?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 12th, 2019 
berlin
Писатели Дмитрий Быков и Михаил Веллер — о новой книге, литературе и ужасах Беслана

Быков и Веллер вместе с соавторами написали роман-перевёртыш.

На Московской международной книжной ярмарке писатели презентовали роман-перевёртыш, который был создан начинающими авторами под их руководством. В итоге команда Быкова написала роман «Финал» про чемпионат мира по футболу, а команда Веллера — философский фантастический роман «Вначале будет тьма». Репортёр «Metro» встретился с Быковым и Веллером и поговорил с ними о литературе и трагедии в Беслане.


[Кирилл Сосков:]
— Книга получилась?

[Михаил Веллер:]
— Об этом, как всегда, судить читателю. Надеюсь, что все-таки книга получилась. На четвёрку с крепким плюсом, на мой взгляд. Мы выполнили изначально поставленную задачу. Сначала нужно было нащупать общие интересы, построить общую тему, наметать общую канву романа, где каждый из участников сможет развернуть свои способности. А молодые начинающие писатели очень разные: одному удается диалог, другому внутренний монолог, третий наблюдателен по части деталей, у четвертого прекрасное чувство юмора. Но каких-то вещей начинающие писатели сделать не могут. Круг их профессиональных возможностей в начале пути всегда очень ограничен. И задача в том, чтобы понять и определить склонности и способности каждого и правильно применить их в этом романе. В нем есть и внутренний монолог, и диалог, и экшен, и линия лирико-драматическая. Каждый делал то, что ему более по душе и по нраву. Вот поэтому первую половину времени мы занимались экзерсисами: писали упражнения, чтобы понять, кому что больше нравится, кому что лучше дается. В результате написан коллективный роман, который, на мой взгляд, во-первых, весьма актуален, во-вторых, сравнительно прилично (не стыдно, во всяком случае) написан, и третье — я думаю, будет интересен довольно большому кругу читателей. Думаю, прежде всего читателям молодым и средне-молодым, то есть тинэйджерам и людям до 30.

О, я всю жизнь мечтал иметь литературных негров! Я часто вспоминал Бальзаковского Вотрена: «Мне уже 40 лет, а у меня все еще ни одного негра!..» Вот я представлял себе, как к полудню, хорошо выспавшись, я вхожу в такую мастерскую, типа небольшой мануфактуры 18 века, где с двух сторон прохода за столами сидят 10-12 литературных подмастерий и старательно пишут перьями по бумаге. И вот вхожу я, треплю каждого по загривку, заглядываю, что он пишет, рукою мастера несколько слов зачеркиваю, несколько дополняю, кого-нибудь вызываю в свой кабинет в углу и читаю ему краткую лекцию, как надо писать. И минут через 40 оттуда выхожу, а они продолжают писать. И под моим именем выходит десяток романов в год! И я совершенно, процветаю! Увы: жизнь показала, что я не способен к сотрудничеству с литературными неграми — потому что я хочу так, как хочу я, а они не понимают, как хочу я… И пишут неправильно, на мой взгляд!.. И данный опыт сотрудничества с литературными не неграми, а своего рода практикантами, стажерами, кадетами, интернами был очень интересен. Надо сказать, что иногда я разговаривал с ними жестко, иногда я требовал с них грубовато. Мне категорически хотелось, чтобы они выкладывались и работали в полную силу, а они это, видимо, органически не понимали, но все-таки хоть чего-то мы добились.

[Дмитрий Быков:]
— Я терпеть не могу скромности. Никогда не считал скромность добродетелью. И без всяких «но» могу вам сказать, что это самый значительный русский роман. Моё участие в нём незначительное, поэтому я могу это сказать. Если бы я не знал автора книги, я был бы счастлив с ним дружить.

[Кирилл Сосков:]
— Можно ли говорить о том, что впоследствии каждый из ваших авторов вырастет в самостоятельную творческую единицу?

[Михаил Веллер:]
— Гарантий не дает даже Господь Бог. В практике моей был случай: 30 лет назад, когда еще при советской власти в городе Таллине я заведовал отделом русской литературы журнала «Радуга», где мы в те годы перестройки первыми в Советском Союзе печатали и Бродского, и Мандельштама, и Довлатова, и Аксёнова, и к нам ещё ходили местные начинающие писатели. И ходил ко мне 17-тилетний школьник, написавший повесть беспомощную, полуграфоманскую, но там были проблески. Он очень хотел. Я ему говорил, что это графомания, но если он хочет писать, он никого не должен слушать. Все дело в желании. Человек может выволочь сам себя за косу из болота. Это великая метафора. В результате этот парень сходил в армию, после армии принес мне эту повесть, чудовищно переделанную. Потом мне приносил ее еще раз — чудовищно. Я каждый раз говорил, что: «Все это полная фигня, но если ты сильно хочешь, давай». Потом он работал журналистом в одной местной русской газете, потом из него не стало абсолютно ничего, хотя он порывался. Все зависит от того, насколько велика внутренняя энергия к творчеству. Только не пишите «внутренняя творческая энергия». Я говорю так, как должно быть. Внутренняя энергия к творчеству, насколько она велика. Если она велика, то человек становится, а если она мала, то при всех способностях не становится. Это может показать только время.

[Кирилл Сосков:]
— Михаил, а внутренняя энергия к творчеству ваших авторов, она была велика?

[Михаил Веллер:]
— На мой взгляд, нет.

[Кирилл Сосков:]
— Почему? Это же для них шанс опубликоваться.

Read more...Collapse )
berlin
ранее этот текст был опубликован в «Вечернем клубе» 29-го января 2000 года


«От нашей роты осталось пятнадцать человек…»

Наши потери в Чечне во много крат больше, чем об этом сообщают генералы.

1. Вагоны

О войне в мирном городе Ростове-на-Дону напоминает немногое: непрерывные милицейские проверки — «ваши документы!», «а что это у вас в сумке?», усиленные патрули перед зданием штаба Северо-Кавказского военного округа — ныне фронтового, заполненные ранеными палаты окружного госпиталя и вагоны.

Вагоны стоят на заржавленных путях — на самой окраине Ростова, на выезде из района Военвед: типичный военный городок с убогими, лет …дцать назад ремонтированными хрущёвками, покосившимися и крошащимися от старости ветхими бетонными заборами, причудливо изогнувшимися караульными вышками, чахлой растительностью, глинистыми пустырями, обилием мусорных куч, битого стекла и ржавой проволоки. Вообразить себе победоносную армию, расквартированную в таких пейзажах, очень трудно. Зато вагоны как раз очень в них вписываются. Они стоят за длинным бетонным забором, поверх которого тянется колючая проволока, но хорошо видны в дыры, а проще всего подобраться к ним через жёлтые облупленные ворота с красными звёздами и угрожающей надписью «Стой! Стрелять буду!». Эти ворота никогда не открываются, и вагоны никуда отсюда не уедут, потому что здесь последнее пристанище — дальше ехать некуда.

Это так называемая ПАЛ-2, патологоанатомическая лаборатория при Ростовском окружном госпитале. Точнее, сама лаборатория находится неподалёку, на госпитальной территории, а в вагонах-холодильниках лежат останки свыше пятисот неопознанных солдат и офицеров, убитых ещё на той, первой, чеченской войне. Однако количество трупов продолжает пополняться — свозят их сюда еженедельно, хотя упорно в этом не признаются: в новой войне неопознанных якобы нет. Усталый усатый подполковник, ответственный за «хозяйство», на наш прямой вопрос, неуверенно замявшись, ответил странно:

— Не знаю. Не имею права говорить… Вот что, ребята, шли бы вы в штаб округа — вам там все скажут, а я — не могу.

Если б вагончики не пополнялись, чего так секретиться подполковнику — проще по-военному чётко сказать «нет». Правды не сказал, так ведь и глаза отвёл: привозят!

Впрочем, чтобы узнать правду, говорить лучше не с военными — с медсёстрами, госпитальной обслугой, с женщинами на хоздворе и с ранеными…

Главная задача медиков в форме — не подпустить журналистов ни к вагонам, ни к раненым. Посещение патологоанатомической лаборатории — только с разрешения начальника штаба округа и в сопровождении офицеров оттуда. Посещение госпиталя — только с ведома пресс-центра СКВО (так, в индейском духе, называется Северо-Кавказский военный округ). Разрешения эти выдаются с крайней неохотой, особенно по выходным. Видит Бог, мы честно хотели попасть в госпиталь как положено — через проходную. Но там наше продвижение и завершилось, вызвав форменную панику среди медиков в форме. Уж как мы ни объясняли, что хотим сделать обычный репортаж, что нам позарез нужно пообщаться с ранеными, поговорить с врачами, но дежурный по госпиталю полковник в ответ минут десять испуганными вусмерть глазами жалостливо смотрел на нас, а потом понёс нечто совсем уж несвязно-невразумительное — о военной тайне и воскресном дне. Затем нашёлся и радостно отослал нас в штаб СКВО:

— Вот если они разрешат и дадут нам команду…

Read more...Collapse )

Ростов-на-Дону — Москва
berlin
Девочка и смерть

Показывая знакомым и незнакомым рисунки Тани Лебель, я сталкиваюсь, как правило, с двумя типами реакций:
— Больной ребёнок.
— Большой художник.
И то, и другое верно.


23 июля 1994 года Таню Лебель сбила машина.

Железный столб, в который врезался грузовик, так и стоит с глубокой вмятиной. Водитель не справился с управлением, въехал на тротуар близ автобусной остановки, и грузовик отшвырнул Таню на пятнадцать метров. Все, кто ждал автобуса, успели разбежаться,— она одна промедлила. Ей было 23 года.

Потом была версия, что это — ну если не самоубийство, то уж по крайней мере искание смерти. Лично я не верю. Это не в её духе. Но что у другого человека на её месте могло возникнуть стойкое нежелание жить — сомневаться не приходится.

И это при том, что Таня Лебель — одна из самых красивых женщин, которых мне случалось видеть. Во всяком случае, её школьные и экспедиционные фотографии вызывают ту самую, ещё Чеховым описанную и всем мужчинам известную печаль, с какой всегда глядишь на красавицу: хороша, хороша… и никогда не будет моей, и ещё один — не лучший ли?— вариант жизни не сбудется. Когда я впервые написал о Тане Лебель и таскался с этим материалом по всем знакомым редакциям (причины отказов будут изложены ниже), меня неизбежно спрашивали: да ты не влюблён ли в неё? Можно сказать, что и так.

Дочь Майи Лебель, ведущего специалиста-реставратора Эрмитажа, Таня с детства занималась рисованием и регулярно выставлялась. Всё, что она делала до двадцати трёх лет,— вполне профессионально, а временами так и очень хорошо: например, романтическая графика, как будто хороший средний уровень, но среди всего этого (среднерусские пейзажи, заставки, жар-птицы, питерские стилизации) вдруг возникает что-нибудь вроде автопортрета в шляпе. Трудно представить себе более немилосердный автопортрет. Таня Лебель, с её огромными серыми глазами, вздёрнутым носом и роскошной чёрной шевелюрой, абсолютно неузнаваема в этом заморённом существе со страдальческим взором, подглазными кругами и скорбно опущенными углами рта. Классический петербургский проходной двор, и в нём стоит неприкаянно это ожившее несчастье. Ещё мне нравится офорт «Жажда» (выпросил в подарок, вёз в Москву — восторгалось всё купе): в жаркой, сине-красно-жёлтой комнате кот смотрит на рыбок в аквариуме. Вожделение направлено и на рыбок, и на их природную среду.

Кот дан сквозь аквариумное стекло: он расползается, дробится, заслоняет рыбам весь мир, и водоросли словно путаются в его усах.

Вот в колорите этой странной работы есть что-то, напоминающее о жажде, которая всю жизнь снедала Таню Лебель. Это человек, одарённый избыточно, умевший всё и как-то столь органично, естественно укоренённый в жизни, что одинаково хорошо смотрится в седле и в кухне. Она обожала лошадей и классно ездила, не оставляя этого занятия до самой катастрофы. Увлекалась археологией и ездила с матерью в экспедиции. Рисовала, окончила Серовское училище, куда поступила с первого раза. Занималась каратэ. Играла на гитаре и пела (голос низкий, действовал на мужчин завораживающе). Писала стихи (авторитетно говорю — хорошие). Прилично готовила. Знала компьютер, изобретала шрифты, отличалась с рождения неженской физической силой и выносливостью — о внешности я уже говорил. При росте метр семьдесят три и почти идеальной фигуре она создавала то впечатление бьющей через край жизни, которое помнят все, знакомые с ней до аварии.

Но жизнь, и в первую очередь российская, так устроена, что нестандартные люди вписываются в неё с особым трудом. Со всем этим темпераментом, весельем и множеством умений Тане Лебель было категорически некуда деваться, и всякий социум её рано или поздно выталкивал. Она, впрочем, постоять за себя умела, не рассчитывая силы, и однажды за какую-то шуточку так ударила подругу сумкой по голове, что у той приключилось лёгкое сотрясение мозга (Таня за ней потом ухаживала. А потом она — за Таней). С мужчинами все было чрезвычайно сложно, поскольку самый долгий и драматичный студенческий роман закончился разрывом, а из прочих случайных кавалеров Таню Лебель никто не привлекал. Для общения с людьми этой породы нужно быть как минимум на равных, а желательно и лидерство, но напор такого темперамента даже в повседневном общении, не говоря уж о любви, выдержит не всякий. Я видел несколько её видеосъёмок, сделанных — до. Быстрая умная речь, стремительный жест, заглядывание в глаза собеседнику в поисках явственно выраженного согласия или несогласия.

Read more...Collapse )
berlin
Крест

Автор «Петербургских трущоб» Всеволод Крестовский был агромадного роста мужчина с бородой и усами. Его первый роман, принёсший автору всероссийскую известность, оказался единственной русской книгой, потянувшей на мыльную оперу сто двадцать лет спустя. Не забывая об увлекательности, молодой автор бичевал нравы дикого капитализма, попустительство властей и бессилие дворянства. Книга переиздавалась непрерывно. Волна славы докатилась до государя.

Александр II вызвал Крестовского на аудиенцию. Писатель только начал получать первые деньги и фрака не имел. Пришлось одолжить у приятеля.

— Хорошо ты всех посёк, а больше всех меня,— сказал государь литератору.— Ступай, брат, в военную службу.

И подарил золотые часы со своим портретом на циферблате. Стрелки ходили по лицу царя, как бы подчёркивая, что нынче его время. Крестовский поступил в уланы, участвовал в Туркестанском походе, всё это время непрерывно сочиняя — «Дедов» из эпохи Павла I, «Каббалу» (первый русский роман о сионском заговоре)… В Туркестане он познакомился с генерал-губернатором края и влюбился в его осьмнадцатилетнюю дочь, которая воспылала к уланскому полковнику ответным чувством. Родители благословили, они поженились.

В начале девяностых семья переехала в Варшаву — туда полковника перевели по службе. Он редактировал там газету, писал яро-патриотические статьи (вообще был большой патриот), а в 1896 году умер от сердечной недостаточности. Жена настояла, чтобы похоронили его в Питере. Повезли через всю Польшу на Родину, похоронили в Александро-Невской лавре как почётного писателя и гражданина.

Часы с Александром на циферблате пропали в войну. Наследство разорили в революцию. В сорок первом году бомба упала рядом с Александре-Невской лаврой, и осколок гранитного памятника пробил гроб Крестовского в его склепе. В шестьдесят восьмом году кладбище собирались ликвидировать, довершая превращение Лавры в музей, и внук Крестовского (о котором тут главным образом и пойдёт речь) занимался переносом его праха на Литераторские мостки Смоленского кладбища. Он спустился в склеп и увидел пробитый гроб.

Гроб при переносе казался лёгким, пустым. В нём пересыпался один песок. Это поразило внука: от Всеволода Крестовского не осталось ничего. Остался лишь он, художник Ярослав Крестовский, внук автора «Петербургских трущоб» — график и живописец с начинающейся поздней славой.

В Петербурге, в доме поэта и искусствоведа Льва Мочалова, я ночую в его кабинете под странной картиной — лучшим из питерских пейзажей, мною виденных. Канал — то ли Крюков то ли Грибоедова. Тёплые огоньки в окнах. И посреди канала — лодка с одиноким рыбаком, нахохлившимся под плащом. Позади — какие-то трубы, непременная примета окраины, но главное — во всём магический, матовый свет, дождливый и исключительно ленинградский.

Я ничего не знал о художнике, написавшем эту картину. Оказалось — Ярослав Крестовский. Потом Мочалов показал мне его работы, большие, многократно репродуцированные. Самая знаменитая — «Часовых дел мастера Всеволода» (по мотивам Гофмана). Тут делается время.

Вторая картина — самая крамольная, «Натюрморт с топором», вызвавшая в 1966 году легендарный разнос. Дачный сарай, где заботливо расставлены и развешены инструменты. Стоят косы, на гвозде — диск для электропилы, рядом пила двуручная, и в центре композиции — колода с вбитым в неё победительным, торжествующим топором. Это довольно могучее произведение, которое, на мой взгляд, ставит убедительную точку в спорах о русской душе.

Так же двойствен был и его знаменитый «Большой старый дом», который один критик точно назвал «величественным и жалким Вавилоном». Это дом несуществующий, похожий на весь старый Петербург сразу: утыканный индивидуальными телеантеннами (коллективных ещё не было), весь словно в их кустарнике, с многочисленными пристройками, завешанный бельём, с парами на балконах, с потёками на стенах, он стоит на фоне расплывчатом, таинственном, небесном, так что высота его (реально — не более трёх этажей) кажется заоблачной. Петербургские трущобы: что да, то да. Он любил и умел это рисовать, и везде у него торчал готический, кружевной лесок антенн. Антенны эти — не случайно называемые индивидуальными — были у Крестовского метафорой постепенного разделения монолита на личности. Они у него появлялись в любом пейзаже, а пейзажи он любил писать заоконные. Например, известная «Клетка с попугаями»: окно, в центре — подвешенная к потолку клетка, а за ней — все те же дома. Или неосуществлённая картина, от которой остался эскиз такой мощи, что его включают во все монографии: карандашный набросок окна, к которому подвешена кукла-Арлекин. Она кривляется, кривится, выглядит торжествующей и жалкой одновременно, а внизу, на подоконнике, сидит фарфоровая Мальвина и лежит тряпочкой марионетка-Пьеро. Все это — опять на фоне почти готического Петербурга с крестами и антеннами. И ещё одну картину он мечтал написать, да не успел,— битва оловянных солдатиков. Под бесстрастными часами, на столе, сражаются две армии.

Многого он не успел написать, потому что в 1977 году, двадцать лет назад, полностью ослеп.

Read more...Collapse )
berlin



Дмитрий Быков: Сенцова — да, освободили, а нас освобождать кому?



Владимир Корнилов: ...На всякий случай для всех этих российских либералов, которые сейчас кричат: «Вот Сенцова освободили. А нас когда?!» Я им предлагаю… ну так забыли некоторых их них тоже на обмен… на обмен послать.

Владимир Соловьёв: Нет-нет, мы никого не собираемся посылать на обмен. Мы никого не лишаем гражданства. У всех есть просто возможность абсолютно спокойно переехать туда, куда они хотят. Вот Зеленский же предлагает им паспорта. Так ведь их никто же… Кандалы же не звенят у них.
berlin



Обыски в штабах Навального по всей стране. Хроника

Почти по 100 адресам штабов Алексея Навального и их сотрудников более чем в 40 городах России сегодня проходят обыски, как сообщил у себя в Твиттере менеджер проектов ФБК Леонид Волков. Напомним, что 3 августа, СК возбудил уголовное дело против ФБК об отмывании 1 млрд рублей, за счет которых финансировался основанный Алексеем Навальным ФБК.

12:41

Писатель Дмитрий Быков заявил «МБХ медиа», что сегодняшние обыски — это реакция на усиление Алексея Навального как политика.

«Это совершенно естественно. Чем сильнее будет Навальный, тем больше его будут обыскивать. Это произошло не только из-за «умного голосования» и выборов. Навальный обретает все большее влияние. Очевидно, что сейчас в обществе неизбежны какие-то подвижки, оно радикализируется. Недовольство становится массовым. Так как Навальный — наиболее заметная фигура в оппозиции — конечно его будут давить», — сказал Быков.

По его мнению, силовики «вошли в стадию прямых репрессий» и этого будет все больше.
berlin
Рай для бедных

От апреля, несмотря на все его зимние выверты, всё же повеяло теплом и романтикой путешествий. «Большая прогулка» зовёт в дорогу — на новые курорты Испании и Турции, в старую, но обновлённую Венгрию и совсем ещё молодую Македонию. Надеемся, наши предложения придутся по вкусу читателям. Тем более фирмы, которые за ними стоят, имеют солидную репутацию в туристическом мире. Кстати, перед туристическим сезоном не забудьте проверить срок действия вашего загранпаспорта. Посольство Испании, например, не принимает паспортов, срок действия которых истекает ранее 3 месяцев после даты начала намеченной поездки. Так что будьте во всеоружии, читайте «Большую прогулку» и следите за нашей информацией.

Контактный телефон «Большой прогулки» 202-31-00.

Игорь Семенихин, шеф-редактор.


Пусть в этом названии никто не усмотрит уничижительного смысла. Pail вообще предназначен для бедных или уж по крайней мере для среднего класса — только они его и оценят. Богатые будут в аду, где им послужат сомнительным утешением сотовые телефоны. Они будут с комфортом вариться в пятизвёздочных котлах, а нас, хороших, поместят во что-нибудь вроде Македонии.

Македония — курорт не для новых русских, и слава Богу. Македония вообще страна небогатая, чуждая всякой роскоши. похожая на крестьянского вундеркинда, одетого Бог весть как, но щедро одарённого природой. Природа больше всего напоминает крымскую. Выхода к морю у Македонии нет, зато озера — Преспанское и в особенности Охридское — щедро компенсируют этот недосмотр. Они считаются чистейшими в Европе и оправдывают эту репутацию. Рекордный показатель Охридского озера — видимость на глубину 52 метров: у нас такое осталось только на Байкале. Несметные косяки мальков с любопытством тычутся в ноги купальщика: глубина, правда, начинается только метрах в тридцати от берега, что делает македонские озера прелестным природным лягушатником для малолетних (дно песчаное, берег галечный,— я же говорю, чистая Ялта). Главный македонский курорт Охрид стоит на берегу своего озера в большой горной чашке; верней, как все береговые южные города, он не стоит, а карабкается, выкусывая себе место в горе. На самой верхушке Охрида имеется чрезвычайно живописная развалина крепости, по которой любители острых ощущений могут лазать сколько заблагорассудится: если с крепостной стены не сдует, вид открывается исключительный. В жаркий день одуреть можно от соснового запаха, яркости разнообразных цветочков и количества совершенно обнаглевших ящериц. Македония восхитительна своей дешевизной — или, вернее, Москва после неё поражает своей наглой, понтиской дороговизной. Местные умельцы славятся вышивкой и роскошными шерстяными вещами, а равно и охридским жемчугом, который с помощью секретных манипуляций изготовляется из рыбьей чешуи. Народ доброжелателен и темпераментен, все отлично понимают по-нашенски, поскольку македонский, болгарский и русский — действительно близнецы-братья. На всём лежит печать добротного и обаятельного провинциализма — но не в нашем смысле, ибо у нас провинциализм есть синоним темноты, грязи и агрессивного добра. Нет, Македония — один из немногих сохранившихся в Европе островов доброй балканской старины: узкие крутые улочки, невысокие дома, буквально в каждом доме — парикмахерские, в которых вас не только постригут, но и побреют, а главное, разговорят. Не только парикмахерские, но и чайные, и турецкие кофейни, и крошечные забегаловки на любой вкус и в любом дворе — всё служит местному населению клубом. Под божественный «турский» кофе или под настоящий чай, под несравненный овечий сыр и под сказочно чистую ракию (крепость которой достигает пятидесяти градусов, а цена — десяти наших рублей за бутылку) неторопливые важные брюнеты ведут свои неторопливые важные разговоры. По вечерам в домах загораются жёлтые огоньки, и на прогулку по вечерней прохладе выходит всё городское население. Молодёжь тусуется сама по себе, усатые старики в фесках сидят на берегу, женщины шумно беседуют во дворах, среди развешанных на проветривание ковров. Любителям клубнички мне сказать нечего, поскольку я от души ненавижу так называемый сексуальный туризм, но македонки в массе своей чрезвычайно хороши: блондинки встречаются редко, на треть рыжих — две трети иссиня-чёрных, и все стройны.

Македонские отели тактичны: в том смысле, что удобны без роскоши. Нет бьющего в глаза изобилия ненужных и дорогих увеселений, алчно-подобострастной обслуги, безвкусно-торжественной мебели — словом, всего того, что так необходимо ущербным новым русским, чтобы считать себя людьми первого сорта. Однако Македония предоставляет туристу весьма комфортабельный и недорогой шалаш с видом на озеро, которое само по себе заменяет любые другие развлечения. Из того, что я видел, оно больше всего похоже на Женевское, каким оно бывает в Монтре, напротив Франции, утром. Тот же туман, те же пологие горы: поближе — ярко-синие, подальше — дымчато-голубые. Прогулка на катере по этому великолепию предлагается всем желающим и стоит копейки: вас могут довезти до самой Албании, которая тут очень близко. Македония — курорт, доступный любому среднеобеспеченному гражданину России, пожалуй, что и бюджетнику; во всяком случае по нынешним временам она не дороже Крыма. За те же деньги бывший советский человек увидит самую настоящую балканскую экзотику, о которой прежде мог бы прочесть разве что у нобелевского лауреата Иво Андрича. И я буду счастлив, если все мы — любители неспешной беседы, узких улочек и чистой виноградной водки — сделаем эту страну чем-то вроде своего клуба.

Благодарим за организацию тура по Македонии фирмы «Тропическая жара» (тел. 912-55-05, 912-67-48, 912-15-26) и «Аврора-интур».
berlin
Железные затылки. Коричневый пиар

20 апреля московская милиция перейдёт на усиленный вариант несения службы. Будет обеспечена дополнительная охрана дипломатических представительств, усилено патрулирование мест массового скопления людей, вокзалов, аэропортов, станций метрополитена. Как заметил в интервью с журналистами один из бойцов ОМОНа: «Это бред какой-то! У меня оба деда с фашистами воевали, а я должен к дню рождения Гитлера готовиться!»

Борьба с фашизмом — это очень хорошо. Это вообще отлично. Особенно когда понятно, что такое фашизм. Когда есть чётко прописанное определение, с юридическим и научным обоснованием, с ясно обозначенной санкцией — в общем, со всеми непременными атрибутами нормальной борьбы с преступностью. А когда начинается очередная кампания, вроде массового отлова беспризорников или постановки всего чиновничества на лыжи,— это не может не вызывать вопросов.

Борьба, кстати, пошла нешуточная. Широко распропагандированная. Скажем, встречается группа правозащитников с генеральным прокурором Устиновым. Правозащитники всё авторитетные — Хельсинкская группа почти в полном составе. О чём, как вы думаете, они с ним говорят? О Чечне, может быть? Или о неправедно осуждённых? Или о переполненных, несмотря на все обещанные меры, российских тюрьмах? Или о подростковой преступности, которая бьёт все рекорды даже послевоенного времени? Да нет же! О фашизме они говорят! И генпрокурор Устинов публично, торжественно обещает, что берёт это дело под свой личный контроль — не фашизм, конечно, а борьбу с ним. Тут, говорит он, у нас есть оперативная информация насчёт того, что планируются бесчинства… Так вот: мы открыто предупреждаем, что если кто попробует… будет иметь дело со мной!

Страшно, аж жуть. То ли планируются какие-то исключительно масштабные бесчинства (но тогда с чего бы вдруг? Вроде никакого обострения межнациональных отношений у нас нет, война идёт себе, экономика выправляется), то ли националистам мягко, деликатно намекают: ну выйдите на улицу, а? Ну пожалуйста! Это обязательно надо для каких-то наших целей. Ну выйдите, ну что вам стоит. Все равно ведь у нас есть оперативная информация о том, что вы собираетесь это сделать.

Для начала замечу вот что: озвученная вслух оперативная информация — это бред, нонсенс, оксюморон. Оперативная информация потому и оперативна, что засекречена. Она предназначена для предотвращения крупных столкновений или тайных преступлений. Одно время точно так же упорно вбрасывалась информация (естественно, оперативная и строго секретная) о готовящемся покушении на Путина. Делалось это целенаправленно, грамотно, в начале марта 2000 года — аккурат перед выборами. Чтобы, значит, поднебесный рейтинг ещё выше взлетел. Просто так оперативная информация предварительно не раскрывается. И если генеральный прокурор в самом деле располагает какой-то информацией о готовящихся выступлениях — брать надо организаторов этих выступлений, а не обещать Хельсинкской группе, что мы, мол, готовы противостоять во всеоружии… Тут в городе нешуточную панику нагнали — одна сотрудница метрополитена дозвонилась до «Времечка» и сообщила, что по всем московским станциям метро под роспись (!!!) разослано письмо-предупреждение: 20 апреля, мол, возможны эксцессы, так что лучше всем пассажирам сидеть дома, а сотрудникам при первом намёке на столкновение обязательно предотвращать… Ну что это такое, скажите на милость?! Когда всем жителям страны, а особенно Москвы, за неделю до дня рождения Гитлера (у нас теперь ко всем праздникам начинают готовиться загодя) день и ночь вдалбливают, что не исключенью эксцессы,— что это такое, как не провоцирование тех самых эксцессов?! Ведь у нас девяносто процентов молодых людей понятия не имеет, когда день рождения Гитлера. Теперь, спасибочко вам большое, просветили.

И потом — не объясните ли, господа предотвратители, вот ещё какую пикантную деталь: нас вроде бы в школе учили, что всякое политическое явление имеет объективные и субъективные предпосылки. Вроде бы и германский фашизм тоже не на пустом месте возник. С чего бы это вдруг в России, где доверие к правительству и президенту высоко, как никогда, где нефтедоллары впервые позволили получить нешуточный профицит в бюджете, где поднимается на ноги отечественный производитель и знай хорошеет красавица Москва,— активизировались скинхеды? Ведь скины — это злые голодные парни с рабочих окраин, а у нас, если верить официальной статистике, как раз так называемому среднему классу (не пиарщикам с клерками, а городской интеллигенции) с каждым днём становится легче жить? И зарплаты учителям подняли, и о военных вспомнили, и самоуважение вроде как вернули… Тогда уж, господа, вспомните и о том, что фашизм возникает обычно там, где власть слаба, где ей никто не доверяет: так было и в Италии, и в Германии. Ведь почему так легко вызывать ненависть к инородцам? Потому что наше отнимают, кровное! А когда всем всего хватает, сердитые мальчики с рабочих окраин не инородцев бьют, а покупают себе мотоциклы и отправляются катать подруг. Без всякой идеологической подоплёки.

Так что же делать с фашизмом, спросите вы? Да не создавать для него предпосылок, отвечу я. Болезнь легче предупредить, чем лечить. А ещё лучше — построить наконец страну, в которой быдло не будет чувствовать себя хозяевами. В XX веке не получилось. Но, может, теперь получится? Тем более, что даже парни с рабочих окраин, со многими из которых я знаком, отлично понимают: сколько чернож…х ни бей, а жизнь от этого слаще не становится.
berlin
Десять лет без права перечитки

Разговор о литературных премиях никогда не вызывал у меня энтузиазма. Касается это и России, где критерии практически всех литературных премий достаточно размыты и смутны, и мира: совершенно ведь невозможно определить, почему в разное время Нобелевской премии удостаивались либо прогрессивный изгнанник-китаец, либо эпически мыслящий, ужасно скучный исландец, либо претенциозный ирландец… точнее, определить-то как раз можно. И видно, что к литературе все эти критерии имеют весьма опосредованное отношение.

В России сложности с Букером проистекают главным образом оттого, что у нас в одном флаконе существуют две литературы, которым полагалось бы разделяться как минимум государственной границей. Так оно и было, скажем, в двадцатых-тридцатых. Есть более-менее серьёзная эмигрантская словесность — и литература, обслуживающая интересы победившего класса. В тридцатые годы это были романы производственные, поскольку в стране что-то производили,— в девяностые их сменили романы криминальные, поскольку в стране всё время убивают; технологичность и занудство этих романов примерно одинаковы, схематичность героев — тоже… Претензии этих двух литератур на сближение безуспешны: эмигрант так же неспособен написать увлекательную беллетристику, как мастер криминальной хроники — наваять что-нибудь этакое философское. Своих Булгаковых и Набоковых, даже с поправкой на масштаб, эта литературная ситуация пока не породила. Хотя — кто знал Булгакова при его жизни, кто из читателей Сирина искренне верил, что этот писатель со временем затмит всех современников? Подождём…

Вместе с тем главная трудность Букера в том и заключается, что из двух литератур надо выбирать одного победителя. Букер всегда стремился поощрять тех писателей, которые пишут как бы серьёзные вещи,— но, господа, положа руку на сердце и ногу на ногу: многих ли прозаиков русской эмиграции можно было читать без крайнего напряжения всех сил? Они ужасно скучно и плоско писали в массе своей, даже и Газданов сегодня читается без энтузиазма, и «Роман с кокаином» М.Агеева (он же Марко Леви) кажется невыносимо мелодраматичен… Русский Букер — и об этом тоже много написано и другими авторами, и вашим покорным слугой,— старается привлечь внимание к текстам, которые без этого никто не прочтёт: задача вполне благородная, но тексты от этого читабельнее не становятся. Здесь у Букера случаются даже некоторые перегибы: в прошлом году, например, поощрён был роман Михаила Шишкина «Взятие Измаила» — роман, испорченный невыносимыми длиннотами, композиционной сумятицей (пусть вполне сознательной), литературностью, ужасными претензиями и много чем ещё, при несомненных достоинствах вроде стилистического разнообразия. В том же букеровском списке был довольно сильный роман Светланы Шенбрунн «Розы и хризантемы» — точная и страшная книжка о том, как сказывается на семье эпоха великого вранья, дурновкусия и насилия. Образ матери в этом романе кажется мне одним из самых убедительных и мощных в русской литературе последнего времени,— но роман Шенбрунн традиционнее романа Шишкина, он реалистичнее, он, наконец, проще читается,— и выбор жюри был сделан в пользу текста, который в глазах массового читателя безоговорочно проигрышнее. И такой выбор оправдан — одноногому нужен костыль, хромой способен ходить сам… А того, кто умеет бегать — как Пелевин,— Букер поощрять не должен. Наверное, это нормальный ход вещей, но я устал от поощрения нечитабельной литературы.

Что касается Букера этого года, претендентов более чем достаточно, и все вполне достойные. Татьяну Толстую словно берегли, ничем до этого не поощрив её «Кысь»,— и теперь награждение этой книги будет вполне закономерным итогом. Своего мнения о «Кыси» я не изменил — это чрезвычайно вторичный памфлет, сильно уступающий своим предшественникам (прежде всего «Улитке на склоне» Стругацких и «Отклонению от нормы» Уиндема), хотя и остроумный местами. Татьяна Толстая, на мой вкус,— прежде всего замечательный эссеист, здравомыслящий, ядовитый и точный, отважно борющийся со всякого рода видимостями, кажимостями и дутыми величинами. Как бы то ни было, писатель она настоящий, в тусовочные игры не играет, а что поощрена будет за самое слабое своё сочинение — так это не главное. Если премию присудят Толстой, буду только рад. Есть и другая женщина-претендент — Людмила Улицкая с романом «Казус Кукоцкого». Тут перед нами как раз opus magnum, лучший, кажется, роман во всей карьере Улицкой: она словно выпрыгнула на какой-то новый уровень, сделав невозможное и после серии отличных рассказов и довольно посредственных повестей написав вдруг замечательный метафизический русский роман, местами чересчур физиологичный, но оттого не менее удачный. Главное отличие этого романа от моря женской продукции — абсолютная серьёзность авторского вопрошания о смысле и оправдании всей этой мучительной и слишком плотской, слишком физической жизни, всего этого роения одушевленного вещества… Правда, ту самую метафизическую и самую, пожалуй, сюрреалистическую часть, где одна из героинь странствует по выжженным пустыням своего безумия, я бы всё-таки выбросил. Какой-то фэнтези средней руки повеяло.

Read more...Collapse )
berlin
Писателя должны бояться

Юбилей раздражает и радует одновременно. Раздражает — ибо это почти всегда триумф дурного вкуса, речи государственных чиновников, всяк по-своему стремящихся приватизировать юбиляра, и неизбежное препарирование несчастного художника в духе времени — так, Пушкин побывал у нас и цареборцем, и царедворцем, и декабристом, и государственником, и атеистом, и только что не монахом… Юбилей — это принудительные мероприятия, просветительские телепрограммы, нарочито сниженный по интонации фильм Леонида Парфенова о быте гения (словно из этого быта только и состояла его жизнь), торжественное собрание родственников и потомков, государственный привет им — от первого или второго лица… Весь этот многонедельный елейный марафон ничего, кроме скуловоротной скуки и понятной брезгливости, вызвать не способен. Но с другой стороны, всякий большой литературный юбилей — это и ещё одна возможность опубликовать тексты с выверенным комментарием, и хороший симпозиум со спорами и литературными вечерами (как Волгин устроил в подарок Достоевскому), и возможность опубликовать в газете серьёзный литературный материал, столь редкий ныне. Всё опасаемся, как бы не перегрузить дорогого читателя, как бы он не отверг нас и не купил вместо нашего издания очередной «Экспресс-садизм»! Главное же — мы так полюбили юбилеи не только потому, что наше прошлое остаётся нашим единственным достоянием (что тоже верно), но и потому, что в самом обращении к великим именам есть некий источник силы. Той «скрытой теплоты патриотизма», без которой нация существовать не может вообще.

Обращение к имени и опыту Толстого в наши нынешние времена — даже по такому «полукруглому», в общем, поводу, как 175-летний юбилей (9 сентября),— в любом случае плодотворно. И потому, что память о нём наполняет гордостью любого носителя языка,— и потому, что воспоминание о его духовном подвиге одаривает нас жгучим стыдом. И ещё неизвестно, какой дар важнее. Может, даже и полукруглая дата напомнит отечественному литературоведению о том, до какой степени Толстому до сих пор не везёт с серьёзным исследователем. Филология наша, едва выбравшись из-под гнёта марксистского, угодила под гнёт структуралистский, превратилась в подобие унылого литературного фрейдизма, только и озабоченного выявлением внебрачных интертекстуальных связей. Герменевтический, семиотический, статистический подход к Толстому ничем не лучше ленинского, при котором от классика остаётся только зеркало русской революции. Толстой-философ, по большому счёту, не лучше интерпретирован, чем Толстой-художник: отечественная литература тут может похвастаться только замечательной работой Шестова «Добро в учении гр. Толстого и Ницше» и бунинским «Освобождением Толстого», написанным всё-таки больше о себе, нежели о нём. Все прочие интерпретации на сегодняшний вкус либо слишком привязаны к своему времени, либо слишком субъективны, либо огульны (особенно если церковны).

Интерпретировать Толстого в идеале должен художник и мыслитель, не то чтобы ему равный, но по крайности с ним соотносимый; последней по-настоящему полной и удачной работой было жизнеописание работы Шкловского, но ему скоро сорок лет. В той же серии ЖЗЛ должна была выйти книга Алексея Зверева о Толстом — но замечательный филолог умер, не окончив труда. Возможно, его завершат наследники. Особенности толстовской веры, её генетическая связь с буддизмом и в особенности с иудаизмом, происхождение его противоречивого и, смеем сказать, абсурдного учения об эстетике, его сверхъестественный ум и гениальная непоследовательность — всё это темы неохватные и великие, ещё, почитай, непаханые; а без Толстого нам из нашего тупика не выбраться. Хотя бы потому, что на рубеже веков, в эпоху всемирного кризиса религиозного сознания, по-настоящему великий писатель у нас был один; прозрения Розанова, Флоренского, Булгакова, Ильина, Степуна были бы немыслимы без толстовской всесокрушающей критики. Кризис этот Россией и до сих пор не преодолён; как точно заметил Аверинцев — ни один из ответов двадцатого века на вопросы девятнадцатого нельзя признать удовлетворительным, а потому и вопросы не сняты.

Толстой — единственный среди современников — умел называть вещи своими именами. Этому сегодня надо учиться у него прежде всего. Пелевин в последнем романе абсолютно точно характеризует наше общество как странную среду, в которой всем все ясно, но ничего нельзя сказать прямо. Толстого на нас нет. Нет человека, который тяжёлым молотом ударил бы по квазинаучной, квазилиберальной и квазипатриотической терминологии и открытым текстом сказал, что семьдесят лет советской истории были эпохой насильственного и мучительного движения к прогрессу, а пятнадцать лет истории постсоветской стали эпохой добровольного и радостного регресса под маской свободы.

Но если усвоение этической и эстетической программы Толстого требует долгого труда, изучения источников и профессиональной подготовки,— то по крайней мере один его личный урок, урок поведения художника в гнилые времена, может быть учтён без всяких интеллектуальных усилий.

Для современников Толстого общим местом был тот факт, что в России два царя, и непонятно ещё, кто из них могущественнее. Николай II ничего не мог сделать с толстовским авторитетом, тогда как Толстой легко колебал трон Николая. И дело не в том, что у Толстого уже был авторитет гениального художника, автора «Войны и мира»: далеко не всё русское общество, тёмное внизу, ленивое вверху, читало Толстого с должным вниманием. Моральный авторитет был добыт ценой отважной, бескомпромиссной борьбы: Толстой ни дня не приспосабливался к реальности — он предъявлял ей жёстокий счёт, и одно это было каждодневным напоминанием о сотнях бессмысленных мерзостей. Может быть, толстовская критика была чересчур радикальной; может быть, именно этот радикализм, нарушение всех конвенций, срывание всех и всяческих масок — и привели в конечном итоге к тому, что в России стало ВСЁ МОЖНО; может быть, не Лев Толстой был зеркалом русской революции, а сама эта революция, гигантское, истинно толстовское упрощение жизни, была зеркалом Льва Толстого и уж во всяком случае продолжением его художественного метода. Можно уйти из ненавистного дома,— но тогда умрёшь на станции; можно до основания разрушить ненавистную страну с её избыточной роскошью, крестьянской нищетой и ненужными условностями,— но тогда очнёшься в лагере. Но сам факт толстовского присутствия в России напоминал стране о статусе художника — о великом нравственном судье, которого надо бояться, на которого нельзя не оглядываться. Писателя должны бояться. Толстой доказал, что и один в поле воин — спасающий зачастую честь всего поля.

Сегодняшний художник благодарит власть и бизнес за то, что ему ПОЗВОЛИЛИ БЫТЬ. Спасибо. Он развлекает идиотов и потешает домохозяек, потакает самым низменным вкусам и угождает западным славистам, стремясь выбить грант или получить лекционный курс,— но ни один из признанных русских художников не возвышает голоса против того, что творится вокруг, и не решается безжалостным толстовским взглядом окинуть нынешнюю русскую действительность. Может быть, потому, что под этим толстовским взглядом и сами эти художники обнаружили бы полное своё ничтожество. Отдельные бесстрашные обличители протестуют против чеченской войны — не замечая того, что требуют на самом деле позорной капитуляции и фактического уничтожения России; другие в патриотическом угаре требуют, патриотизма ради, выморить в России всех честных и талантливых людей, дабы никто не смущал народа… Никто не отваживается сломать рамки устоявшихся парадигм и решительно, с толстовской мощью упразднить противостояния, в которых противоборствующие стороны давно уравнялись по части лживости и мерзости. Толстой во многом пошёл дальше русской революции — ибо вскрыл антагонизмы куда более страшные, чем конфликт богатых и бедных, русских и инородцев, архаистов и новаторов; может, и революция-то в России случилась потому, что без Толстого всё совсем уж безнадёжно запуталось. «Вот увидите, умрёт Толстой — и все пойдёт к черту!» — говорил Чехов; так с тех пор и идёт.

Что делать, чтобы стать Толстым? Ответ «родиться гением», конечно, ничего не объясняет. Да и не нужно тут художественной гениальности. Для начала вполне достаточно отказаться от навязанных истин и назвать по имени то, что видишь вокруг. А там и талант прорежется — ведь именно в описанном образе действий и заключается толстовский метод. Метод этот, в отличие от художественной гениальности, доступен всем. И от души рекомендуется всем, кому надоело нынешнее положение дел.
berlin
«Как вы смеете наежжать на моево кумира николая баскова», или Не учись этой науке, Митрофанушка!

Недавно в одной хорошей газете один хороший директор хорошей московской школы (я потому и не называю их всех по именам и номерам, что они все очень милые) высказался в том смысле, что современному школьнику грамотность как бы необязательна. Потому что существует компьютер, который выправит ему всю орфографию в любом документе. А уж склонения и спряжения, добавил директор, он и сам никогда толком вызубрить не мог: зачем школьнику знать все эти тонкие и скучные вещи? В общем, на стороне директора вроде как и авторитет Бунина: «Я всю жизнь прожил, не зная, что такое «обстоятельство образа действия»,— доверительно признавался писатель Александру Бахраху. Что и запечатлено в известной мемуарной книжке «Бунин в халате».

Вообще болезнью эпохи назвал бы я не Синдром Приобретенного Иммунодефицита, и даже не Синдром Хронической Усталости, а непобедимый и стремительно распространяющийся Синдром Убывания Количества Сложных Вещей. Сокращенно — СУКСВ. Когда-то нашему зрителю не скучно было смотреть Антониони и Формана, и Муратова не казалась ему элитарной, и на «Господина оформителя» очереди стояли. И ничего — народу ведь семьдесят лет внушали, что он умный, вот он и верил. Прошло время, и массовому зрителю стали усердно внушать, что он идиот. От не требуется теперь даже минимального интеллектуального усилия. Мозг современного человека дрябл и вял, как… если бы «Вечерний клуб» не был газетой московской интеллигенции, я дополнил бы сравнение. В общем, как старческое достоинство.

По большому счёту современному школьнику и математика даром не нужна, потому что калькулятор и банкомат ему сами все посчитают. «Математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит»,— говорил Ломоносов, и она-таки приводит — свидетельствую лично как золотой медалист 1984 года выпуска. Я был упёртый и принципиальный гуманитарий, для которого, кроме литературы и журналистики, ничто в мире по-настоящему не существовало (ну, ещё девушки, но сексологию тогда не преподавали). Но алгебру я знал и производную брал быстрее всех в классе, и теория относительности меня одно время занимала всерьёз (опять-таки в связи с литературой), и многие друзья-физики мне её честно пытались объяснить: вечером, после двухсот грамм, я вдруг все понимал, но утром отчего-то тупел снова. Я всерьёз полагаю, что школьнику очень даже нелишне бывает разобрать предложение, хотя в жизни ему не придётся этим заниматься никогда — если только он не пойдёт в учителя, а в учителя хотят пойти, по последним опросам, не более пяти процентов юных москвичей: профессия утратила престиж.

Приписываемое Михаилу Светлову «Не надо ничего необходимого, но не могу без лишнего!» восходит на самом деле к гениальной реплике короля Лира — «Когда природу ограничить нужным, мы до скотов спустились бы» (пер. Михаила Кузмина, в начале двадцатых, в голодном Петрограде сочинявшего о чём угодно, только не о хлебе и не для хлеба). Попытки ограничить школьное образование минимумом насущнейших навыков и простейших сведений случались и раньше, и не только в России. Образование, быть может,— последнее, чем мы могли гордиться: наш пятиклассник знает и умеет в несколько раз больше американского, наш десятиклассник даст фору третьекурснику иного европейского университета. Вопрос ведь не в том, что пригодится или не пригодится школьнику в его взрослой жизни: при таком подходе права госпожа Простакова, считавшая, что география — наука сугубо для извозчиков.

Read more...Collapse )
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:19 pm GMT.