?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 10th, 2019 
berlin
Интерес представляет только Наполеон

Публикация школьного дневника Владимира Путина вызвала сущую бурю в отечественных и зарубежных СМИ. Интерес к школьным годам нынешних вершителей российских судеб оказался тем более велик, чем закрытее в последнее время Кремль и лояльные к нему фракции. Идя навстречу интересам нашего и зарубежного читателя, мы публикуем сегодня несколько фрагментов из школьных сочинений наших выдающихся государственных и политических деятелей. Собрание этих сочинений наша редакция за большие деньги выкупила на последнем аукционе «Сотбис» при помощи Мстислава Растроповича.

Сочинение ученика 8 класса Грызлова Бориса «Образ Молчалина в комедии «Горе от ума»»

На мой взгляд, Молчалин — истинный герой нашего, то есть того, времени, в отличие от онегиных и печориных, и даже чацких, чьи страсти и таланты бесполезно сгорают в удушающем мраке российской империи. Один Молчалин, не выходя из себя и не совершая поступков, выходящих за рамки господствующей морали, добивается всего: и Софьи, и благосклонности Фамусова, и хорошего отношения его круга. Он добьётся и большего, потому что обладает наиболее ценимыми в царском обществе талантами: умеренностью и аккуратностью.

Молчалин не болтлив, отличается умеренностью и аккуратностью. У него прекрасные манеры. В отличие от Чацкого, он не позволяет себе без звонка, без всего врываться в спальню Софии и падать у её ног, ещё толком не обутых. Он не лезет в чужие разговоры со своими длинными монологами, не лезущими ни к селу, ни к городу. Вместо того, чтобы сотрясать воздух, он занят делом. Молчалин любит простой народ (щиплет служанку Лизу, говоря ей: «Игривое созданье ты, живое!»). Молчалин уважает старших (помогает Хлестовой, Фамусову). Молчалин небогатого рода, происходит из простой семьи, но трудом и вежливостью добивается того, что его все уважают и скоро начнут бояться. Именно такие люди, как Молчалин, нужны и тогдашней, и всякой России!



Сочинение ученика 9 класса Жириновского Владимира «Мой любимый персонаж «Войны и мира»

В романе «Война и мир» всё неоднозначно. Мне там вообще мало кто поэтому понравился. Но если и есть в русской литературе правильный образ женщины, то это Наташа Ростова.

Истинное место женщины — это на кухне, дома, с детьми. Прав Толстой, что отнял у Наташи, которую он описывает как «самку», способность к философским рассуждениям и заткнул ей рот пелёнкой с жёлтым пятном. Больше того: в образе Наташи Толстой показал всю недостаточность одного мужчины для одной женщины. Наташа как абсолютная женщина хочет охомутать и Пьера, и Андрея, и Курагина, и Бориса Друбецкого (ошибка Толстого, фамилия пишется «Трубецкой», вообще в романе много ошибок), и только незнакомство её с Долоховым спасло Долохова. И правильно! Никогда так не будет, чтобы одного мужчины хватало одной женщине. Ей надо много, и тогда детей будет ещё больше, и соответственно возрастёт величие России.

Что касается мужчин в романе, то кое-какой интерес представляет только Наполеон, но автор намеренно снизил его значение. Получается, что если ничего не делать, то и будет хорошо, как в случае Кутузова. А я считаю, что если много делать, вложить хорошие деньги и приложить труд, то из чего угодно можно вылепить великого человека…



Сочинение ученика 5 класса Явлинского Григория «Мой любимый литературный герой»

Лично я больше всего люблю Атоса, потому что он один, даже когда со всеми, и загадочный. Он когда чего-нибудь скажет, все потом три часа сидят и думают. И просят, чтобы он ещё что-нибудь сказал. Он много страдал, и это привлекает. Его портит только то, что он всё-таки связался с остальными двумя и потом ещё с одним. Настоящий благородный герой никогда ни с кем не связывается. Но про такого героя ещё книжка не написана. Она ещё впереди.



Сочинение ученика 10 класса Кириенко Сергея «Как я понимаю «Песню о соколе»»

«Песня о соколе» — одно из величайших произведений мировой литературы. Мне оно очень нравится тем, что в нём главная правда, «мудрость жизни», как бы распределена между ужом и соколом. С одной стороны, безумство храбрых — вот мудрость жизни. С другой же стороны, всякое безумство хорошо только тогда, когда у вас есть гарантии мягкого приземления, потому что безумство храброй птицы кончилось тем, что она кубарем полетела вниз. С другой же стороны, за ужом тоже нет окончательной правды, потому что такие, как он, могут только лежать высоко в горах, где тепло и сыро, и греться на солнышке. Настоящей карьеры ползком не сделаешь. Только органически и диалектически, как учил Ленин, сочетая отдельные черты ужа и сокола, можно сначала высоко взлететь, потом мягко приземлиться и ещё раз взлететь…».



Сочинение ученицы 8 класса Новодворской Леры «Я лиру посвятил народу своему»

Тактика Некрасова в условиях революционного подъёма 1870-х годов была сомнительна. Он издавал журнал, и что? Его журнал закрыли. Место поэта, «когда шумит гроза», было не на диване вместе с героем стихотворения «Поэт и гражданин», а на баррикадах, а лучше бы всего — на виселице. Некрасов не нашёл в себе сил для цареубийства и умер позорной, заслуженно мучительной смертью. Если бы он был в ссылке с Чернышневским или хотя бы в Летнем саду с Каракозовым, народу было бы гораздо больше проку, чем от всей его лиры. И вообще поэт не должен слишком долго жить, а умирать в своей постели — подлость и преступление для всякого, кто смеет называть себя русским литератором.
berlin
Алтурин и кружевные перчатки

У культового писателя Харитона Алтурина пропал его лучший роман. Он пропал не один, а вместе с компьютером, тоже лучшим и столь же новым. Алтурин купил этот навороченный, изящный ноутбук на гонорар за своё предпоследнее сочинение в серии «Гимназический детектив». В новом романе — «Антропос и кружевные перчатки» — сквозной персонаж серии, школьный учитель Беликов по кличке Антропос, которого за скрытность называли также человеком в футляре, разыскивал аптекаря-маньяка. Маньяк отравил губернаторшу при посредстве белых кружевных перчаток, пропитанных ядом кураре. Именно такие перчатки Алтурин недавно купил в подарок жене, но ей они оказались малы, и она подарила их дочери — пускай играет…

На самом деле Алтурина звали не Харитоном, да и фамилия его была другая, кавказская. В мире академической науки он был известен как редактор солидного литературного журнала, автор книги «Творец и конец», в которой исследовались насильственные смерти сотни крупных литераторов. В издательстве «УФО» («Уникальные Филологические Откровения») книга вышла трёхтысячным тиражом и была нарасхват. Еду же для себя и семьи Алтурин добывал при посредстве филологических детективов, в которые стаскивал по крупице всё, что помнил из мировой классики. Он написал продолжение «Войны и мира», в котором Пьер Безухов раскрывал международный масонский заговор, и серию книг о лучших делах Порфирия Петровича (первым романом серии было сильно сокращённое и гораздо более остроумно изложенное «Преступление и наказание»). Алтурин стал культовой фигурой, раздавал интервью о своих кулинарных пристрастиях и вообще не жаловался на жизнь. Его интригующие фотографии с лицом, закрытым руками, или в чёрном плаще, спиною к зрителю,— обошли все издания от изысканно-эротичного журнала «Уй» до радикального клубного ежемесячника «Глюк».

Теперь любимец интеллектуалов в полной растерянности стоял перед своим письменным столом, на котором от великолепного миниатюрного «Пентиума» (между прочим, с модемом и си-ди-ромом) только и остался жалкий коврик, на котором беспомощно, кверху шариком, лежала бесполезная мышь. Писатель хотел было в отчаянии швырнуть её об стену, но вспомнил по собственной прозе, что на месте преступления ничего трогать нельзя.

А потрогать было что: на роковом столе, за которым Алтурин только вчера поставил последнюю точку в «Антропосе и кружевных перчатках», стояли два хрустальных бокала с прозрачной жидкостью внутри. Жидкость по виду и запаху напоминала белое вино. На прозрачных бокалах с изысканным узором (цветочки, птички) не просматривалось никаких отпечатков. Писатель в отчаянии обвёл взглядом комнату: ничего другого из неё не пропало. Чёрт же его дёрнул задержаться в родной редакции! Ведь с утра и компьютер был тут как тут, и никаких бокалов… Третий из набора, кстати, валялся на полу, разбитый вдребезги. Похититель, судя по всему, нервничал. Алтурин не имел привычки копировать свои сочинения на дискету, пока они не закончены: невинный ритуал… Обычно на роман уходил месяц напряжённого труда. Теперь все ухнуло, а завтра подходил срок сдачи рукописи (точнее, дискеты) в издательство «Хазаров», где Алтурин получил — и уже проотдыхал с семьёй в Греции — немалый аванс!

Тьфу ты, чёрт… сапожник без сапог… Порфирия бы мне сюда или на худой конец Беликова! Писатель заглянул в детскую (в его скромной квартире было по-прежнему две комнаты, плотно уставленных книгами и японскими сувенирами). Его семилетняя дочь Соня Мармеладова, прозванная так за сонливость и сластолюбие (на самом деле её звали Лизой), гуляла с няней. Мать прохлаждалась в салоне у визажиста. В детской было тихо и уютно от множества прелестных вещиц: Алтурин обвёл рассеянным взором столик для занятий, стоящую на нём коробочку с иголками и нитками, начатую неумелую вышивку, огромную коробку с куклами, новую — видимо, только что купленную — импортную кукольную постельку, двуспальную, с крышкой, со множеством подушечек и одеялец… Жена не жалела денег на игрушки: над кроваткой был укреплён полог. Писатель и не помнил, когда у дочери появилось всё это… Взгляд его упал на детскую железную дорогу: здрассте, совершенно избаловали девку! Пока он тут пишет, они тут… Ничего, голубушки, подумал он со злорадством. Придёт теперь конец вашему роскошеству. Творец и конец. Как я перепишу книгу? В другой раз так не напишешь… Писатель вспомнил сцену, в которой Беликов в неизменных черных очках на цыпочках крался в будуар губернаторши, схватился за голову и завыл.

Однако воем делу не поможешь — надо было звонить Хазарову. Он тут же прибыл — толстый, красный мужчина, страдающий от августовской жары, весь в поту и горестном негодовании.

Read more...Collapse )


Кто же преступник? Сообщайте ваши ответы в редакцию по телефону 229-52-52 во вторник 29 августа с 10 до 18 часов. Имена первых десяти отгадчиков будут опубликованы в следующем номере «ВК», а первые трое получат наши призы — книги и видеокассеты.

berlin
Контрольная забота

Сколько стоит сесть за парту.

[тексты Марии Алёшиной и Александра Юнашева опущены]

Мама, зачем тебе «Рама»?

Первые слухи о том, что в школьных учебниках может появится реклама, поползли в конце мая. Большинство газет разразились гневно-язвительными заметками, что называется, на злобу дня. Потом тема сошла на нет, но с приближением 1 сентября невольно задумываешься, а вдруг и вправду появится?

Давно доказано, что главная цель всякой рекламы (помимо впаривания продукта) — оглупление потребителя, сужение его сознания. Потребитель должен одуреть настолько, чтобы в самом деле увязывать своё счастье в личной жизни, удачу в труде и душевное здоровье с потреблением определённого сорта жевательной резинки, освежителей дыхания и трусов. Так что не исключено, что мы будем читать в букваре не родное с детства «Мама мыла раму», но «Мама ела «Раму»» или «Мама мыла раму средством «Росинка», прозрачность и свежесть в вашем доме!».

Задачки по математике будут следующие: «Фирма «Кралнефть» за день выручает 1,3 триллиона долларов. Переведите в рубли и спросите себя, можно ли честным трудом заработать такие деньги. Ответ в конце учебника» (ответ, как вы понимаете, зависит от того, сколько забашляет «Кралнефть»).

Определённые трудности возникают, конечно, с литературой,— этот чудак Толстой писал свою «Анну Каренину» без спонсора, а то б мог заключить отличный договор с Николаевской железной дорогой! Вспомните комфортабельный вагон, в котором Анна приехала в Петербург. Однако и это не беда — при описании толстовского метода в учебнике литературы смело можно завернуть такой пассаж: «Толстовский реализм так же беспощадно сдирает с русской действительности патину лицемерия и налёт фальши, как средство для чистки плиты «Идеал» отчищает с её поверхности нагар и копоть!».



Ужас школы

В детстве у меня бывали приступы того, что во второй половине XX века стали называть экзистенциальным отчаянием, ощущением вдвинутости в ничто; я думаю, у всякого в детстве бывало нечто подобное. С засасывающим, воронкообразным ужасом я думал о том, что вот я — это я, я не смотрю на себя со стороны, не читаю о себе в книге, а это именно моя жизнь, и сейчас моя, и секунду спустя будет моя. Всё в ней — мой выбор, всё зависит только от меня, с меня последний спрос; и эта моя жизнь конечна.

Это было так страшно, что срочно требовался какой-то другой, более близкий и менее метафизический ужас, который бы вышиб эту ночную тоску, как клин клином. И тогда я вспоминал о том, что мне завтра в школу. Только этим страхом — близким, понятным и объяснимым — можно было перешибить отчаяние, наплывавшее на меня из ночного окна.

Две вещи в мире восхищают меня, говаривал один аккуратный немец: звёздное небо надо мной и нравственный закон внутри меня. Две вещи в мире пугали меня, восьмилетнего: звёздное небо надо мной — и школа, с её тотальным отсутствием нравственного закона внутри.

Тут надо, конечно, сделать скидку на то, что школа была советская, времён краха империи, когда торжествовала двойная мораль, когда соседа по парте выбирали по критерию «есть машина — нет машины», «может достать жвачку — не может достать жвачки». Но сегодняшняя страна как была, так и осталась разрушающейся империей, и дети в ней ничуть не более духовны. Школа была и остаётся царством принуждения, тотального насилия — причём всё более примитивного, ибо страна наша неуклонно упрощается. Так что большой разницы нет: что в семидесятые, когда говорили о партии, что в девяностые, когда говорили о родном городе, что сейчас, когда все больше твердят о державном величии,— школа представляется мне местом тотального, узаконенного духовного разврата. Всякое живое и творческое начало в ней немедленно уничтожается либо переходит в разряд гонимого новаторства, что тут же превращает педагога-новатора в агрессивного сектанта, а его адептов — в маленький агрессивный круг посвящённых. Такова особенность всех тоталитаризмов: в этих системах безумны и жестоки не только тираны, но и борцы с ними.

Школа — место обитания подростков в самом критическом возрасте. Сентиментальности и милосердия ещё ни на грош, даже инстинкт самосохранения покуда недоразвит,— а гебоидности (так психологи называют детскую жестокость) через край. Я не могу назвать ни одного талантливого человека, которого бы не травили в школе; пусть никого не успокаивает пример пушкинского Лицея — во-первых, школа была особенная, в полном смысле элитная, а во-вторых, не так уж комфортно было там Пушкину. Что до Кюхельбеккера, человека очень одарённого и благородного,— тот вообще чуть до самоубийства не дошёл. Цветаева, Набоков, Маяковский, Мандельштам, Эйзенштейн — всем было некомфортно в школах, все были там травимы или, по крайней мере, одиноки; насильственное погружение в среду сверстников, да ещё в упомянутом гебоидном возрасте, смяло и сломало не сотни и не тысячи — миллионы судеб. Я не говорю уже о школьном преподавании, вынужденно усреднённом, ориентированном на посредственность, которую тот же Набоков издевательски именовал «становым хребтом нации». Одарённому ребёнку в школе тысячекратно хуже — и несмотря на все реформы, наша образовательная система продолжает этих одарённых детей давить.

О, есть, конечно, элитные школы — на этот раз в современном, худшем значении слова. Преподавание в этих школах ведётся (говорю о массе) на куда более худшем уровне, чем в бесплатных учебных заведениях. Это, в общем, и по заслугам: их основной контингент — отпрыски новых русских — интеллектом не блещет. Единственное принципиальное отличие таких школ и бесчисленных новых «лицеев» — непременный охранник в раздевалке. И охранять там в самом деле есть что — но опять-таки только в раздевалке.

Только домашнее образование (даваемое приглашёнными учителями, если есть такая возможность, или родителями, если они на это способны) могло бы спасти ребёнка от превращения в тот человеческий фарш, который так страшно и блистательно изображён в фильме Алана Паркера «Стена», в клипе на знаменитое пинк-флойдовское «Hey, teacher, leave us [them] kids alone!» Я помню, как слушалась эта песня в то время. Учитель, оставь нас в покое, прекрати лепить из нас кирпичики для стены, как бы она ни называлась. Но ни одна школьная реформа не изменит этой ситуации — не отнимет у школы её спартанской сущности. Спартанской, ибо дети там принципиально воспитывались вне дома, и ни учёных, ни поэтов эта диктатура воинов не знала.

Иногда на меня по ночам ещё накатывает прежний ужас, хотя я и знаю, как он называется. Тогда я вспоминаю о том, что моей двенадцатилетней дочери завтра в школу — а через три года туда пойдёт мой четырёхлетний сын. Эти два ужаса бегут навстречу друг другу, как два лесных пожара, сталкиваются с воем и немедленно взаимно уничтожаются. И я засыпаю.
berlin
Империя наносит ответный удар?

Разговорами о наступлении имперского стиля, о скором торжестве реакции и о противостоянии Путина и демократов достали окончательно. Давайте вместе разбираться, что это за имперский стиль и какие противостояния нам светят в ближайшее время.

Начнём с того, что девяностые годы вовсе не были эпохой разнузданной свободы, как нам пытаются внушить сейчас. За пресловутую свободу слова журналиста держали, как за яйца. На тебе свободу, а в обмен молчи о том, что мы творим. А ещё лучше — не молчи, одобряй. Может, в Москве 1998 года была свобода? Или в титовской Самаре? Или в аяцковском Саратове? Я вас умоляю! Это в некоторых СМИ было подобие свободы, выражавшееся в основном в отождествлении олигарха Гусинского со всем живым и прогрессивным.

А люди, привыкшие писать о том, что их действительно волнует (имею в виду отнюдь не одного себя, беспрерывно судившегося в эти годы), чувствовали на себе все прелести либерально-демократической цензуры. И была она куда страшнее застойной: за малейшее несогласие вас объявляли сталинистом. И производили вас в ничтожества и завистники отнюдь не от имени КПСС, которая и сама сознавала свою одиозность, а от имени Абсолютной Истины, которую вообще-то постмодертнисты должны как раз ставить под сомнение. Но, как метко заметил один англичанин, свободолюбцы разрешают бытовать любому мнению, кроме верного: только правда им ненавистна.

Теперь об имперском стиле: якобы его насаждает Путин… Экая чушь, прости Господи! Посмотрите фильм Зельдовича по сценарию Сорокина «Москва», и вы увидите нормальную попытку насадить имперский стиль на новорусском материале. Сорокин вообще привык питаться мертвечиной, ему подавай чужой законченный и сложившийся стиль, а уж он его попробует деконструировать, как сумеет. Ничего страшного, иногда даже приятно. Но в «Москве» этому древоточцу была предложена труха, а пилить опилки — занятие бесперспективное. Новая стильная Москва не образует настоящего монолита, не на чём строить Большой Стиль, потому что всё за бабки. Однако попытка создания новой имперскости исходит как раз не от Путина, а от нуворишей девяностых годов, от незаконных детей нашей беззаконной свободы. Это они своими джипами и крайслерами, ампирными зданиями и вампирными замашками пытались выстроить новое величие, и вкусы у них были самые консервативные. Не вышло.

Имперский стиль — это «Москва-сити» и перенос мостов, празднества ко Дню милиции и Розенбаум, казачьи круги и Большой Кремлёвский дворец в исполнении Бородина. Имперский стиль — это Кобзон и Таранцев, Шилов и Никас Сафронов, гимны заводов и приисков, сочинённые голодными творцами по заказу обожравшихся новых собственников. Путинский стиль — несколько иной, если мне не изменяет вкус; и пока он лучше. Это стиль суховатый, деловитый и обходящийся без помпы. Начнётся помпа — посмотрим. Но что-то мне подсказывает: реставрация империи не входит в число путинских ближайших задач.

А теперь — не будем прятаться от очевидного и признаемся: в общественной жизни наступила пауза, завис, застой. Сам термин «застой» применительно к социальной ситуации семидесятых придумал Леонид Зорин, о чём, наверное, он и сам не догадывается. У него в пьесе «Царская охота» (первый вариант назывался «Самозванцы») Екатерина говорит: «Великой державе застой опаснее поражения».

Я как-то в недоумении Зорина спросил: вы что, правда тогда именно это имели в виду? Да что вы, сказал Зорин, я писал пьесу о любви. О том, что женщине надо лежать в объятиях мужчины, и наоборот. Это я потом понял, за что её так долго не пускали на сцену.

Правильный автор. Так и надо. Главное должно проговариваться в скобках и между строк.

А вот насколько права у него Екатерина, я не знаю. Застой опаснее поражения? Очень может быть, но это верно для созидающихся, молодых, пассионарных империй, прости меня Господи за псевдонаучный гумилёвский термин. А наша империя переживает период упадка. Мы этот упадок попробовали в трёх вариантах: лихорадочное противодействие энтропии, истерическое созидание с могучим допингом в виде репрессий (Сталин), сонная одурь при подспудной попытке тихо переродиться в небольшую державу нового образца (Брежнев) и бурный, интенсивный развал с пиршеством мародёров и разрушением науки, культуры, морали (Ельцин).

Лично мне первый и третий варианты не нравятся категорически. Не думаю, что Путин выбрал второй самостоятельно — скорее всего, сработала логика исторического развития, и у него хватило ума этой логике не противоречить.

Возвращается не имперская, а скорее застойная стилистика, и ведь именно застой сформировал не только наших нынешних вождей, бывших комсомольцев, ныне бизнесменов с двойной моралью,— но и прекрасную интеллигенцию семидесятых годов, которая читала себе «Живаго» и «Литературку», а на комсомольцев клала с большим прибором.

Потом её выбили, но этот класс возрождается быстро. Коммерция ему не удалась, в преступники таких не брали,— значит, останемся по-прежнему свидетелями и посильными летописцами гибели Российской империи. А что из этого получится — поглядим, если доживём.

Небольшой постскриптум. Тут в программе «Итоги» Евгений Киселёв озвучил информацию о том, что некий крупный деятель ельцинского клана в некоем клубе собрал некую пресс-конференцию и объявил, что Семья Путиным недовольна и собирается его резко критиковать по поводу зажима демократии. Очень конкретно, как всегда,— и, главное, содержательно.

Допустим, что это правда. Ничего против не имею. Возникает естественный вопрос: стоит ли последовательному демократу поддерживать Семью в этом благородном начинании?

Не знаю, такой ли уж я последовательный демократ. Но поддерживать кого бы то ни было в благородном деле резкой критики кого-либо по чьей бы то ни было указке я не буду уже никогда. Если мне захочется резко критиковать Путина в связи с зажимом демократических свобод — я, во-первых, буду делать это по факту, а во-вторых, без команды.

Как при застое. Когда по крайней мере одно понятие было по-настоящему имперским: требовательность к себе. Демократия у нас превращается в попустительство. Но по отношению к себе я был и буду имперцем, не разрешающим себе ни малейшего послабления.

Если каждый поговорит с собой в таком тоне, у нас, глядишь, и получится пристойный переход к новой формации вместо многолетнего гниения на глазах у потрясённой планеты.

ВВП и живопись

Read more...Collapse )

ВВП и телевидение

Read more...Collapse )

ВВП и архитектура

Read more...Collapse )

ВВП и музыка

Read more...Collapse )
berlin
Джоанна канала по стриту

Литературный обзор, заказанный, редакцией «ВК» в 2051 году группе лауреатов Немзеровской премии.

Сенсации от Березовского

Литература первой половины XXI века характеризуется двумя наиболее значимыми тенденциями. Первая — торжество автобиографизма: после очередной смены исторических эпох наиболее заметные деятели завершившейся эры кидались во всём признаваться. Места на кремлёвском Олимпе уже не было, жить на что-то надо, и рынок наводнился томами сенсационных признаний. В самом начале века постепенно отторгавшиеся от власти члены ельцинского клана практически вытеснили всю художественную литературу. Даже скандальный Букер 2002 года был присуждён книге Татьяны Дьяченко «Папина дочка» (серия «Теперь об этом можно рассказать» издательства «Вагриус»). Трёхтомная автобиография Бориса Березовского «Чистосердечное признание» была в качестве последнего слова приобщена к его уголовному делу, и лучшей наградой автору стала замена содержания под стражей на высылку за рубеж — вообще довольно престижная премия в русской литературе, вспомним хоть Солженицына. Автобиографический роман Григория Явлинского «Новая Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» отодвинул де Сада в глубь истории и превзошел его — чего стоит полный скрытого эротизма эпизод, в котором автор любуется своим поясным портретом в белой тоге… Огромный успех имела приключенческая серия романов Владимира Гусинского «В Кремле», «В испанской тюрьме», «Бегство», «В пампасах», «На галерах» и «Вождь маленького чёрного племени» — прибыль от издания этой книги полностью компенсировала автору убытки от потери НТВ.

Макс Фрай — не мужчина

После того, как в августе 2024 года естественным образом истекли президентские полномочия Владимира Путина, мы узнали немало интересного от его былых соратников: правда, их мемуары были выдержаны в более сдержанном тоне — достаточно назвать «Бессменный пост» Сергея Иванова, «На страже» ген. Трошева, «Ни шагу назад» ген. Казанцева, «От первой до пятой чеченской» Сергея Ястржембского (полная версия последней книги под названием «Слуга двух господ» размещена в Интернете на сайте www.obos.m [?], где размещаются с начала века наиболее скандальные документальные свидетельства).

Read more...Collapse )

Хитрая старуха убила Раскольникова

Чрезвычайно успешными оказались новые версии «Войны и мира» и «Анны Карениной». Но истинным хитом 2015 года стал ремейк «Преступления и наказания», в котором хитрая старуха убила Раскольникова и Порфирия Петровича, а потом в извращённой форме изнасиловала Соню и Муму (авторский коллектив во главе с В.Сорокиным). Этот роман был удостоен премии фонда имени Виктора Пелевина, с 2005 года переместившегося то ли в астрал, то ли в ашрам и ничего не публикующего под собственным именем; в последний раз его видели в Антарктиде.

Read more...Collapse )

На русском объясняться невозможно

Принципиально новым жанром стала так называемая макароническая проза. Вызвана её популярность тем, что на чистом русском языке объясняться стало практически невозможно — так много стало вещей, имеющихся только ТАМ и потому называемых только не по-нашенски. Приводим характерный фрагмент из романа Джона Кукумберского (Ивана Огурцова) «Офшорный френчайзинг»: «Каная по стриту, Джоанна всё офнее тинкала о хазбенде, чей джайнтный стомак так джентли прессовал её к паркетному флору, когда паверфульный мэн не был абилитивен сдержать напор своей пассии». Перевод — «Идя по улице, Жанна всё чаще думала о муже, чей огромный живот так нежно прижимал её к паркетному полу, когда могучий самец не мог сдержать напора своей страсти» — далеко не даёт представления об истинных отношениях героини с мужем.

Read more...Collapse )

О чём ещё говорить с тобой?

Несколько сложнее обстояло дело с российской поэзией: началось всё с доклада Бахыта Кенжеева «О причинах упадка и новых течениях в русской литературе», изданного непосредственно в январе 2001 года. В нем тезисно излагались причины упадка, а именно: смерть Бродского, засилье его эпигонов, некоторое ожирение литераторов, питающихся вовсе не стихами, а ежемесячными обозрениями в журналах «Звезда» и «Ленинград», а также отъездом за границу самых талантливых (то есть Аксёнова, Цветкова и самого Кенжеева). Было в докладе провозглашено и новое течение: «аквеизм» (от латинского слова «аква», то есть вода). Стихи, по мнению аквеистов, должны быть текучими и струящимися, хотя выходили они скорее водянистыми. К манифесту как образец были приложены стихи Кенжеева:

Read more...Collapse )

За Нобелем Нобель

Пожилые писатели и поэты тоже воспряли духом. В частности, известный поэт и большой друг Бродского Евгений Рейн разразился замечательным верлибром по поводу последней поездки в Израиль (сборник «Золото Рейна»). Приводим отрывок:

Чиркнув зажигалкой «Зиппо»,
глотнув из бутыли немного
вина «Мартини Бьянко»,
я вышел к знаменитой
«Стене Плача».


Read more...Collapse )

Вся правда — у Латыниной

В заключение нельзя не отметить гигантскую работу, проделанную Юлией Латыниной, и по сей день не закончившей своего романа века «Бешеные деньги» (не путать с эпопеей Доценко «Деньги Бешеного»). В этой книге, где изложены обстоятельства формирования крупнейших современных состояний, есть всё, что нужно для романа-эпопеи, и не зря её называют «Тихим Доном Корлеоне» нашего века. Наградой Латыниной после каждого очередного тома служила премия, присуждаемая Профсоюзом киллеров России, и состоящая из девяти граммов свинца,— но новый русский писатель гораздо живучее старого русского писателя, и сегодня Латынина здоровее, чем была. Хочется надеяться, что мы прочтём и новые тома её эпохального сочинения, из которого узнаем наконец, откуда деньги у «Вечернего клуба», который преспокойно себе издаётся вот уже 60 лет и продолжает заказывать своим авторам подобные обзоры.

Read more...Collapse )
berlin
Валерий Тодоровский: «Само слово «Запад» для нас эротично»

Это интервью — не одна беседа, но осколки нескольких. Тодоровский сейчас трудноуловим: только что закончены съёмки сериала «Каменская» по мотивам романов Александры Марининой, идут переговоры о продаже готового телеэпоса какому-либо каналу (ни у кого нет денег), и потому встречи с Тодоровским в этом году получались вынужденно фрагментарными. Впрочем, такими были они и в прежние годы, когда самый обаятельный режиссёр своего поколения оставался так же подвижен и вечно занят. Может быть, это бегство от ответов на главные вопросы, а может быть, просто желание успеть как можно больше.

— Валера, почему почти все режиссёры твоего поколения предпочитают снимать ностальгическое кино о своей молодости? Или вы больше ничего не знаете?

— Ну, во-первых, не все. Говорить можно о Месхиеве, Короткове, Охлобыстине, о моей «Любви». Во-вторых, в этом есть свой резон: напряжённое было время. Более структурированное, чем сейчас. Замкнутая страна, атмосфера запрета, и это порождает почти эротическое напряжение. Не только поцелуй, но даже фантик от жвачки становится событием. Не говоря уже о том, что Запад вообще воспринимается как царство каких-то запретных наслаждений, как синоним эротики… Это подростковое напряжение было довольно-таки плодотворно, я думаю.

— Об этом ты и писал «Подвиг»?

— «Подвиг» мог бы стать, наверное, лучшей моей картиной. Мы писали сценарий с Юрием Коротковым, впоследствии сценаристом «Американки» Месхиева. Не нашлось денег. Это история трёх друзей, история любви, все разрешается угоном самолёта на Запад — ни ради чего, просто ради того, чтобы порвать круг и поразить воображение любимой девушки. Бессмысленный подвиг во имя любви, в чистом виде. Запад был синонимом другого мира. Я бы даже сейчас, пять лет спустя, хотел это снять. Атмосфера той тайны, того напряжения — она во многом определила нас. Там есть эпизод, в котором герои встречают машину какого-то иностранного премьера: весь Ленинский проспект уставлен рядами школьников, все машут флажками… На этом фоне зарождается любовь главных героев. Да, это был мир несвободный, пошлый, замкнутый,— но напряжённый, страстный. В нём было больше эротизма, больше чувства, чем сейчас. И поэтому, возможно, мы снимаем про ранние восьмидесятые.

— Тебе не кажется, что еврейский вопрос в «Любви» несколько торчит, что не в нём дело?

— «Любовь» — во многих деталях моя собственная история. Я был влюблён в девочку, выросшую у матери-одиночки. Мы с другом её матери вместе ехали в лифте, вместе пили чай, потом одновременно расходились по комнатам со своими возлюбленными. Эту ситуацию нельзя было упустить. Что касается еврейской темы — она была, скорее, псевдонимом вечного конфликта мужского и женского. Чтобы девушка была для героя чем-то совсем другим, совсем новым,— она должна была быть еврейкой, а он — русским. Ведь русско-еврейские отношения во многом похожи на отношения полов.

— И ты мог бы крикнуть девушке: «жидовка»? В порыве гнева?

— «Жидовка» — вряд ли, я сам не без этого. Но «армяшка» — запросто.

— Лично мне твоя последняя работа — «Страна глухих» — показалась в некотором смысле проще предыдущих, примитивнее. Это сознательное желание сделать простое кино?

— Вот и все пишущие о ней, видимо, не в силах поверить, что человеку захотелось рассказать простую историю. Импульс был как в «Любви»: рассказать современную лав-стори. В «Подмосковных вечерах», например, задача была другая: интересно было попробовать себя в иной стилистике. Но «Страна глухих» по первоначальному посылу как раз ближе к «Любви», только больше похожа на притчу. Впрочем, притча — это громко сказано. Ты обратил внимание — глухие, сказано там, кое-что слышат. Но только самое главное. Остальное, лишнее, отсекается. И я попытался сделать минималистское, камерное кино: очень мало персонажей. Они живут словно в вакууме — то есть ни семьи, ни работы, ни друзей. Впрочем, профессия перестала быть определяющей чертой персонажа, равно как и его социальный статус, и семейное положение…

Read more...Collapse )
berlin
Дом презрения

Именно так — презрения, через «е». Ничего другого из новой государственной кампании, по-моему, получиться не может.

А проблемами воспитания у нас сейчас озаботились всерьёз, и на самом высоком уровне. Вот кто бы мне объяснил: почему у чекистов такая страсть к воспитанию детей? То ли чекисты действительно умнее всех и прежде всего тянут руки к нашему будущему, то ли им просто хочется таким образом грехи замолить? Последней версии, в частности, придерживался Синявский: поляк Дзержинский искренне считал себя палачом-мучеником, «святым убийцей» — вот и добирал святости за счёт решения проблем беспризорности. Путин тоже мученик. И тоже хочет спасать беспризорников.

Хотя на самом-то деле всё я прекрасно понимаю. Власть может обращать внимание на беспризорников лишь по двум причинам.

Ведь беспризорник в этом смысле беззащитен. Он открыт любым влияниям. Из них-то, вокзальных детей, и так не слишком отягощенных комплексами и моральными запретами, можно вырастить замечательную новую группу поддержки. Не думаю, что президент считает так далеко. Это у него инстинкт, он ведь вообще его часто слушается.

Показательна сама по себе эта внезапная озабоченность детьми — идеологическим воспитанием вообще и патриотическим в частности. Московское правительство выделило 9 миллионов долларов.

Но в том, что нынешней российской власти именно такая масштабная профанация и нужна, сомневаться не приходится. У нас ведь сейчас не постмодернизм и не тоталитаризм, а постмодернистский тоталитаризм, такой, с ухмылочкой. Типа

«— Что с вашей лодкой?
— Она утонула.
— Что с вашей башней?
— Она сгорела. Кто нас обидит, трёх дней не проживёт»,

ну и всё такое прочее. Имперский фасад при абсолютном цинизме внутри, патриотизм при стопроцентной беспринципности. Что в Москве умеют по-настоящему, так это улавливать желания Кремля и следовать им: Лужков раньше Гусинского понял, что плетью обуха не перешибёшь. И вот уже главный московский педагог Любовь Кезина инициирует отлов беспризорников в Москве, а заодно и проверку в школах: почему дети не посещают занятий, а вместо того ошиваются по вокзалам, подвалам и чердакам? То есть на место позитивной социальной программы опять решительно выдвигается программа репрессивная, которую мы тоже очень хорошо помним по 1983 году. Тогда тоже отлавливали беспризорных, но не детей, а младших научных сотрудников. Допустим, в кино дневной сеанс. На сеансе милиция проверяет: кто в это время должен быть на работе? Вы почему развлекаетесь? Марш в обезьянник! И не приходило в голову этой милиции, фиксирующей опоздания и прогулы, что ни опозданий, ни прогулов не будет, если появится стимул и желание работать — только-то и всего. В России всегда боролись с болезнями безотказным по-своему путём, а именно уничтожали больных.

Read more...Collapse )
berlin
Житие мифотворца

Константин Азадовский «Жизнь Николая Клюева. Документальное повествование» // Санкт-Петербург: журнал «Звезда», 2002, твёрдый переплёт, 368 стр., ISBN: 5-94214-003-0

Николай Клюев — едва ли не самый странный персонаж самого странного периода русской литературы. Он так активно творил свою биографию, что в ней не осталось ни одного ясного факта — почти невозможно разобраться, что было в действительности, что он выдумал сам: выступал он перед царской семьёй или нет? Ходил в Индию или не ходил? Сам ли писал прекрасные духовные стихи или записывал за сектантами и выдавал за свои? Сильнее всего в Клюеве оборотничество, аморфная текучесть, непостоянство, оттого и портреты его, создаваемые современниками, так непохожи друг на друга.

Не случаен интерес Азадовского к этому литератору — казалось бы, наиболее далёкому от него из всех персонажей серебряного века. Эстет и западник, диссидент, андроповский сиделец, интеллигент Бог весть в каком поколении Азадовский — и Клюев, сектант, вытегорский житель, почвенник, виднейший крестьянский поэт, автор избыточно фольклорных, узорчатых, по собственному определению, стихов. Клюев, мифологизировавший свою биографию на каждом шагу,— и Азадовский, чью биографию так долго мифологизировали соответствующие органы (он и сел за подброшенные наркотики), что теперь он не терпит лжи и приблизительности ни в чём. Между тем они близки в главном: в готовности идти до конца и платить жизнью за свою истину. Клюев так упрям и последователен в своём актёрстве, так твёрд при всей изменчивости, так неизменен при всей зыбкости, так мгновенно опознается в любой строке,— что и актёрство его, в интерпретации Азадовского, становится формой служения. Чего не хватает новейшим русским поэтам (почему и не получается, кстати, ни второго серебряного, ни даже бронзового века) — так это готовности платить за создаваемый ими образ; да и образы у них всё больше — безопасные.

Естественно, Азадовский не удовлетворяется клюевскими мистификациями. С особенным наслаждением он обнаруживает под маской крестьянского пророка (или, скорее, юродивого) — истинного европейца Клюева, читающего Канта и Фейербаха в оригинале, ведущего дискуссии о русской поэзии, консультирующего музеи по вопросам русской иконописи. И пусть тончайшее знание этой иконописи помогало ему подделывать и сбывать иконы — Азадовский стоит на цветаевской позиции: поэту — всё можно. Поэту надо прощать. Клюев у него — прежде всего поэт, и это единственная точка зрения, с которой можно писать подобную биографию. Всё подчинено главному — и ложь, и путаница, и десяток масок, и склочный нрав, и даже извращение. Клюевский гомосексуализм — трудная тема, тут легко впасть в скандалёзность новейшего образца; но Азадовский и это выводит из клюевской литературной традиции, и вполне убедительно. Более того: «роман» Клюева с художником Кравченко, которому поэт присвоил прозвище «Яр», описывается в биографии как высокая трагедия.

Были люди, Клюева не принимавшие (как Заболоцкий, резко отозвавшийся и о его сочинениях, и о бытовом актёрстве). Были твердокаменные либералы, не могущие простить крестьянским поэтам их откровенного антисемитизма (вполне метафизического, впрочем, и не мешавшего Клычкову с Клюевым обожать Мандельштама). Были, наконец, биографы, твёрдо уверенные, что Клюев был чрезвычайно дурным человеком (и, вероятно, недалёкие от истины). Однако для Азадовского всё это принципиально несущественно: важно для него даже не столько поэтическое первородство Клюева, его бесспорная оригинальность и художнический темперамент,— сколько вот это последнее упорство, готовность до конца пойти за своим даром и погибнуть за него. «Я сгорел, как Аввакум, на своей «Погорельщине»»,— напишет Клюев, но не отречётся от написанного — и откажется давать показания на своём последнем процессе, зная, чем ему это грозит. Мужество и мученичество вечного актёра, притворщика и мифотворца — вот тема Азадовского; и книга его одним этим заслуживала бы внимания и благодарности. Я не перечисляю здесь собственно научных заслуг автора — вовлечение в обиход множества новых документов, писем, воспоминаний (с тщательной проверкой их истинности); не упоминаю и прекрасного стиля, которым написана книга — доступная и вместе строгая. Всё это важные достоинства, но не в них дело.
berlin
рубрика «Дискуссии»

Требуется доказать, как оно будет вылезать

«Когда вы в последний раз решали квадратное уравнение?— спрашивает газета Washington Post.— Ну-ка, быстро — дано: ax2 + bx + c = 0, требуется вывести формулу решения квадратного уравнения». Вокруг школьной математики уже который год ломаются копья в западной прессе.

Британское министерство образования в этом году затратило 55 млн. фунтов на национальную программу математической грамотности; ради популяризации науки наук оно спонсирует программу Math Year-2000, которая проводит всяческие мероприятия для всех возрастов и поддерживает в сети сайт весёлых задачек. В той же сети проходят бурные онлайновые дискуссии с участием преподавателей, учёных и всех заинтересованных лиц. Только что вскипела дискуссия в британской The Guardian: лектор по философии образования в Лондонском университете образования Стив Брэмолл заявил, что математика — ограниченное средство описания мира, и предложил изучать вместо неё социологию. Его поддержал Пол Эрнест, профессор математического образования из Exeter University. Предположение вызвало бурю возмущения; математики и учителя признали мнения коллег некомпетентными, а один из защитников обиженного предмета хотя и признал, что после экзамена по высшей математике никогда больше не испытывал в ней ни малейшей потребности, но заявил: «математика была самым большим наслаждением в моей жизни, пока в ней не появился секс».

Ещё несколько лет назад Washington Post опубликовала печальную статью о жизни семьи из Фэйрфакса, штат Вирджиния: родители, придя домой с работы и перехватив по бутерброду, бежали в школу заниматься алгеброй — и не потому, что она была им жизненно необходима. Они забыли все иксы и игреки по окончании школы, и теперь должны были заново продираться сквозь них, чтобы помочь детям. Случай типичный: алгебру изучают все, и только малая часть понимает, зачем. Ли Стит, президент Национального Совета преподавателей математики, говорит: «Алгебра — это вопрос гражданских прав в новом тысячелетии». С чего бы? Дело в том, что без алгебры нельзя сдать тест SAT (Scholastic Aptitude Test); без него резко сужается выбор колледжей. Правда, для многих специальностей SAT не требуется вовсе…

В школьной системе в США школьники, которых учителя считают талантливыми, занимаются алгеброй с 8 класса (с 14 лет), просто способные начинают с девятого, а наименее способные — ещё позже. При этом среди 8-9-классников, занимающихся алгеброй, очень мало представителей нацменьшинств, из-за чего как раз и поднимается вопрос о гражданских правах. Появилось мнение, что алгебра открывает дверь в колледж, и алгебру стали насаждать, чтобы эта дверь не захлопывалась ни перед кем. В штате Милуоки ввели общеобязательную шестилетнюю программу алгебры. В результате 40% девятиклассников в Милуоки имеют по ней стойкий неуд. Благодаря этому у них не хватает зачётов для перехода в 10 класс, поэтому они продолжают сидеть в девятом или бросают школу. «Если какая-то дверь и открывается,— иронизирует психолог Джеральд Брэйси, исследующий проблемы школьного тестирования,— то не в колледж, а вон из школы».

Брэйси приводит потрясающую цифру: даже в технологически развитых странах только четырём процентам населения для работы нужны знания, выходящие за рамки простой математики. Очевидно, место предмета в зарубежных школьных программах ещё будет пересматриваться, потому что дискуссия отнюдь не закрыта. В России дискуссии происходят главным образом между мамами и детьми — в духе «На кой мне вообще учить эту гадость». Бесчисленные теоремы становятся объектом издевательств в школьном фольклоре с незапамятных времён: «Дано: тело лезет в окно. Допустим, что мы его не пустим. Требуется доказать, как оно будет вылезать». В отличие от США, в нашей стране математика обязательна для всех, и в целом наши дети знают её лучше, чем юные американцы. Американским детям в российской школе надо многое нагонять, маленькие россияне в американских школах оказываются в первых учениках, расслабляются и отстают от отечественной школьной программы. Недавно в одной российской школе показывали контрольные для старшеклассников представителям нидерландского технического вуза: те до сих пор пребывают под впечатлением.

Считается, что с математикой у нас всё в порядке и её место в школе пересмотру не подлежит со времён бурной дискуссии 1976 года в «Литературной газете». Тогда публикация частного мнения одного профессора высшей математики «Икс равен нулю» — о том, что гуманитариям необязательно грызть точные науки,— вызвала шквал негодования как раз со стороны гуманитариев: вы хотите, чтобы мы не знали современной картины мира? И робкие ответы профессионалов насчёт того, что гуманитарий всё равно эту картину не в силах вообразить, никого не остановили. Даже председатель гильдии преподавателей математики (а также поэт и депутат Мосгордумы) Евгений Бунимович на каждом шагу твердит: математика — не для всех, хватит мучить будущих филологов! Но пока его никто не слышит, и Бунимовичу приходится из последних сил адаптировать свой предмет для тех, кто напрочь его забудет на другой день после получения аттестата.

Read more...Collapse )
berlin
Сказочник, снимающий действительность

Георгий Данелия: «Если не можешь выбрать из двух женщин, спасает только третья».

Данелия — странный режиссёр. В кинематографе любой державы он был бы звездой первой величины и по количеству, и по качеству сделанного. В нашем же, перечисляя гениев и мэтров, о нём вспоминают не сразу, во вторую очередь, с непременной доброй улыбкой, от которой ему, я думаю, не легче.

Но у странного режиссёра есть странный зритель, который каждого его нового фильма ждёт как откровения. Это как бы новое сообщение из собственного внутреннего мира, с которым, согласитесь, мы не так часто и контактируем. Чего лишний раз огорчаться? Он живёт где-то в глубине, под десятью защитными слоями, и почти не соприкасается с нашей повседневностью. Потом Данелия снимает очередную картину — и мы видим, как изменился пейзаж внутри.

Вот он был по-щенячьи радостный, как «Я шагаю по Москве». Вот мир сильной и солнечной зрелости времён «Не горюй». Вот другая Москва, в которую уже не вписываются добродушные и вспыльчивые южане из «Мимино». За ней следует бесконечная цепочка фонарей и мокрый асфальт «Осеннего марафона». Вот жуткий мир окраин и пустых пространств — тоска и злость времён «Слезы капали». Его сменяет безводная, смешная и унылая пустыня «Кин-дза-дза», чтобы, в свою очередь, смениться несколько конфетными, примирёнными пейзажами «Орла и решки».

Теперь Данелия закончил и выпускает «Фортуну» — историю о сухогрузе с командой печальных чудаков. Что там происходит и чем дело кончается, пока неизвестно, подождём месяц-другой. Несомненно одно: люди, узнающие себя в героях, а то и в авторе этих печальных гротесков, снова обрадуются, что они не одни на свете.


Профессия

— Существовала такая категория — «наши комедиографы». Нас было трое в одной упряжке: Гайдай, Рязанов и ваш покорный. Так и говорили во время съездов Союза или на встречах с иностранцами: вот настоящие режиссёры, а вот (с ненавистью) «наши комедиографы». Сбоку процесса и вне всех критериев.

— Нет, вы не комедиограф, конечно. Вы… не знаю, кто, честно говоря.

— Я сказочник, нормальный сказочник, всю жизнь снимаю то, чего не бывает, но чтобы оно выглядело достоверно. С минимальным допущением.

— А «Афоня»?

— И «Афоня» — сказка. Ну где же видано, чтобы такой, как он, женился на такой, как Женя Симонова? Другое дело, что я в этих сказках не вру. То есть, когда мы говорим «сказка», мы как бы автоматически допускаем момент произвола, выдумки. Меня можно упрекнуть в чём угодно, время, положим, не так я выразил или там герои мои кому-то не нравятся, но за одно я отвечаю головой и репутацией: никогда мой персонаж не пойдёт против собственной логики. Я ведь никогда не снимаю «про что». Спросите меня, про что любая картина, я честно, без всякого кокетства, затрудняюсь ответить. Я снимаю «про кого». Берётся персонаж, за ним долго наблюдается, и он сам начинает порождать ситуации, из которых в результате лепится сюжет. Иногда получается сказка весёлая вроде «Мимино». Иногда сказка с тёмной аурой — вроде «Слёзы капали», я тогда переживал чёрное время.

— В связи с советской властью?

— В связи с моими личными обстоятельствами, в которых не было просвета, хотя и советская власть не добавляла мне оптимизма… «Слезы», кстати, коллеги считают лучшей моей картиной в смысле профессии. Я не назвал бы её любимой, но там действительно были хорошие придумки, как сделать страшную сказку минимальными средствами. Например, пустить флейту за кадром, страшноватый вот этот голосок, напевающий «чикита-ча»… Потом опять-таки трамвай идёт, а звука не слышно. Ну страшно же?

— И вообще страшно, когда трамвай по пустому полю идёт. Как вы его умудрились там пустить?

— Совершенно реальный трамвай, снятый в Одессе.

— Но сами-то вы что больше всего любите?

Read more...Collapse )
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:35 pm GMT.