42, 81675 München
16 & 27€
28 сентября
суббота
18:00
Stuttgart Творческий вечер

Bürgerhaus Rot — Auricher Straße 34, 70437 Stuttgart
35€
30 сентября
понедельник
19:30
Zürich Дмитрий Быков: Творческий вечер

Volkshaus Zürich, Weisser Saal — Stauffacherstrasse 60, 8004 Zürich
35-55 CHF
2 октября
среда
19:00
Wien Дмитрий Быков (лекция): «Роман «Мастер и Маргарита» — русский Фауст»

Altes Rathaus, Festsaal, 2.Stock — Wipplingerstraße 8, 1010 Wien
29-49€
3 октября
четверг, 19:00
London Дмитрий Быков: «На самом деле мне нравилась только ты» (главные стихи)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
4 октября
пятница, 19:30
London Людмила Улицкая и Дмитрий Быков «О теле души» (public talk)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
10 октября
четверг, 19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых (14+))
Концертный зал Правительства Москвы — ул. Новый Арбат, д.36/9
от 800 руб. до 3.500 руб.
14 октября
понедельник, 19:30
Москва Юлий Ким + Дмитрий Быков «В октябре багрянолистом» (концерт с разговорами)
лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 3 октября 2.300 руб., с 4 октября 2.500 руб.
16 октября
среда, 19:30
Санкт-Петербург Дмитрий Быков «Алиса в стране взрослых и детей» (10+)
Дом еврейской культуры ЕСОД — ул. Большая Разночинная, д.25А
от 1.000 руб. до 2.800 руб.
18 октября
пятница, 19:00
Москва «Литература про меня»: Инна Чурикова + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
22 октября
вторник, 20:30
Kraków 11. Festiwal Conrada: Spotkanie z Dmitrijem Bykowem
Pałac Czeczotka — Świętej Anny 2
??
23 ноября
воскресенье, ??:??
Екатеринбург фестиваль «Слова и музыка свободы – СМС»
Ельцин-Центр — ул. Бориса Ельцина, д.3
от 1.000 руб. до 2.500 руб.
7 декабря
суббота, 19:00
Москва «Тайна Ларисы Огудаловой. Первая героиня Серебряного века»
киноклуб-музей «Эльдар» — Ленинский пр., д.105
от 500 руб. до 1.500 руб.
berlin
Новинский бульвар: карнавал протеста

Американское посольство в Москве фактически свернуло свою деятельность. Визы не выдаются, переговоры срываются, длинный хвост, ставший привычным атрибутом Садового кольца, не изгибается вдоль жёлтого здания. Да и здание давно пёстрое.

Добились? «Дубина народной войны» поднялась со всеми своими грозными и величественными яйцами и гвоздила американцев…

Что же происходило у посольства США в эти дни? Помимо традиционных маргиналов, державших дневную вахту (старухи, пенсионеры, городские сумасшедшие, непризнанные волосатые барды и т.п.), там было и много молодёжи. Свежая газета «Завтра» успела восхититься энтузиазмом студенчества, которое якобы горячо заинтересовалось политикой. Аналогичный восторг выразила «Комсомольская правда», корреспондентка которой даже поорала в мегафон: «Америка — параша, победа будет наша!». Ей было очень приятно.

На самом же деле приятного были мало. Да и настоящего патриотизма-интернационализма немного. Во-первых, преобладала не студенческая, а школьная молодёжь, у которой как раз случились каникулы. Во-вторых, была, на беду Америке, отличная погода, и людям немолодым хотелось погулять, а молодым поорать. Большинство молодёжи у посольства абсолютно не думала ни о каких сербах. Она приходила побеситься и безнаказанно пошвыряться пивными бутылками. Это любит всякая молодёжь, а когда разрешают — особенно. Власти ей это недвусмысленно разрешили. На наших глазах милиционеры сделали замечание всего одному фанату «Спартака», который дошвырнул яйцо до третьего этажа. Замечанием всё и ограничилось.

Вы спросите, откуда у них чернильницы и яйца? Как утверждают осведомлённые источники, и флаги, и транспаранты, и яйца, и чернильницы подвозили молодые комсомольцы (их в столице хватает) и пожилые активисты КПРФ. К акции готовились основательно. Транспаранты были написаны аккуратно, флажки вышиты усердно. Распространители газеты «Чёрная сотня» вели себя тихо, иногда только выкрикивая: «Сталин, Берия, комсомол!»

Само здание посольства нещадно изляпано пятнами синими, красными, жёлтыми. Платье Моники, а не дом. Любуясь пятнами, парнишка в бейсболке сетует: «Эх, одно не продумали, ларьки с пивом забыли поставить. Далеко бегать!» В толпе действительно почти у каждого бутылка «Балтики». «Янки, гоу хоум!» кричит кто-то. Толпа с рёвом подхватывает. Всем весело, всех пьянит весна, пиво и иллюзия борьбы. Не хватает только массовика-затейника. На эту роль вполне сгодился бы Жириновский, но его нет, как нет и ни одного сколько-нибудь известного человека. Преимущественно детвора и коммунистические бабушки. Бабка в узорном платке кричит в сторону ОМОНа: «Продали Россию! Жидовье! В своих стрелять будете!» «Оставьте их в покое,— возражает кто-то из толпы,— они подневольные…» Чем-то родным веет от плакатика с четверостишием Лермонтова: «Сыны снегов, сыны славян, зачем вы мужеством упали…» Приятно, что Лермонтова кто-то знает. Правда, плакатик держит достаточно пожилая женщина. Молодёжи не до Лермонтовых. И не до Югославии. «Слушай, Свет!— говорит девушка, симпатичная блондинка с макияжем, на который потрачено явно не менее часа,— давай Серёжке позвоним, у меня мобильный с собой. Пусть ребят привезёт. Пива попьём». Эх, бедолага, как же достали её ночные тусовки, если попить пивка у американского посольства под негодующие вопли для неё, развлечение.

Для неё нет вопроса, почему, когда бомбили Ирак, у посольства стояло два человека. Просто были не каникулы, а сессия, да и погода минусовая. А тут — весна! День чудесный! И никто не запрещает патриотически кидать яйца.
berlin
Как мы были врагами народа

15 мая, в день несостоявшегося импичмента, два наших корреспондента пошли на митинги, кипевшие перед Госдумой.

Митингов было два, и разделяли их три уличные перегородки и человек двадцать в милицейском. Остальные милицейские для убедительности маршировали вокруг, перестраивались и угрюмо бурчали что-то в рации.

Демократический митинг за перегородкой справа собрал никак не более двухсот человек. Преобладала интеллигенция старше сорока. Случался и бородатый молодняк — архивны юноши, заводившие споры о евразийстве. Плакаты были не то чтобы проельцинские, но недвусмысленно антикоммунистические. Женщина лет шестидесяти, узнавшая ваших корреспондентов в лицо, спрашивала, почему демократы так плохо организовали митинг: пришло мало народу.

— Но пришли же!

— А тех сколько?!

«Тех», за перегородкой слева, было больше.

Они дружно скандировали «По-бе-да!». Молодой человек предложил нам приобрести за четыре рубля брошюру «Евреи и Россия». Внимание привлекла женщина с портретом Примакова и плакатом: «Он приволакивает ноги не как при радикулите! Его отравили!» Рядом мужик явно неветеранского возраста, но густо увешанный медалями (вероятно, за трудовую доблесть), держал плакат: «Сбор денег на похищение Ельцина чеченцами». Ниже указывался номер корсчёта. На наших глазах никто не подал. Другой мужик торговал кассетами с песнями Юрия Гуляева и своими,— свои, судя по названиям, варьировали тему «Любо, братцы, жид!». В толпе густо, наваристо пахло бомжом. Несколько старцев ходили вдоль по очереди, агитируя молодых примкнуть к ним и рассказывая что-то о геноциде русского народа. Молодёжь сдержанно улыбалась.

Митингующие от коммунистов тоже узнали ваших корреспондентов — правда, не по фамилии, а по национальности. Быкову повезло родиться полуевреем, а Кицмаришвили — грузинкой. И если нос Кицмаришвили ещё можно было с натяжкой принять за иконописный, то нос Быкова никаких сомнений не оставлял.

Оборванная, но толстая и румяная женщина лет сорока прыгала на месте, грозила кулаком и кричала:

— Жиды! Жиды поганые! Разгоните жидов!— и, заметив ваших корреспондентов, взвизгнула : «Вон жидяра пошёл!»

Крик этот мгновенно организовал толпу.

— Где? Где жидяра?!

— Провокаторы!

— Не трогайте их, их подослали!

Поспешно подскочивший мужик с ленинской бородкой и сталинскими оспинами тыкал в ваших корреспондентов тростью:

— Здесь моя страна! Моссад тебя прислал!

— Это вы на женщину напали? Немедленно вон отсюда!

Соседствующий патриот визжал:

— Что вы смотрите? Не смейте смотреть! Я фашистов так видел, как тебя!

— Я тоже видел,— сказал Быков.— Сейчас, например.

— Ты отсюда выйди, и я тебе покажу!

— Бей их! Бей наймитов! Везде пролезли!

— Не бейте их, это нас нарочно провоцируют!

Ваши корреспонденты так и не успели понять, кого и чем они провоцируют. Вокруг них уже варилась довольно плотная людская каша. Практически весь коммунистический митинг в мгновение ока стянулся к двум жертвам собственной любознательности. В нас тыкали палками и с нарастающей наглостью пихали кулаками. Адекватно отвечать на тычки и выкрики стариков и женщин довольно затруднительно — если, конечно, ты не коммунист. Старик в камуфляжной форме, очень пухлый и весь увешанный советскими значками, среди которых приютилась даже октябрятская звёздочка, ощутительно пихал Быкова кулачками и напирал пузом, вытесняя с коммунистической территории. Быков защищался пузом же и продолжал что-то объяснять про свою страну. Справедливости ради заметим, что как следует побить ваших корреспондентов всё же не давали: опасались, что их растерзают (а к тому шло), митинг могут разогнать; и патриотам не удастся поддержать своих любимцев. Нас, однако, уже поколачивали древком от плаката, на котором изображалось слово «импичмент» в виде ремня над маленьким Ельциным с голой попкой. Попка состояла их щекастых лиц Гайдара и Лужкова. Если бы у ваших корреспондентов не было в тот момент своих проблем, они непременно посочувствовали бы человеку, чья задница состоит из таких непримиримых половинок.

В этот момент подошли два милиционера и, сопровождаемые улюлюканьем толпы, вывели ваших корреспондентов на пятачок между митингующими.

— Позвольте,— сказала Кицмаришвили,— мы бы ещё побыли…

— Здесь постойте,— сказал милиционер, и глаза его, как в советских детективах, потеплели.

— А возбудить дело насчёт разжигания межнациональной розни никак нельзя?— поинтересовался Быков больше для проформы.

— Это к их вождю, который там заседает,— сказал милиционер, всё более теплее глазами.

— Но вы же сами слышали — мы только что были обозваны жидами. Меня-то хоть есть за что, а лицо кавказской национальности почему страдает?

— Знаете, чего мы тут от них наслушиваемся каждую весну, как потеплеет, и они выползают?— вздохнул милиционер.

Шутки шутками, но нас интересует другое. Конечно, из своего несостоявшегося избиения и десятка старческих выкриков в свой адрес ваши корреспонденты не склонны раздувать дело. Но если Новодворскую в 1996 году судили по статье о разжигании национальной розни только за то, что она процитировала Достоевского да заметила, что советские люди по-рабски терпели Сталина,— что прикажете делать с людьми, которые готовы устраивать погромы среди Москвы? Что делать с этой дикой энергетикой ненависти, ищущей выхода и уже не боящейся запрета?

Неужели кому-то до сих пор не ясно, что коммунистом в наше время является тот, кто из всех возможных вариантов убеждений или действий выбирает максимально отвратительный? Коммунистом называется тот, кто плюёт вам в лицо, а когда вы пытаетесь в ответ дать в морду, кричит: «Караул! Ветерана убивают!». Коммунистом называется тот, кто манипулирует священными для нации понятиями и разжигает вражду поколений. Коммунистом называется такой любитель русского языка, который в трёхстрочном плакате делает пять ошибок. Коммунистом называется любой, кто ударит первым, а получая по фейсу, трусливо визжит, что в стране нет демократии.

Неужели неясно, что с коммунистами нельзя бороться демократическими методами? Против них есть два приёма: первый — отдать им страну, а второй-ликвидировать как класс с последующей дезинфекцией помещения. Первый уже пробовали.
berlin
Чёрная дыра

Репортаж корреспондентов «ВК» из военного госпиталя Ростова-на-Дону.

О войне в мирном городе Ростове-На-Дону напоминают непрерывные милицейские проверки, усиленные патрули перед зданием штаба Северо-Кавказского военного округа, заполненные ранеными палаты окружного госпиталя и вагоны.

«Двухсотые»

Вагоны стоят на заржавленных путях — на самой окраине Ростова — за длинным бетонным забором, поверх которого тянется колючая проволока. Проще всего подобраться к ним через жёлтые облупленные ворота с красными звёздами и угрожающей надписью «Стой! Стреляют!». Эти ворота никогда не открываются, и вагоны никуда отсюда не уедут, потому что здесь последнее пристанище — дальше ехать некуда.

Это так называемая ПАЛ-2, патологоанатомическая лаборатория при Ростовском окружном госпитале. А в вагонах-холодильниках лежат останки неопознанных солдат и офицеров, убитых на чеченской войне. Свозят их сюда еженедельно, хотя упорно в этом не признаются: в нынешней войне неопознанных якобы нет. Усатый усталый подполковник, ответственный за «хозяйство», на наш прямой вопрос, замявшись, ответил странно:

— Не знаю. Не имею права говорить… Вот что, ребята, шли бы вы в штаб округа — вам там всё скажут, а я — не могу.

Впрочем, чтобы узнать правду, говорить лучше не с начальниками — с медсёстрами, госпитальной обслугой, с женщинами на хоздворе и с ранеными…

Главная задача медиков в форме — не подпустить журналистов ни к вагонам, ни к раненым. Посещение патологоанатомической лаборатории — только с разрешения начальника штаба округа и в сопровождении офицеров оттуда. Посещение госпиталя — только с ведома пресс-центра СКВО (так, в индейском духе, называется Северо-Кавказский военный округ). Разрешения эти выдаются с крайней неохотой. Видит Бог, мы честно хотели попасть в госпиталь как положено — через проходную. Но там наше продвижение и завершилось, вызвав форменную панику среди медиков в форме. Уж как мы ни объясняли, что хотим сделать обычный репортаж, что нам позарез нужно пообщаться с ранеными, поговорить с врачами, но дежурный по госпиталю полковник отослал нас в штаб СКВО:

— Вот если они разрешат и дадут нам команду…

Но не бывает госпитального забора в России без дыры — раненым надо за водкой бегать, опять же и девочки. Так оно и есть: неприступная на вид стена, сплошь усыпанная осколками стекла, оказалась обильно изъедена дырами вовсе не природного происхождения. Сквозь них мы и просочились. А уже собственно на госпитальной территории до нас никому и дела не было.

Путь в хирургическое отделение, где лечат раненых, лежит мимо морга. В последнее время он сильно переполнен, и трупы погибших часто кладут прямо на землю: холодно, так что разницы никакой. Как раз за день до нашего приезда в госпиталь привезли очередную партию «двухсотых» — тринадцать солдат в ярко-зелёных беретах (видимо, это парни из Калачской бригады особого назначения внутренних войск МВД — там такие носят), тринадцать за один день! Вдвое больше, чем погибает ежедневно согласно официальной статистике. Обёрнутые полиэтиленом, они пролежали на мёрзлой земле сутки, пока не освободилось место в морге.

«Трёхсотые»

— Много ли раненых?

— В хирургическом все забито, в палатах мест уже нет, ложат в коридорах,— нехотя поведал прихрамывающий солдатик, подорвавшийся в декабре возле Грозного.

— Все салаги, молодняк, не то что года — шести месяцев не прослужили!— Это уже вступил в разговор приехавший за своим сыном из Екатеринбурга грузный мужичок лет пятидесяти.— Да и моего-то Серёжку отправлять в Чечню не имели права — он и полугода не отслужил. Сколько тут лежит раненых? Да уж побольше трёхсот…

Мысленно помножив цифру на число принимающих солдат из Чечни госпиталей, прикинули: выходит во много раз больше, чем нам вещают!

Те, кому повезло, уже не вернутся на фронт — вылечившихся, слава Богу, отпускают дослуживать поближе к дому. Но иные просятся обратно…

Read more...Collapse )

Ростов-на-Дону — Москва
berlin
Хакамада на хвосте судьбы

В издательстве «ОЛМА-Пресс» прошла пресс-конференция, посвящённая выходу в свет книги Ирины Хакамады «Особенности национального политика. Серьёзные игры».

При том, что, по собственному признанию автора, политика — это игра, хотя и серьёзная, себя она относит к категории романтиков с абсолютно российской ментальностью, и рассматривает своё появление в политической элите не как случайность, а как явление, может быть, ещё не совсем осознанное обществом: «Я легла на хвост судьбы страны, и этот хвост меня тащит».

По словам Хакамады, вся родословная её семьи — отец-самурай, потом коммунист, родственники по линии матери сгинули в сталинских лагерях, вся её жизнь в конце советской эпохи и в начале перестройки никак не способствовали тому, что она может стать активным публичным политиком, да ещё и сохранит при этом свою индивидуальность и свою систему ценностей. Поэтому она не воспринимает серьёзно все разговоры о том, что ей как-то по-особому светили звезды и всё само падало в руки. Вся её надежда на то, что таких людей, как она, в обозримом будущем станет больше.

Вот под таким углом зрения Ирина Муцуовна и предложила собравшимся читать её книгу, добавив, что первая часть уже выходила. А вот вторая — политический дневник, в котором она даёт характеристики соратникам по борьбе, противникам и самому президенту,— увидела свет впервые.

На вопросы, чего она боится, какую музыку любит и что читает, Ирина Хакамада ответила, что, как всякая нормальная женщина, прежде всего беспокоится за жизнь своих детей и близких; бывая за границей, всегда испытывает некую тревогу, хотя там бояться вроде бы и нечего, а вот в России ничего не боится, даже расширения НАТО на Восток. Никогда не любила heavy metal — как вообще это можно любить! Из отечественных прозаиков нравится Улицкая, но сейчас увлеклась современной японской литературой.
berlin
Sergey Balovin («Facebook», 07.09.2019):

Фоторобот из фотостатуй. Продолжаем увековечивать в мраморе особо опасных. Первому отгадавшему — лайк. Очередной небезызвестный участник мероприятия, именуемого Форум Русской Культуры в Европе «СловоНово»;.





26 сентября München
27 сентября Budva (???)
28 сентября Stuttgart


Форум Русской Культуры в Европе «СловоНово»

27 сентября 2019 года — пятница — 16:30–17.30

Творческая встреча с Дмитрием Быковым

Dukley European Art Community
Mediteranska ulica, 85310 Budva, Montenegro


вот здесь -- https://guelman.ru/community-12029/7213953/?readlng=ru -- Быкова нет
berlin



Дмитрий Быков на выставке Ирины Литманович «Москва. Зона любви и турбулентности»
// Москва, Сахаровский центр (Земляной вал, д.57, стр.5), 8 сентября 2019 года




berlin



ЛИТРЕС: Портретная галерея. Выпуск 13

читает Владимир Левашёв

длительность: 02:55:28

Известный писатель, поэт и литературовед Дмитрий Быков является также автором увлекательных, психологически точных портретов-эссе о творческих знаменитых людях. Предлагаем вашему вниманию аудиокнигу, записанную на студии «Ардис», в которую вошли рассказы о Зинаиде Гиппиус, Василии Шукшине, Джоне Риде, Иване Бунине, Валерии Брюсове.
berlin
рубрика «Приговор от Быкова»

От ареста к подкупу

И всё-таки объективная социология в России существует, только нам её не показывают.

Именно с этим связана была панически-жёсткая реакция на июльские и августовские мирные протесты, а когда эта реакция натолкнулась на солидарное, упорное и молодое сопротивление, пошёл умеренный отыгрыш назад. Сначала нескольких студентов перевели под домашний арест, потом Владимир Путин на Восточном форуме заявил, что общество имеет право на протест, потому что это его способ «встряхнуть власть». Разумеется, «в рамках закона».

Это уже эволюция, хотя слова Путина, как мы знаем, ничего не гарантируют. И важны эти пустые слова не как гарантия конституционных и вполне естественных прав, а как подвижка в его сознании: он понял, что столкнулся с явлением новым и серьёзным. Уже и встряхнуть разрешил.

В Москве примерно половина мест досталась кандидатам, за которых призывала голосовать оппозиция; Касамару, несмотря на все усилия, не продавили; впервые за десять лет в парламент, хоть и московский, возвращается «Яблоко»; в Петербурге победа Беглова осуществилась ценой небывалого давления, а явка весьма подозрительно выросла почти вдвое в последние три часа. Можно любые выборы вообще отменить под самым идиотским предлогом, но сдвиг несомненен, и сдвиг этот серьёзный. Не только столичный, как бывало прежде, а всероссийский — в Хабаровске уверенно победила ЛДПР. И это свидетельствует не об успехе ЛДПР, а о том, что выбирать не из кого: партию власти решили прокатывать любой ценой. Заявление Дмитрия Медведева о том, что «Единая Россия» по итогам выборов остаётся ведущей политической силой, вызывает усмешку.

Разумеется, выборы в России никак не меняют качество местной жизни. Ценны они именно как соцопрос.

И показывает этот соцопрос крайнюю усталость от этой власти, всеобщее к ней недоверие, а местами отвращение. Как известно, реакция на неприятности проходит пять стадий — отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Применительно к России, о чём бы ни шла речь, эти стадии выглядят чуть иначе — угрозы, разгон, аресты, подкуп, бегство. Мы подходим к стадии подкупа, и наиболее активной части оппозиции надо готовиться именно к этому. Противостоять подкупам, как мы знаем, ещё труднее, чем арестам.
This page was loaded Oct 20th 2019, 4:30 pm GMT.