?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 13th, 2019 
berlin



Дмитрий Быков в программе ОДИН (выпуск 220-й)

звук (.mp3)

все выпуски программы ОДИН на ОДНОЙ СТРАНИЧКЕ

запись мини-лекции «Александр Грин» [ремейк лекции от 1 июля 2016 года] отдельным файлом | все прочие лекции здесь

весь ОДИН в хорошем качестве
berlin




Nikolai Rudensky (13.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Евангелие имеет очень сильный пародический элемент, о чём я уже много раз говорил».

Чувствуется некоторое раздражение от того, что эта мысль в полной мере ещё не усвоена.


без комментариев



Nikolai Rudensky (13.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Почему я не уехал (на Запад)? Ну как почему? Здесь становится интересно, хочется досмотреть. А если станет опасно, всегда можно будет уехать — у меня там хорошие связи... Если тут ничего не получится, уеду куда-нибудь к океану...»


без комментариев



Nikolai Rudensky (13.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«У меня в литературе придирчивый вкус, мне нравится далеко не всё... Александр Грин — писатель великий и сложный».

На иной взгляд, тут есть некоторое противоречие.


без комментариев



ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
berlin



Дмитро Биков: Поетичний вечір «О чём нельзя»

3 листопада 2019 — неділя — 17:00

Дніпровський академічний український музично-драматичний театр культури ім. Т.Шевченка
вулиця Воскресенська, 5

квитки: 310–610 грн.

https://onlinetickets.world/uk/tickets-booking/1653782965
https://eventssion.com/uk/events/5d70bf181048520001358f30
https://afishadnepr.com.ua/events/o-chem-nelzja/
berlin
Чёрное и красное

Когда она стала вспоминать первые слова, самым ругательным было «мужик». Мужиков она гнала с криком, с рычанием.

Я писал о Тане Лебель дважды, оба раза надеясь, что кто-нибудь поможет. Все очень умилялись, не отозвался почти никто; кто помогал раньше — тот помогает и сейчас. И нынче, два года спустя, я рассказываю о ней уже не ради чьего-то участия. Немногочисленные, но преданные люди, бывшие рядом с самого начала, выволокли её из небытия.

Теперь это можно сказать уверенно, без боязни сглаза, не потому, что хочется утешить её мать или друзей, а потому, что Таня Лебель — уже на этом берегу, уже окончательно с нами, и хотя ей предстоит заново научиться множеству вещей, прогнозу её врачей вполне оптимистический. Вероятно, её история, при всём своём трагизме,— самая радостная из мне известных за последнее время. Подумаешь о ней, и жить хочется.

В больницу её привезли умирать

Пять лет назад двадцатичетырёхлетнюю петербургскую художницу Таню Лебель в двух шагах от её дома сбила машина. Сейчас Таня всё это вспомнила:

— Знаешь, у меня весь тот день болела голова. До аварии такое часто бывало, без всякой причины. Стою на остановке и вижу, что не работает этот… ну как его… разноцветный (отдельные слова она забывает до сих пор).

— Светофор.

— Точно. И я чувствую, что надо отойти от столба, что-то может произойти,— но голова болит, и ужасная слабость во всём теле, и какая-то лень… И тут я вижу, как прямо на меня несётся грузовик, а дальше уже ничего. Говорят, я двенадцать метров пролетела.

В железном фонарном столбе, у которого она стояла, до сих пор цела вмятина. Желающие могут съездить и убедиться. А Таню в больнице положили умирать в коридор — не было никакой надежды, что девушка с размозжённым левым виском, со щекой, располосованной осколками очков, с запёкшимися кровавой коркой волосами доживёт до утра.

Мать её, Майя Николаевна Лебедь, реставратор в Эрмитаже, всегда чувствовала с дочерью некую постоянную внутреннюю связь. В середине дня у неё перед глазами вдруг встал серый туман. Таня вышла из дому ненадолго — отвезти долг подруге,— но её всё не было. На остановке около дома грузовик влетел в столб, и Майе Николаевне сказали, что сбило девушку в чёрном. Таня всегда носила чёрное. Майя Николаевна ринулась в ближайшие больницы и в одной из них нашла Таню, которую никто не хотел оперировать. Если бы прооперировали сразу — всё могло быть иначе, не было бы этих диких четырёх лет полужизни, но брать на себя ответственность охотников не было, начался отёк мозга, и когда мать добилась наконец, что её взяли на операцию,— многое было упущено безвозвратно. Таня Лебедь пришла в себя только через три месяца, и это был совершенно другой человек. Она ничего не помнила, не умела ни говорить, ни есть, царапала себе лицо и бросалась на людей.

Забытый мир

Один из друзей Тани Лебель, навестивший её через неделю после операции (она была ещё в коме), говорил потом, что и наголо обритая, с перебинтованной головой, она была красивее всех, кого он видел в жизни.

Мне трудно понять, почему при таких талантах и такой внешности жизнь её складывалась не самым лёгким и радужным образом. То не было работы, то были проблемы в личной жизни,— в общем, виною всему, я думаю, была избыточность, которая отчётливо видна во всем, что Таня делала и что ей было дано. Замечательного роста (теперь, когда инвалидное кресло ей почти не нужно, все её сто семьдесят три сантиметра по-прежнему выглядят победительно), черноволосая, с огромными серыми глазами, с массой увлечений — стихи, гитара, лошади, живопись, графика, немецкий язык, экспедиции,— в общем, это такое явление природы. Относительно лёгкий и кроткий нрав её странно контрастировал с приступами неконтролируемого бешенства или такого же внезапного отчаяния. Думаю, встреться она мне до аварии, когда я буквально дневал и ночевал в Ленинграде, но как-то упорно ходил по другим адресам,— я терпел бы и это: слишком хороша, чтобы ещё предъявлять к этому черногривому существу какие-то дополнительные требования. Скорее всего, я бы её побаивался, но исключительно потому, что вообще, по-матвеевски говоря, «боюсь совершенства».

Read more...Collapse )
berlin
Григорий Пасько: Путин знал всё

Дело Пасько — самый крупный за последнее время проигрыш ФСБ. Военный журналист, капитан второго ранга, арестованный «за измену Родине», два года провёл в заключении до суда и был освобождён после приговора: в его действиях усмотрели «злоупотребление служебным положением». Обвинение в измене Родине рассыпалось на глазах.

— Что вам инкриминировалось?

— В деле фигурировало десять якобы изъятых у меня на квартире якобы секретных документов, которые были посвящены экологическим проблемам. Их я официально получал у командования Тихоокеанским флотом. Чтобы состряпать обвинение, эти документы засекретили задним числом, то есть уже после начала следствия. Более того: я летал в Японию с этими материалами и вернулся за неделю до ареста. Меня уже вели давно и заметно. При отлёте в Японию 13 ноября 1997 года попросили предъявить документы, которые я вёз. Я тут же показал папку. Ничего шпион, да?

Один из документов, попавших в дело,— годовой финансовый отчёт, который мне представил заместитель командующего флотом по финансовой работе генерал Шевченко. Вызвал и сказал; вот тебе отчёт, напиши заметку. Написал. Отчёт секретным не был и сам Шевченко в суде это подтвердил.

Многое по делу мог бы прояснить тогдашний командующий Тихоокеанским флотом адмирал Куроедов. Кстати, Куроедов теперь командует всем военно-морским флотом страны. Думаю, моё дело было ему известно: как же, во вверенном ему флоте шпиона поймали! Поднялся по службе и начальник местного ФСБ. Всем было крайне выгодно меня ловить. Куроедова мои адвокаты просили вызвать в суд в качестве свидетеля: ведь я сотрудничал с японцами с его разрешения. Естественно, никто его не запросил даже письменно. Защита вообще просила вызвать в суд всего трёх свидетелей, а обвинение — для сравнения свыше шестидесяти. В большинстве своём это были запуганные офицеры среднего звена, вся жизнь которых проходит на базах (один там даже родился). Они дали на суде показания, развалившие обвинение по всем пунктам. Все подтверждали, что любые сведения я получал только от командования и ничего не делал без его санкции. А уж когда всплыло засекречивание документов задним числом…

— Вы с самого начала были уверены в таком исходе процесса?

— Нет, конечно. У меня не было и нет иллюзий насчёт ФСБ. Прикидывал срок: лет восемь. Когда отсидишь два года, понимаешь, что восемь — это не так страшно. Мне всего тридцать семь. Я исходил из того, что моё дело кому-то нужно и что ФСБ никогда не признает своих ошибок — назовём это ошибками, хотя всё они прекрасно понимали. Почему это было затеяно и почему выбор пал именно на меня — никогда, наверное, не выплывет. Могла произойти утечка, которую надо было прикрыть. Мог случиться у кого-то приступ служебного рвения — мол, давно мы шпионов не разоблачали. Следователь требовал, чтобы я сдал свою «агентуру», и за это обещал срок по нижней границе — верхняя там до двадцати лет. Я бы тут же всех сдал, ведь в список информаторов входило всё флотское начальство — документы мне передавали они, и работал я по их заданиям.

— Своё освобождение вы как-то связываете с приходом Путина? Может, он знал о своём скором назначении и не хотел, чтобы за ним тянулся такой шлейф?

— Нет, скорее это связано — если логика ФСБ вообще поддаётся объяснению,— с американским визитом Степашина. Обо мне прошла статья в «Нью-Йорк Таймс», было несколько пресс-конференций. Ситуация ведь в самом деле абсурдная: чтобы арестовывали настолько ни за что, чтобы следствие велось с такими процессуальными нарушениями,— подобного случая давно не было. Видимо, Степашин должен был приехать не с пустыми руками, продемонстрировать хоть какое-то внимание к правам человека. Путин был в курсе ситуации и ничего не предпринимал.

— Он действительно всё знал?

— Не мог не знать. Сначала лично к нему обратился русский Пенцентр — писательская правозащитная организация. Он не отреагировал. Потом его интервьюировал Александр Гамов из «Комсомольской правды». Путин от ответа ушёл. Думаю, это типичный представитель славного чекистского племени, для которого честь мундира превыше всего. Он прекрасно знал, какими методами стряпалось моё дело. И ничего против этих методов не имел. Не думаю, что чекисты стали гуманнее за последние годы. Они не меняются вообще.

— В каких камерах вас держали?

— Последние десять месяцев — в одиночке. Я непременно сошёл бы там с ума, если бы не адвокаты, которые приносили книги. Ещё я писал стихи, которые думаю включить в книгу о своём процессе. До этого были общие камеры — шестиместные, в которых сидело по двадцать пять человек, и так называемые «Тройники». Ещё в изоляторе временного содержания один старик, отсидевший двадцать восемь лет, меня предупредил: в первой же общей камере тебя попытаются напоить и начнут расспрашивать о твоём деле. «Наседка» будет обязательно. И действительно — в первой же камере городской тюрьмы, куда я попал, был недурной стол и даже выпивка. Начались расспросы. «Наседку» я вычислил быстро — всё-таки пятнадцать лет в журналистике, привыкаешь разбираться в людях.

— А как относились остальные? И вообще — кого сейчас сажают?

— С тех пор, как дела по наркотикам перешли в ведение ФСБ, арестовано огромное количество наркоманов. За сотые, тысячные грамма наркотика… В рамках кампании по борьбе с наркоманией — так её понимают чекисты. Много арестованных за разбой, грабёж, вымогательство. Мне рассказывали, на зонах и в тюрьмах идёт борьба между старыми и новыми авторитетами. Старые «положенцы» (раньше их называли «смотрящими») — люди весьма интересные, с ними есть о чём поговорить, они блюдут закон. Не сильно ругаются матом, никак не демонстрируют своей крутизны, выглядят зачастую хилыми и болезненными. Новые русские воры не уживаются с ними. Один из них, я по Централу его знал, это в прошлом активный комсомолец, а впоследствии бизнесмен,— говорят, обозвал старого авторитета, которого поставили смотреть за тюрьмой, каким-то нехорошим словом. Тот убил его заточкой, с одного удара, практически бескровно.

Условия в камерах, естественно, дикие. Но одиночка тяжелее всего. Это было полуподвальное помещение, запиравшееся на две двери, с решёткой, в которой я насчитал сто девяносто восемь ячеек. Так что охраняли тщательно.

А отношение заключённых ко мне было самое доброжелательное. Хотя обычно офицер, да ещё политработник, на такое рассчитывать, говорят, не может. Но ещё до моего прихода в камеру — а я сменил больше десятка «хат»,— приходил «прогон», информация о том, за что меня взяли. Человек, у которого конфликт с властью, традиционно уважаем в этом мире. Во всяком случае, теми, кто ещё помнит его законы.

— Есть надежда, что кто-то из чекистов, сфабриковавших ваше дело, расплатится за всю эту дикость?

— Лично у меня такой надежды нет, хотя я и адвокаты обжаловали приговор и будем добиваться полного моего оправдания. На оправдание я тоже не надеюсь. Мой приговор — «злоупотребление» — продиктован только тем, что суду надо было как-нибудь выйти из положения, не признав вслух полного провала всего дела. И я не думаю, что сегодня кого-то из наших руководителей волнует справедливость. Так что все, кто меня разрабатывал, вёл, сажал, шантажировал и оклеветал, могут спать спокойно.

— А ваши планы каковы?

— Если пребывание под следствием зачтётся в мой офицерский стаж, в этом году я по выслуге лет могу увольняться в запас. Выпущу книгу. Наверное, буду и дальше заниматься проблемами экологии. Всё это — при условии, что пересмотр дела не приведёт к новому аресту. Чекисты очень не любят проигрывать.
berlin
Сегоднячко без завтрачка

Я люблю Новожёнова.

Я считаю его талантливейшим сатириком, хотя и трудновыносимым начальником. Я люблю Игоря Воеводина и восхищаюсь не только репортёрским, но и литературным, пересмешническим его даром. Я люблю Эйбоженко, Цивилёва, девушек-ведущих. Но мне абсолютно не нравится то, что они делают.

Телекритику — да и просто человеку, пишущему вроде как об эскюсстве,— нельзя не отреагировать на закрытие программы «Сегоднячко» (ТНТ). Не каждый день у нас знаковые программы закрывают. Однако если этот телекритик в свободное от телекритики время вдобавок ведёт «Времечко» — положение его не из приятных. Возникает масса корпоративных проблем: всем известно, что «Сегоднячко» отпочковалось от «Времечка» и развелось с ним хотя и цивилизованно, однако не слишком мирно. Расхождения были не финансовые или там личные, на почве борьбы самолюбий (хотя наличествовало, допускаю, всякое),— но концептуальные, и раскол обозначил появление двух главных тенденций в «народном телевидении»: вариант условно-глумливый и условно-сострадательный. Долее совмещать их в одном флаконе было и впрямь невозможно.

Раскол этот стал такой же сенсацией, какой было в своё время рождение «народного телевидения» как такового: у истоков его в середине девяностых стояли больше десятка остроумных и талантливых людей. Это вечные телевизионные экспериментаторы Малкин, Дибров и Столяров, юмористы Гуреев и Новожёнов, журналисты Воеводин, Эйбоженко, Васильков, Цивилёв… Сначала появилась программа «Иванов, Петров, Сидоров» — с ведущими «из гущи»,— а потом и «Времечко» в его первоначальном варианте. Оно тут же попало на язык Ельцину: вот у нас какая демократия! Есть, говорят, передача, куда можно в прямой эфир позвонить и сказать всё, что думаешь! Ещё раньше всё на том же АТВ существовала «Будка гласности» — там и звонить не надо было, входишь и разговариваешь.

«Народное телевидение» (далее для краткости НТ) — феномен чисто русский, нигде более не приживающийся: тому есть две причины. Во-первых, только у нас государство во всех своих проявлениях — карательных, охранных, милицейских, социальных и даже идейных — бывает таким позорно-беспомощным: телевидению приходится вмешиваться буквально во всё, поскольку больше надеяться не на кого. Во-вторых, со времён перестройки население наше тотально политизировано, и каждый знает ответ на вопросы, мучающие всё человечество не один век. Так что доморощенных трибунов — и прочих «замечательных чудаков и оригиналов» — у нас пруд пруди: снимать одно удовольствие. НТ стало, с одной стороны, всероссийской жалобной книгой, а с другой — всероссийским паноптикумом.

Таков и был замысел: составить хронику, но сосредоточиться не на большом историческом Времени, а на маленьком частном Времечке. Этот замысел — написать малую историю — отлично корреспондировал со «Старой квартирой» того же АТВ: рассказывать о великом через крошечное, снимать «про жизнь», ибо это и есть самая уходящая натура.

Любой, кто общался с отечественным телезрителем, испытывает к нему ту смесь жалости и презрения, с какой самые честные из нас думают о себе, о роде своих занятий… Наш телезритель страшно многословен. Он вам всю свою жизнь поведает, прочтёт стихи — и только потом перейдёт к сути, а именно — попросит поменять-таки прокладку в его кухонном кране, а то сделали, понимаешь, и течёт.

— Алё, это «Времечкя»?

— Да.

— Не слышу! Алё!

— «Времечко», «Времечко»!

— Ой, «Времечкя»! Ой, как хорошо, что я дозвонилася-то! К вам дозвониться так трудно, ужасть! Можно новостью поделиться, я хочу поделиться новостью!

— Делитесь.

— Не слышу! Алё! Я Харитонова Устинья Яковлевна, проживаю Москва, Сиреневый бульвар, подъезд третий, но от метро он второй. Алё! Вы слушаете?! (Нашему телезрителю постоянно нужны подтверждения, что его слушают; вы должны ежеминутно поддакивать и всячески выражать заинтересованность).

— Да!

— Я инвалид второй группе, дочь моя с внуком живёт отдельно. Алё! «Времечко»! Я что хочу вам сказать-то: спасибо вам за вашу передачу, очень мы любим её, всем подъездом смотрим, но я хочу новостью поделиться.

— Да делитесь же!

— Да я прямо в эфире хочу.

— Сначала надо мне. И короче.

— А что вы меня торопитя-то, к вам же не дозвОнишься. Я чего хочу сказать-то: у нас в подъезде чем-то пахнет, и мы не знаем, откуда…

Ну вот как будешь любить такого человека?

Read more...Collapse )
berlin
Когда я выпью и умру…

Борис Рыжий повесился в Екатеринбурге 7 мая этого года, а в начале июня ему была присуждена петербургская премия «Северная Пальмира» за книгу стихов «И всё такое», вышедшую в Пушкинском фонде. Это первый случай посмертного присуждения «Пальмиры»: преимущество двадцатишестилетнего екатеринбуржца перед питерскими авторами было на сей раз слишком очевидно.

Трудно писать о смерти Бориса Рыжего. «К решёткам памяти уже понанесли»: молодые люди очень любят хоронить своих сверстников, потому что это даёт им повод для взрослой мужественной скорби. Теснее сплотиться своим несчастным потерянным поколением (у нас всякое поколение считает себя потерянным, начиная с беспрецедентно удачливых детей XX съезда), молча, не чокаясь, поднять горькую чарку, вспомнить товарища… Причём все воспоминания строятся по образцу «А меня Том Сойер однажды здорово поколотил». С Рыжим та же история; надо сказать, и он, хороня ровесников, погибших по разным причинам и чаще всего от дурости, не избегал соблазна несколько пококетничать по этому поводу. Дело молодое.

Между тем реальность вот какова: Борис Рыжий был единственным современным русским поэтом, который составлял серьёзную конкуренцию последним столпам отечественной словесности — Слуцкому, Самойлову, Кушнеру. О современниках не говорю — здесь у него, собственно говоря, соперников не было. Самовлюблённый, как всякий поэт, он был ещё несколько испорчен ранним и дружным признанием, но с самого начала вёл себя на редкость профессионально и кружить себе голову особо не давал. Он знал, с кем дружить и как себя подавать, знал, как и где печататься,— и в этом нет ничего зазорного, ибо в наши времена поэт обязан быть не только фабрикой по производству текстов, но ещё и РR-отделом этой самой фабрики. Рыжий чрезвычайно точно ориентировался в литературной ситуации и прекрасно продолжал в жизни ту игру, которую с предельной серьёзностью вёл в литературе. Феноменально образованный, наделённый врождённой грамотностью, прочитавший всю мировую поэзию последних двух веков, профессорский сын, житель большого города — он отлично усвоил приблатнённые манеры, обожал затевать потасовки, рассказывал страшные истории о своих шрамах и любил как бы нехотя, впроброс, упомянуть особо эффектные детали собственной биографии («год назад подшился», «жена — петеушница»…). Насколько всё это соответствует действительности, разбираться бессмысленно. Не в этом дело. Был выбран такой имидж, вполне соответствовавший желанию книжного мальчика вжиться в реальность, проникнуть в гущу, набрать крутизны. Книжность мальчика была очевидной и нескрываемой — именно потому, что Рыжий с самого начала публиковал исключительно культурные стихи. Это был юноша не столько с екатеринбургских, сколько с гандлевских окраин («Повисло солнце над заводами, и стали чёрными берёзы. Я жил здесь, пользуясь свободами на страх, на совесть и на слёзы»). И на этом-то контрапункте, на противопоставлении и соположении музыкального, культурного стиха и предельно грубых реалий возник феномен поэзии Рыжего — то напряжение, которого столь разительно не хватает большинству его сверстников. Он ставил себе большую задачу — любой ценой это напряжение создать и зафиксировать, то есть натянуть струну; мальчикам и девочкам, культурно пишущим о культуре или приблатнённо о блатоте, ничего подобного сроду не удавалось. Вот почему Рыжий, собственно, стоял в своём поколении один: никакой Зельченко, никакой Амелин и уж тем более никакая Барскова не могли рассматриваться всерьёз рядом с ним.

Естественно, на фоне насквозь книжной и вторичной уральской поэзии Рыжий блеснул необычайно ярко. Жители мрачных уральских промышленных городов с их черными сугробами и тяжёлой экологией с редким постоянством дуют в одну и ту же дуду: их поэзия — странный гибрид из несчастного, вновь и вновь выныривающего Бродского (но что делать, этот сильный демон наложил-таки свою лапу на все следующее поколение), из Ивана Жданова и Ерёменко (гибрид которых представляет собою прославленный, насквозь вторичный, чрезвычайно пафосный Кальпиди), из Цоя и Башлачёва,— и всё это, как на шампур, насажено на культ саморазрушения, который в значительной степени создал всю энергетику свердловского рока и отчасти — логику свердловского обкомовца. Уральская школа — что в лирике, что в роке,— всегда сводилась к набору штампов, к подчёркиванию своего трагического геополитического положения (провинция, экология, грязь, смог, наркота, влияние буддийского востока) и к культу ранней гибели. Отсюда — обилие эпитафий в любой уральской антологии, беспрерывные упоминания умерших, погибших, убитых в драке друзей… И Рыжего эта зараза коснулась не в последнюю очередь — резко выламываясь из своей генерации по уровню, по таланту, по эрудиции, он принадлежал к ней по образу жизни, он зависел от этой среды, хотя и беспрерывно восстанавливал её против себя.

Поэт упивается смертью, когда ему нечем жить, когда он не может найти в жизни ничего, что могло бы обеспечить его текстам хотя бы минимум напряжения и силы. Но поэт обречён всерьёз расплачиваться за то, во что играют, как в бирюльки, его графоманистые сверстники. Когда они пьют — поэт спивается, когда они не живут, заменяя жизнь тусовкой,— поэт умирает.

У Рыжего есть отличное стихотворение, тоже часто цитируемое:

Россия — старое кино.
Когда ни выглянешь в окно — [О чём ни вспомнишь, всё равно]
на заднем плане ветераны
сидят, играют в домино.

Когда я выпью и умру,
сирень замашет [качнётся] на ветру,
и навсегда исчезнет мальчик,
бегущий в шортах по двору.

И седобровый ветеран
опустит [засунет] сладости в карман:
и не поймёт: куда девался? [куда — подумает — девался?]
А я ушёл на первый план.


Ужасно, если уход на первый план сегодня может осуществиться только такой ценой.

Read more...Collapse )
berlin
Надо реже встречаться

Такая красивая, но такая назойливая.

Вас раздражает реклама? Конечно! Вы представляете нашу сегодняшнюю жизнь без рекламы? С трудом! Вывод: пусть она будет, но — в меру. И не тупой. А ещё лучше — если она сама по себе станет искусством. И такая реклама уже есть. Самое лучшее сегодня — в Манеже на Фестивале рекламной фотографии и в Международном торговом центре на XI Московском фестивале рекламы, а в Гостином дворе вообще построен небольшой рекламный город со своими улицами, домами, ресторанами и магазинами.

Недавно канал «Культура», все ещё не оскоромившийся рекламой (первые ролики должны появиться только в декабре, и то специальные, культурные), показывал «Андрея Рублёва». Не помню уже, в который раз смотрел я эту невероятную картину, лишний раз напоминающую нам всем, чем мы были и чем стали, что могли и до чего опустились,— и вдруг я поймал себя на том, что чего-то мне не хватает. Каждые двадцать минут экранного действия глазам и восприятию требуется отдых. Я научился наконец жить и мыслить в новом ритме. Я стал безнадёжно подсаженным на рекламу человеком.

То есть я вовсе не призываю разрезать «Рублёва» рекламой — Боже упаси, это же не «Сибирский цирюльник», которого реклама прерывала раз пятнадцать и под конец стала казаться органичной частью действия. Жанр другой. Я вообще не представляю, чем можно прерывать «Рублёва», «Сладкую жизнь», «Чужие письма» или любой другой из моих любимых фильмов. Но проблема в том, что восприятие наше уже сломано: объект искусства, который не сопровождается таким наглядным, ярким, вызывающим приветом от жизни,— для нас уже не существует.

Открываешь, допустим, «Коммерсант» — и видишь на левой стороне разворота репортаж о переговорах с чеченцами, о похищениях и авиакатастрофах,— а на правой полосную (их в последнее время стало в качественной прессе очень много) рекламу каких-то часов. И это нормально, жизнь продолжается — пересеклись две реальности, и хрен поймёшь, какая из них более реальна. В одной сидят солдаты по уши в грязи, торгуют с противником, грабят его, попадают к нему в плен и выкупаются оттуда,— а в другой связь поколений реализуется через часы «Брегет». И не сказать, чтобы солдаты были очень хороши и высоконравственны, а носители часов «Брегет» отвратительны и буржуазны. Очень может быть, что все они по-своему хороши.

Недавно один замечательный фотохудожник сказал (кстати, как раз на открытии последней московской выставки рекламной фотографии): рекламное фото — это высший класс, задача для профессиональной элиты. И я с ним, пожалуй, согласен: сделать эксклюзивный фоторепортаж с театра военных действий может и рядовой репортёр, и даже лучше, если он будет сугубым ремесленником: эстетство на войне — последнее дело. Снять то, что бывает, может всякий, а ты вот поди сними то, чего не бывает! Как писал Владимир Сорокин (какая же статья без цитаты из культового писателя), те, кого не было, тоже заслуживают памятника. И возможно, даже в большей степени, нежели те, кто были.

Это цитата из фильма «Москва», который весь снят в рекламной стилистике. Сцена, где мать и две дочери тяжело и надрывно объясняются, будучи облачены в разноцветные халаты, глядится не эмоциональной кульминацией фильма, а рекламой халатов. По идее (может, Зельдович-режиссёр того и хотел), своеобразие фильма должно было заключаться в демонстрации Нового Русского Большого Стиля. Беда в том, что ничто Новое Русское не является Большим: вместо стиля всё равно образуется стилёк. Вот сталинские высотки и плакаты — это да, это реклама советского образа жизни, тут настоящей смертью пахнет. Но реклама современная никак не тянет на мир больших страстей. Это достаточно плоская Вселенная. Вот почему она никак не станет самостоятельным искусством.

И однако, этот виртуальный мир претендует на равноправие с реальным. Следствия этой подмены довольно очевидны, мы их сейчас рассмотрим.

…Я познакомился тут недавно с одной девочкой, и она долго меня стыдила, что я не так одет.

«Ты всем своим видом говоришь: мне на вас начхать! Но уверяю тебя, как только ты купишь соответствующие штаны и соответствующий ремень, бабки на тебя так и посыплются. Этим ты как бы признаешь, что понимаешь культурные коды современности и готов объясняться на общем языке. И к тебе сразу потянутся».

Ага. Своими страшными жёлтыми зубами.

Реклама, к сожалению, не только демонстрирует нам альтернативную реальность, но ещё и задаёт эти проклятые культурные коды (обычно я за такое словосочетание, так и воняющее лотмановской школой, сразу хочу в морду дать, но сдерживаюсь по проклятой интеллигентской привычке). Все прочие коды в наше время утрачены: раньше существовала профессиональная солидарность — теперь профессия не принадлежит к числу первостепенных критериев оценки человека, а большинство молодых людей вообще не имеют профессии. У них скорее род занятий — «пиарщик», «стилист», «клерк»… Этому не учат, это приходит в процессе. Раньше были и всякие другие социальные ниши — люди могли слушать одну и ту же музыку, читать одни и те же книги и на этом основании считать себя близкими. Сегодня реклама диктует нам, какие книги читать и какую музыку слушать (сообразно нашей принадлежности к тому или иному слою). Вы модная молодёжь? В таком случае вы обязаны читать Павича, Мисиму, Кундеру и Акунина, реже Сорокина (и нет дела издателям и рекламщикам, что от Павича в голове молодого человека заведутся только тараканы, что Кундера — писатель очень слабый и вторичный, а Мисима писал никак не для модной молодёжи, которую презирал). Вы домохозяйка? Для вас существуют Маринина и Дашкова. Вы бизнесмен? О вас и для вас пишут Абдуллаев и Гришем, можете почитать и кое-что по эзотерике, а также непременно «Шок будущего». Короче, все предпочтения, все типологические признаки уже учтены и расписаны; как людям опознавать своих? Исключительно по одежде. Культурный код определяется маркой ботинок. И это главное, что приносит реклама в наш нынешний мир.

Это сравнительно новая, но чрезвычайно важная тенденция: реклама предписывает вам социальную роль, наклеивает на товары не столько бренд, гарантирующий качество, сколько некий адрес — «предназначено такому-то». Вы не можете считать себя деловым человеком, если не пользуетесь определённым дезодорантом и не читаете определённую газету. Вы не можете считать себя полноценным молодым, если не покупаете книг издательства «Ad Marginern», которое я давно закрыл бы за самую безбожную секуляризацию действительно серьёзных сочинений и за беззастенчивое заигрывание со всякого рода дьявольщиной в диапазоне от оккультизма до Проханова.

Вы не можете считать себя средним классом, если не следите за акунинским проектом. То есть рекламируемый продукт становится своего рода пропуском в среду или сферу: принадлежать к ним стало можно, не предпринимая никаких усилий, не делая с собою ровно ничего. Можно купить конкретную книгу, обрызгаться конкретным дезодорантом, вдеть определённый ремень в определённые штаны, залиться указанным пивом — и вы тот, кем хотите стать. Нечто вроде униформы колледжа или банка.

Даже секс, в общем, давно унифицировался. Это легко заметить по нынешним молодым, которые ведут себя в постели ровно так, как рекомендует реклама. То есть реклама, конечно, буквально этого не показывает. Но образ женщины-вамп, чувственно подстанывающей при виде очередного предмета женского туалета, уже внедрился в массы. Наши девушки совершенно разучились искренне стонать. Даже в те минуты, когда им действительно хочется постонать, помычать или просто вскрикнуть, они держат себя в руках и кричат так, как в телевизоре. Приходится потрудиться, чтобы с них слетела вся эта шелуха и прорезался наконец настоящий голос.

…Мир, живущий сообразно рекламным предписаниям и организующий себя сообразно рекламным фотографиям, на самом деле чрезвычайно хрупок. Прочно только то, что оплачено какой-никакой внутренней жизнью, и принадлежность к интеллектуальной элите всё равно невозможно купить в магазине, а деловыми становятся никак не потому, что пьют «Золотую бочку» или носят «Брегет». Деловыми становятся, когда научатся убивать и отвыкнут мучиться совестью. Так что вся эта рекламная жизнь, внутри у которой на самом деле труха, рано или поздно обязательно кончится. И хорошо бы для этого не понадобилась третья мировая война… В Америке, чтобы кончилась «эпоха джаза», то есть эпоха моды на всё модное, понадобилась Великая Депрессия. У нас она уже была, спасибо,— и кончаться пока не собирается, невзирая на бодрый тон прессы и множество победных реляций. Я не знаю, какой нужен катаклизм, чтобы люди поняли: ни одна вещь не является пропуском в социальный слой, и не выпечен ещё тот продукт, потребление которого стало бы гарантией духовного роста. Иначе этот продукт разошёлся бы без всякой рекламы. Я знаю одно: чем дольше наш реальный мир будет организовываться по законам «второй», или виртуальной, реальности — тем ужаснее будет его крах, когда придёт-таки неизбежная расплата. Август 1998 года покажется даже не репетицией, а игрой в песочнице.

Поэтому пора начинать выбирать самостоятельно. А рекламу всех сортов — политическую, торговую и социальную,— воспринимать исключительно как паузы, позволяющие ненадолго отдохнуть во время просмотра сложного кино про жизнь.
berlin
Раскол культур

Известные люди об иракском кризисе.

Третья мировая война началась, и идёт она без нас. Трудно привыкнуть, что такое бывает. Однако мир давно уже без нас обходится — почти не смотрит наших фильмов, почти не читает наших книг. Теперь и воюет без нас. Со временем выяснится, кто был прав: мы, оставшиеся на обочине мирового процесса, или история, ушедшая от России к другим.

История ведь — жестокая вещь, кровавая. И поди пойми, что лучше: жить в истории или вне её. Россия вне истории живёт давно: ходит по кругу, не решаясь определить собственные приоритеты. То начинает пассионарно истреблять собственное население, то расслабляется, предоставляя ему вымирать самостоятельно. Любые попытки вытащить её на стрежень мирового развития — обречены, и Солженицын прав, что делаются эти попытки чаще всего нерусскими руками. России уютно на своей печи, хотя печь давно уже чуть тёпленькая. Нормально.

Я действительно не знаю, радоваться или огорчаться тому, что настоящая история делается сегодня в Ираке, в Штатах, в Израиле, в Австралии даже — но только не у нас. Это не русофобия, а констатация: что предложили мы миру за последнее время? В чём всерьёз поучаствовали? Каков наш вклад в борьбу с мировым терроризмом, если мы с собственным разделаться не можем?! Для победы нужно прежде всего разобраться с собственной пятой колонной, а начав разбираться с нею, мы опять увлечёмся и перемочим своих вместо чужих. Правозащитников вместо предателей. Россию никуда больше не берут, потому что сначала ей надо излечиться самой — а с этим дело обстоит печальный некуда. Путин мастерски загнал болезни вглубь, и им там, внутри, хорошо. Я способен уважать любую позицию по иракской войне. Я уважаю и тех, кто поддерживает американцев, и тех, кто отстаивает Ирак, Я ПРЕЗИРАЮ только тех, кто, потирая ручки, как алкоголик перед стопкой, уютненько так замечает: «А нам же лучше. Пусть они все друг друга перебьют, а мы останемся». Это самоутешение бомжа на лавочке. Ему, наверное, тоже уютненько. В большую жизнь его давно не берут. Ну и отличненько. В большой жизни убивают, там коррупция ужасная и вообще трудно «охранить душу живу. А мы тут, домашненько, посконненько, среди своей грязцы… вот и рюмочка у нас уже налита…» Тьфу.
berlin
Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова


когда
во сколько
город что
где
цена
14 сентября
суббота
19:00
Москва мастер-класс Дмитрия Быкова: «Как написать рассказ не хуже Льва Толстого»

Государственный музей Л.Н.Толстого — ул. Пречистенка, д. 11/8
регистрация на событие закрыта
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Про Гарри Поттера» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
1.750 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
dmitry-bykov.eu
17 сентября
вторник
19:00
Hamburg Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Rudolf Steiner Haus — Mittelweg 11-12, 20148 Hamburg
35€
19 сентября
четверг
19:30
Praha Дмитрий Быков: Творческий вечер

Kino Dlabačov — Bělohorská 24, 169 01 Praha
750–1.150 Kč
20 сентября
пятница
19:00
Berlin Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
35€
21 сентября
суббота
16:30
Berlin «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Art-Cafe AVIATOR — Lindower Str. 18, 13347 Berlin
25€
22 сентября
воскресенье
19:30
Essen Творческий вечер

BürgerTreff Ruhrhalbinsel e.V. — Nockwinkel 64, 45277 Essen
35€
25 сентября
среда
19:30
München Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Gasteig, Black Box — Rosenheimer Str.5, 81667 München
32€
26 сентября
четверг
17:00
München «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Einstein Kultur — Einsteinstr. 42, 81675 München
16 & 27€
28 сентября
суббота
18:00
Stuttgart Творческий вечер

Bürgerhaus Rot — Auricher Straße 34, 70437 Stuttgart
35€
30 сентября
понедельник
19:30
Zürich Дмитрий Быков: Творческий вечер

Volkshaus Zürich, Weisser Saal — Stauffacherstrasse 60, 8004 Zürich
35-55 CHF
2 октября
среда
19:00
Wien Дмитрий Быков (лекция): «Роман «Мастер и Маргарита» — русский Фауст»

Altes Rathaus, Festsaal, 2.Stock — Wipplingerstraße 8, 1010 Wien
29-49€
3 октября
четверг, 19:00
London Дмитрий Быков: «На самом деле мне нравилась только ты» (главные стихи)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
4 октября
пятница, 19:30
London Людмила Улицкая и Дмитрий Быков «О теле души» (public talk)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
10 октября
четверг, 19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых (14+))
Концертный зал Правительства Москвы — ул. Новый Арбат, д.36/9
от 800 руб. до 3.500 руб.
14 октября
понедельник, 19:30
Москва Юлий Ким + Дмитрий Быков «В октябре багрянолистом» (концерт с разговорами)
лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 3 октября 2.300 руб., с 4 октября 2.500 руб.
16 октября
среда, 19:30
Санкт-Петербург Дмитрий Быков «Алиса в стране взрослых и детей» (10+)
Дом еврейской культуры ЕСОД — ул. Большая Разночинная, д.25А
от 1.000 руб. до 2.800 руб.
18 октября
пятница, 19:00
Москва «Литература про меня»: Инна Чурикова + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
22 октября
вторник, 20:30
Kraków 11. Festiwal Conrada: Spotkanie z Dmitrijem Bykowem
Pałac Czeczotka — Świętej Anny 2
??
3 ноября
воскресенье, 17:00
Днепр Дмитро Биков: Поетичний вечір «О чём нельзя»
Дніпровський академічний український музично-драматичний театр культури ім. Т.Шевченка — вулиця Воскресенська, 5
310–610 грн.
23 ноября
воскресенье, ??:??
Екатеринбург фестиваль «Слова и музыка свободы – СМС»
Ельцин-Центр — ул. Бориса Ельцина, д.3
от 1.000 руб. до 2.500 руб.
7 декабря
суббота, 19:00
Москва «Тайна Ларисы Огудаловой. Первая героиня Серебряного века»
киноклуб-музей «Эльдар» — Ленинский пр., д.105
от 500 руб. до 1.500 руб.
17 декабря
вторник, 19:30
Москва «Литература про меня»: Юрий Стоянов + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул.Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
berlin
Если Митковой помогут написать мемуары…

Мы вступили в новую эру — эру творчества телеведущих. Ну скажите, какой бестселлер выдержит конкуренцию с автобиографией Якубовича, буде тот её когда-нибудь напишет, или с записками Митковой, если найдётся человек, который их за неё создаст?

И они пишут. Единственный из них, кто книгу действительно написал, подробно откомментировал, элегантно оформил,— Урмас Отт, культовый эстонский телеинтервьюер (культовость, видимо, обусловлена единственностью). Книга интервью Отта стоит очень дорого, но написана действительно очень хорошо. Кобзон, Глазунов, Пугачёва у него голые. Видно, до какой степени он знает себе цену, как уважительно и вместе с тем высокомерно третирует политических, эстрадных и прочих поп-звёзд. Видно, как много он мог бы сказать им и как банально, тускло, самовлюблённо они отвечают ему. Это единственная телекнига, о которой можно говорить всерьёз. Остальные чистая эксплуатация имени.

Маша Арбатова опубликовала два романа о том, какая она хорошая. На эти сочинения с элементами стриптиза и с уморительным обзыванием дураками всех несогласных читатель охотно клюёт, ибо уже привык к Машиным экстравагантностям в «Я саме». Жрица, Постум, и общается с богами!

Прелестная, но, увы, несколько утомительная в своём безвкусии Лидия Иванова, памятная нам по «Теме», также выступает то в качестве публициста, то в качестве собственного биографа, то в качестве автора и исполнителя устных рассказов, которые не имели бы ровно никакой эстетической и познавательной ценности, не будь за ней ореола телеизвестности.

Андрей Максимов, который, кажется, искренне уверовал в то, что может писать пьесы и ставить спектакли, отдал Сергею Арцибашеву свою пьесу «Пастух» — претенциозные и наредкость тривиальные фантазии о Ленине; я не в восторге от Ленина, но читать его и даже слушать записи его речей всё-таки интересней, чем наблюдать за тем, как Максимов в лучших театральных традициях восьмидесятых годов опошляет не самую простую фигуру в русской истории. Максимов также полагает, видимо, что статус телеведущего придаст шарма его беседам о любви и вот он публикует целые циклы рассуждений о ней, бедной. Издал он и книгу своих радиобесед о любви, причём книга «День святого Валентина» в своём роде действительно феномен: никому на моей памяти ещё не удавалось так скучно поговорить с таким букетом знаменитостей. Оно и понятно не всякий любит распространяться о сокровенном, а вытаскивать нужные факты клещами Максимову не позволяет рудиментарная интеллигентность.

Но зато уж у Оксаны Пушкиной этого рудимента нет в принципе: после цикла своих «Женских историй» она издала аж две книги, стиль, оформление и философская глубина которых недалеко ушли от аналогичных показателей серии «Дамский роман». По количеству трюизмов, пошлостей, общих мест и надрывно-слюнявых пассажей книга Пушкиной безусловно достойна лидерства в современной отечественной словесности.

Но это что! Мы уже прочли сборник реприз Игоря Угольникова (реприз, которые и в телеварианте не поднимаются выше казарменного анекдота, а на бумаге имеют вдвойне беспомощный вид). Наконец, поговаривают о давней готовности Светланы Беляевой-Конеген одарить нас книгой о своей жизни,— во всяком случае, она уже весьма активно даёт интервью, в которых любит порассуждать об умном. Поистине Москва город контрастов!..

Все телелюди делятся на тех, кому телеслава помогает, и тех, кому она мешает. Я знаю, что Кнышев, Гусман, Познер, Дибров и другие телевизионщики, чья сфера интересов и талантов не ограничивается мельканием на экране, своей славой ведущих и сценаристов зачастую тяготятся. Меня самого хотя я и не лезу в этот ряд здорово покоробило, когда на презентации моей книжки кто-то обрадовался: «Да это ж из «Пресс-клуба!»» Но есть публика, которой бы нипочём не заявить о себе в каком-то околокультурном качестве, когда б не волшебный ящик. Теперь все, что выйдет из-под их пера, будут издавать смело и жадно. Пока-а-а ещё зритель прочтёт и всё поймёт… А сейчас он смотрит. И искренне верит, что если человек попал в телевизор, то заслуги его перед отечественной культурой бесспорны.

С таким доверчивым народом, господа, можно горы свернуть!
berlin
Положите меня на Арбат

Компания «Наши имена» существует в Москве недавно — её координат нету покуда даже в московских справочных службах. Громкая её презентация осуществилась напротив театра имени Вахтангова неделю назад: первая пешеходная зона Москвы — старый Арбат — может в перспективе покрыться плитами с нашими именами. Вроде гигантского мемориального кладбища. Для начала площадка перед театром была вымощена именными плитами в честь знатных вахтанговцев — Ульянова, Этуша, Борисовой…

Этуш отнёсся к инициативе компании очень благосклонно. Михаил Ульянов — которого, кстати, никто не спросил о том, хочет он лежать на Арбате в виде плиты или нет,— ответил на вопрос корреспондента, что ему совершенно не улыбается перспектива быть попираемым чьей попало ногой. Веселья было много, пресса отозвалась дружно, а руководство компании заявило, что в ближайшее время каждый москвич сможет увековечить себя в виде плиты. За сравнительно небольшие, как было обещано, деньги вы можете заказать плиту со своим именем, ласковой кличкой жены или ребенка — и они улягутся на самой легендарной улице столицы, служа вам прижизненными памятниками.

Правда, поиски компании «Наши имена» оказались не таким лёгким делом. Префектура Центрального округа Москвы, где компания зарегистрирована, при её упоминании взрывалась. Её такими звонками уже достали. Префектура отсылала к регистрационной палате, а регистрационная палата наотрез отказывалась называть координаты «Наших имён» без специального запроса. Создавалось впечатление, что организация засекречена. Директор театра имени Вахтангова, с которым компания договаривалась о проведении акции, опять-таки никакими её координатами не располагал: это они ему звонили, а не он им. Известно ему было только, что «Наши имена» угнездились напротив театра, в здании Дома актера. В Доме актера никто ничего не знал. Короче, координаты компании удалось обнаружить чисто случайно — её рекламу передавали по радио, приглашая москвичей оставить своё имя на карте города. Компания действительно арендует комнату на третьем этаже временного актерского пристанища.

В компании в ответ на наш телефонный вопрос сообщили, что существует она совсем недавно, целью своей считает предоставление москвичам возможности как бы слиться с родным городом за сравнительно скромную сумму. Сумма эта может колебаться в зависимости от качества выполнения плиты (здесь учитываются желания заказчика, вы можете также предпочесть плиту с рисунком) и составляет в целом от ста восьмидесяти до двухсот долларов. Возможны льготы и скидки в случае групповых закладок — если, например, увековечить себя пожелает целый коллектив или выпускной класс. Это действительно довольно скромные цены, поскольку, по нашим сведениям, чтобы плиту с вашим именем установили на Площади Звёзд перед ГЦКЗ «Россия» и зовут вас при этом не Алла Пугачёва, вы должны выложить порядка ста пятидесяти тысяч. Хотя качество плит не так уж и отличается. Разумеется, плиты будут заменяться: если вы захотите залечь на Арбате навечно (как вечно будут там находиться плиты с именами артистов), придётся выложить несколько большую сумму. Какую — решается в каждом конкретном случае. Но вообще частному гражданину, ничем себя в истории не прославившему, вряд ли светит промаячить на мостовой дольше года: ожидается, что наплыв будет велик. К тому же массовые закладки планируется приурочивать к каким-то событиям — юбилеям, торжествам. А кого волнует юбилей на другой день после него?

Никаких трудностей с регистрацией у новорождённой компании не было. Львиная доля вложенных москвичами денег пойдёт на благоустройство пешеходных зон города (себестоимость плиты, как вы понимаете, намного ниже двухсот баксов). Пока предполагается покрыть нашими именами один Арбат, но он, как известно, не единственный пешеходный участок Москвы. На вопрос о том, можно ли, например, заказать плиту с надписью «Иванов дурак» или политический лозунг любого содержания, нам ответили резко отрицательно. Заказать плиту на кого-то другого вы, естественно, можете,— но при условии, что на ней не будет выгравировано ничего оскорбительного. Так что вам придётся удовольствоваться тем, что вы потопчете имя врага ботинками.

Аналогичная практика существует во всем мире, но там она выглядит иначе. Там вы, допустим, жертвуете на храм — и ваше имя появляется на табличке при входе. У нас просто недостаточное количество храмов (как, боюсь, и жертвователей). Здесь вы, по сути, жертвуете на город — и ваше имя с полным правом перекочёвывает на его мостовую. Но мостовой, состоящей из имён добрых горожан, не было ещё ни в одном городе мира. Это уже сугубо русский вариант.

С одной стороны, предприятие рискованное, и город действительно может кому-то напомнить братскую могилу — во всяком случае, в своей пешеходной части. Но с другой стороны — сегодня от человека зачастую ничего не остаётся. Речь идёт не только о крайних и чудовищных ситуациях вроде взрыва, но и об элементарном отсутствии времени для творчества и продления рода. Так что купить себе бессмертие, похоже, можно только на Арбате.

Правда, желающих пока не было. На момент нашего звонка в «Наши имена» не обратился ни один москвич, у которого патологический страх забвения сочетался бы с избытком наличных.

Но руководство компании не теряет надежды. В случае чего мы готовы стать первыми. Лично я свою доску уже пристроил.
berlin
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 13 сентября 2019 года:

«Прочитал вашу статью о Тане Лебель (да, её выложили сейчас*) и поняла, откуда взялся образ художницы Вероники Лебедевой в романе «Икс». Известно ли вам что-нибудь о дальнейшей судьбе Тани? Как я поняла из фильма 2006 года, на тот момент ей удалось практически полностью восстановиться. Как сложилась её жизнь?»

Я, к сожалению, не знаю, как сложилась её жизнь, хотя она вспомнила все, и мать её сумела полностью восстановить. Не знаю, к сожалению, как она сейчас. Если есть какая-то возможность с Майей или Таней Лебель связаться, я очень был бы им благодарен за отзыв, потому что встреча с Таней Лебель была одним из самых сильных потрясений для меня. И то, что это попало в «Икс», — это тоже не просто так. На меня потрясающе сильно действовала эта судьба, её рисунки, её мужество, с которым она восстанавливалась. У неё была серьёзная автокатастрофа, часть мозга была уничтожена, но она восстановилась. Мать-реставратор и её восстановила, хотя Майя говорила иногда с отчаянием: «Я понимаю, что она никогда не будет прежней, но увидим». Вот она сумела стать прежней. Да, Майя и Таня были для меня потрясением колоссальным. Я очень жалею, что я хотя и рассказал о них много, я мало им помог. Мне кажется, я мог сделать больше.

*
Дмитрий Быков «Девочка и смерть» // «Лица», 2 октября 1997 года
Дмитрий Быков «Чёрное и красное» // «Вечерний клуб», 13 ноября 1999 года


reabicentr (27.06.2010):

Лебель Майя Николаевна
адрес: Санкт-Петербург, пр. Металлистов, д.21, корп.1, кв.220
тел. моб.: 8-921-420-75-44




«МРТ Эксперт» и «Клиника Эксперт» («Facebook», 26.10.2018):

berlin
Путина

«Те, кто будет дестабилизировать ситуацию в стране, сядут».

Владимир Путин, и.о. премьер-министра


Пришёл сезон большой рыбной ловли. Как любит повторять Никита Михалков — если долго сидеть на крыльце своего дома, когда-нибудь мимо пронесут труп твоего врага. Если долго ждать у моря погоды, в каковом положении вся страна и пребывает в последние лет пяток,— мимо тебя проплывёт твой будущий президент.

Кажется, я был единственным, кто радовался, узнав о назначении Путина. Правда, ещё больше меня устроил бы другой Владимир — Рушайло, в последние месяцы так обаятельно и умело выстроивший отношения со СМИ. Путин явно поможет Кремлю ответить на слишком бурные разоблачения деятельности «семьи» — хотя бы тем, что несколько приструнит разоблачителей, поднеся к их лицам зеркало. Материала у него хватит. Путин не является человеком Березовского, хотя, если почитать часть прессы, людьми Березовского давно уже являются все, включая моего годовалого сына. Путин молод и умеет держать себя в руках. О своём предполагаемом назначении он узнал буквально на следующий день после смерти своего отца. Между тем ни один из этих стрессов на его внешности и поведении никак не сказался. Наконец, он предъявляет себя с достоинством, без суеты и подобострастия, почти неизбежных при его невеликом росте. В общем, из возможных преемников этот кажется мне отнюдь не худшим.

Иное дело, что в кадровой политике Ельцина обозначилась любопытнейшая тенденция: президент явно питает слабость к кадрам бывшего КГБ, ныне ФСБ.

Ельцин сменил за это время нескольких «любовников» разных ориентаций. Любовь его, как у Клеопатры или Венеры Илльской, для любимых небезопасна, часто смертельна. Демократы первого призыва нравились ему не особенно, ибо были чужды генетически,— начальство не может любить никого, кроме начальства. Народ оно умеет только употреблять. Этих демократов первой волны — бывших диссидентов, интеллигенцию, поверившую во что-то студенческую молодёжь — Ельцин действительно употребил и отбросил, ибо за людей никогда не считал: они его вознесли, они же первыми перестали быть ему нужны. Цели немедленно сменились: из стремления реформировать страну естественно выросло стремление удержать бразды. Это и называется инстинктом власти. Тот же основной инстинкт подсказал Ельцину перепробовать молодых реформаторов (не потянули), ещё более циничных технократов (не удовлетворили), аппаратчиков-магнатов вроде Черномырдина (стары, да и темперамент не тот)…

Наконец он — и тут его инстинкт не ошибся — естественным образом остановился на тех, кто был самой надёжной опорой прежнего режима, кто сочетал расчёт и утончённый садизм, определённое уважение к Западу (всё-таки сила) и мечту смести его с лица земли. Это люди, прошедшие школу КГБ — школу полного подчинения, отличной физической подготовки, быстрой реакции и строго дозированной жёсткости в отношениях с оппонентами. Идеологии у них нет в принципе. Внутренняя полиция и не может иметь идеологии — она стремительно перестраивается с учётом нужд государства.

Это, разумеется, не та власть, о которой моё поколение мечтало в отрочестве. Но что поделать, если все остальные руководители, прослойки и психологические типы Ельцину не подошли?

Ельцину нужны люди-функции. Такими в нашем обществе могли быть только люди, выходящие из недр КГБ. И Борис Николаевич сделал свой выбор, предъявив обществу идеал государственного чиновника.

А что? И не такого насмотрелись. Для Ельцина основной наркотик — власть. Для Путина — должность. Пока он при должности (а президентство — тоже работа), мы можем быть убеждены: ни террора, ни воровства, ни попустительства деструктивным тенденциям он себе не позволит. А чего ещё надо?

Надо бы, на самом деле, многого. Надо бы гарантий, что в стране пойдут какие-никакие реформы. Что бедные не станут бедней, хотя бедней некуда. Что ложь не будет главным инструментом государственной политики, а слив и слухи — главным источником информации. Многого, повторяю, хотелось бы. Но пока приходится довольствоваться тем, что к власти пришёл честный (в рамках должности) и преданный (пока есть чему) человек. А именно при таких людях — вспомним Андропова — вызревают реформаторы, взять хоть Горбачёва. И отсрочить их приход не смогут никакие губернаторы, никакие партийные монстры и никакие выходцы из недр Конторы Глубокого Бурения.
berlin
Профессор, не читай шифровки

«Игры разума». Режиссёр Рон Говард

Что может дать безумцу будничный, удручающе нормальный мир — взамен его великих страхов и великих прозрений, взамен выдуманных им блистательных собеседников?


О фильме «Игры разума» (они же «Блистательный ум», они же «Beautiful Mind», наиболее вероятный претендент на «Оскара» за сценарий, режиссуру и лучшую мужскую роль) у нас уже понаписали порядочно, и все в какой-то снисходительной манерке: и биография-то Джона Нэша в нём переврана, и предъявлен-то набор штампов, и вообще — типичная политкорректная фальшивка как она есть… Между тем «Игры разума» вовсе не так просты — и дело вовсе не в сюжетном повороте, вполне предсказуемом — хотя надо признать, что сам по себе кульбит, превращающий занудную и плоскую биографическую ленту (первые сорок минут) в блистательный сатирический триллер (последующий час) достоин всякого поощрения.

Прежде всего эта картина выглядит необычайно лестной для русского национального сознания — не потому, разумеется, что чокнутый профессор рехнулся именно на страхе перед советской бомбой, а потому, что «Игры разума» являются дословной, временами слишком даже буквальной экранизацией чеховского «Чёрного монаха». Налицо все темы знаменитой, загадочной новеллы, в которой писатель Чехов азартно разделывается с навязанной ему профессией медика: не надо, не надо лечить! В особенности — от душевной болезни: почём вы знаете, где кончается гениальность и начинается безумие! В «Beautiful mind» — само название картины недвусмысленно указывает на истинное авторское отношение к галлюцинаторному комплексу главного героя — ставится всё тот же чеховский вопрос: что может дать безумцу будничный, удручающе нормальный мир — взамен его великих страхов и великих прозрений, взамен выдуманных им блистательных собеседников? Сцена, в которой герой, рыдая, прощается со своей галлюцинацией,— без дураков хороша и в высшей степени символична. Стоит заметить, кстати, что «Чёрный монах» в голливудском исполнении, на современном материале, даёт сто очков вперёд претенциозной, скучной и бессодержательной экранизации Ивана Дыховичного, в которой упоминания достойна только работа оператора Вадима Юсова: не умеют у нас делать жанровое кино, считают это ниже своего достоинства — и губят так называемым авторским кинематографом блистательный мистический триллер, который придумал Чехов.

Но ещё более лестными окажутся «Игры разума» для поклонников Набокова, поскольку тут отыгрываются сразу три его сочинения, наверняка хорошо известные американским сценаристам (все три — англоязычные, американского периода). Сам принцип изложения истории в двух версиях — одна придумана душевнобольным, другая подлинна, но куда менее увлекательна и логична,— восходит к «Бледному огню», который американцы прочитали очень внимательно. На этом приёме (впервые применённом Набоковым ещё в ранней «Terra incognita») построено множество американских и британских триллеров — как в литературе («Страж» Чарльза Маклина с прямыми набоковскими цитатами), так и в кино. У нас ничего подобного сроду не было, хотя приём более чем плодотворен. Сама мания Джона Нэша, который усматривает тайные знаки решительно во всём, от погоды до игры теней на полу, восходит к набоковскому же рассказу «Условные знаки», который производит на читателя ровно то же впечатление, что и «Игры разума» — на зрителя. Некоторое время ходишь прибалдевший, лихорадочно пытаясь избавиться от ощущения, что таксист сообщает тебе зашифрованные новости о твоём будущем, а внезапный снег сигнализирует о важных переменах. Наконец (это ценное наблюдение принадлежит петербургскому критику Никите Елисееву) сама тема — безумный учёный, вообразивший себе, что им пристально заинтересовалось тоталитарное государство, тогда как и сам он, и все его кошмары суть игры авторского разума,— явственно восходит к роману «Bend Sinister», причём Рассел Кроу играет не столько реального Джона Нэша, сколько набоковского Адама Круга.

Есть в фильме и ещё один прямой привет русским: американские профессора, чествуя коллегу, имеют обыкновение дарить ему свои ручки-самописки. Не знаю, существует ли такой обычай в действительности, но в финале «Игр разума» каламбур насчёт того, что герой дошёл до ручки, напрашивается сам собой. Честное слово, иной раз так и хочется подумать, что фильм сняли русские, тщательно замаскировавшись… но увы, русские ничего подобного сделать не могут, и вот почему.

Главный урок картины заключается в том, что так называемое жанровое кино давно уже переросло свои рамки, научившись перетекать из одного жанра в другой и ставить серьёзные метафизические вопросы. В своё время шоком для зрителя стал линчевский «Человек-слон» — едва ли не величайший фильм семидесятых, в котором викторианский триллер плавно переходил в сентиментальную мелодраму, оттуда — в сатирическую комедию, а ближе к финалу — в подлинную мистерию; с тех пор появилось множество картин, ставших истинной усладой для киноманов — и не за счёт дешёвенькой тарантиновской цитатности, а именно благодаря внезапному размыванию жанровых границ. В России подобное умеет, кажется, только молодой Николай Лебедев, чьи триллеры то и дело оборачиваются социальными гротесками. В остальном же наши режиссёры, взявшись снимать боевик, тупо доводят задачу до конца.

И ещё один важный урок заключён в этом простом, казалось бы, фильме,— главная мысль в котором так ненавязчива. Опасно профессору увлекаться работой на государство и сознанием собственной значимости. Первый-то вызов Нэша в Пентагон был вполне реальным, но им дело и ограничилось. Когда профессор проявил повышенный интерес к содержанию шифровки — ему деликатно, но твёрдо сказали: вы свободны. Увы, наш мечтательный чудак увлёкся. Миф о своём величии превратился в миф о своей государственной значимости — а это уже душевная болезнь (которой, впрочем, страдает подавляющее большинство российских деятелей культуры).


Дмитрий Быков «Джон Нэш: «Задача решена в тот момент, когда поставлена»» // «Новая газета», №54, 27 мая 2015 года
10:26 pm - Про Дудя

Один // "ЭХО Москвы" // 12.09.19
This page was loaded Oct 20th 2019, 4:10 pm GMT.