?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
September 14th, 2019 
berlin
Мастер и мелкий бес

Роман Булгакова глазами Дмитрия Быкова.

Этот год для «Мастера и Маргариты» — юбилейный: семьдесят лет назад Булгаков женился на Елене Сергеевне (в 2002 году исполняется 110 лет со дня её рождения); в том же 1932 году он начал работу над новой редакцией романа (предыдущая была уничтожена в 1929 году) и продолжал её до самой смерти, вчерне, однако, закончив книгу 65 лет назад. И тридцать пять лет прошло с того дня, как в журнале «Москва» завершилась долгожданная, неполная, ущербная публикация самой знаменитой советской книги второй половины XX века.

Об этом романе написано столько, что, казалось бы, ничего не добавишь. Христиане его сторонятся, доморощенные московские мистики семидесятых превознесли его выше всей русской классики, для детей он стал краткой и доступной энциклопедией магии и мифологии. Противиться обаянию этого сочинения в самом деле почти невозможно. Однако некоторым удаётся.

По опросу «Эха Москвы» Булгаков был назван главным русским писателем XX века — результат важен не для истории литературы, а для анализа нынешней аудитории. В последнее время, как всякий персонаж масскульта (в чём Булгаков, конечно, нимало не виноват), автор «Мастера и Маргариты» начинает вызывать не только восторг, но и некоторый скепсис: это тоже естественно, и дело не в том, что бездари растиражировали и скомпрометировали булгаковские находки в своих «мистических» романах, а в том, что схлынул застойный ажиотаж полуподпольности и перестроечный ажиотаж канонизации. Роман стал доступен анализу.

Первую попытку такого анализа предпринял Эдуард Лимонов в своей книге «Священные монстры», написанной в Лефортовской тюрьме. Главу о Булгакове опубликовал парижский журнал «Синтаксис»; с любезного разрешения его издателя и редактора М.В.Розановой перепечатываю фрагмент очерка «Булгаков льстит обывателю».

«Популярность Булгакову сделали вначале диссиденты, обожествляя всё, не напечатанное при Советской власти: мол, есть такая необыкновенная книга — «Мастер и Маргарита». Слух опередил на много лет появление самого текста, почва была заранее удобрена…

За что же так безразмерно полюбил российский обыватель «Мастера и Маргариту»? Ну конечно, за московскую атмосферу: за названия московских улиц и переулков, за детали ранне-советского быта. Но только этого мало на самом деле, чтобы объяснить поистине истеричную любовь к книге. В ней есть что-то ещё, что притягивает читателя-обывателя. Дело в том, что «Мастер и Маргарита», во-первых,— пародия на исторический роман. Во-вторых, это ещё и плутовской роман, очень-очень напоминающий ильфо-петровские «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». В-третьих, добавлен элемент сверхъестественного, вкрапление фантастического. Смешав и встряхнув хорошенько все эти элементы, получаем очень лестную для обывателя книгу: обыватель с его бутылью подсолнечного масла, с его жэками и прочей низкой реальностью присоединяется к высокой истории — к Понтию Пилату и Христу. Но кальсоны и масло преобладают и тянут вниз и Понтия Пилата, и Воланда, и Христа».


Read more...Collapse )
berlin
Коктэльо

В Москве завершилась ярмарка интеллектуальной литературы (non/fiction). Вновь подтвердилось, что одним из самых популярных авторов, проходящих у нас по разряду «интеллектуальных», числится Пауло Коэльо. О нём спорят в модных кафе, он не сходит с первых строчек книжных рейтингов, его, говорят, собирался экранизировать сам Никита Михалков… Но стоит ли так уж гордиться тем, что вы читаете Коэльо?!

Так прозвал его я, и это прилипло. Во всяком случае, друзьям нравится.

Он действительно похож на коктейль, почти безалкогольный, очень подростковый,— и не его вина, что весь мир сегодня похож на подростка, до такой степени он деградировал интеллектуально и так стремится при этом к максимальному самоуважению. Мне сейчас по роду занятий приходится читать много стихов и писем двадцатых годов — и я поражаюсь тому, каких интеллектуальных усилий требует от меня это чтение. Поди поспей за авторской мыслью! Отвыкли. Привыкли к жвачке и молочным коктейлям. И поставщиков такого чтения во все времена было достаточно — я совершенно на них не в претензии; я на другое в обиде — на то, что он, кажется, всерьёз считает себя писателем. Как Дарья Донцова.

У них один аргумент: меня читают. В России Коктэльо обогнал по популярности и Донцову, и настоящего писателя Пелевина. Правда, вся эта слава стоит довольно дёшево, потому что раскрутить можно кого угодно, а популярность писателя проверяется вхождением его в язык. Новый роман Пелевина уже разошёлся на цитаты, ибо всё, о чём мы пока не догадываемся, там названо. На цитаты разошлись Ильф и Петров, Юлиан Семенов, Евтушенко, Бродский, Венедикт Ерофеев, даже Лев Толстой — благодаря школьной программе. Люди все, как видите, разные. Но Коктэльо на цитаты не разойдётся никогда, и не будете вы называть своих любимых девушек «Вылитой Вероникой» или «Настоящей Марией». Безалкогольный коктейль не предполагает сильных эмоций. В нём много воды, и она дистилированная

Коэльо — результат адаптации великой литературы двадцатого века к интеллекту читателя двадцать первого; в нём намешано всего понемножку, и больше всего от Сент-Экзюпери. Правда, к чести Экзюпери следует заметить, что в жанре философской сказки он написал только одно произведение — это был «Маленький принц», из которого выросли впоследствии и «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха, и все экзерсисы нашего героя. «Маленький принц» вдобавок отличался самоиронией, лирической грустью, неоднозначностью трактовок и полным отсутствием всякой высокопарности. Это нежное сочинение заставляло каждого ребёнка второй половины двадцатого века мечтать именно о таком друге. «Маленький принц» был написан вовсе не затем, чтобы в популярной, тщательно прожёванной форме довести до умов библейские заповеди. Скорее наоборот — он во многих отношениях вызывающе неортодоксален. Это вообще не религиозная притча — нет в ней ничего исламского, буддийского или христианского; всякая вера за годы употребления приспособилась ко вкусам большинства. «Маленький принц» — манифест индивидуального опыта, ни к каким конфессиям и учениям не относящийся. Это поэма об одиночестве, неутолимости и беззащитности, о тяге к смерти, о пустыне детства, буквальной пустыне, такой же, как описанная в книжке песчаная равнина под звёздами. Этого-то интимно-личного начала нет в сочинениях Коэльо, который, может, и мог бы написать пристойную книжку о своей бурной жизни (есть о чём — психушка, наркотики, религиозное откровение), но ему это не дано. О его жизни мы знаем из интервью, тоже давеча собранных в книгу «Паломник». Нудное чтение. Похоже, умный человек всё-таки не будет баловаться наркотиками. Потому что и увлечения, и озарения у Коэльо поразительно расхожие: то он понял, что мир бездуховен, то — что Бог духовен, а жизнь его была неправильна… Хоть бы для любви слова посвежей нашёл, а то ведь и того нет.

Следующий ингредиент Коктэльо — латиноамериканская проза, в массе своей довольно посредственная. Был гениальный Маркес, писатель поразительно живой, мясной, кровавый, с прозой, которая по плотности словесного ряда оставляет далеко позади цветистую и высокопарную испаноязычную поэзию. Но был и скучнейший, мертворождённый Борхес, изрекатель тяжеловесных софизмов, так и не понявший, что умом жизнь не взять и эрудицией не расколоть. А ничего другого у него не было — вот и оставались лабиринты на плоскости. Опыт его оказался заразителен — удобно же считать себя умнее всех: под Борхеса не писал в семидесятые только ленивый, и вся латиноамериканская проза — не исключая даже таких сильных авторов, как Варгас Льоса,— оказалась им сильно прибабахнута. Коэльо тоже искренне убеждён, что надо не описывать живую и густую жизнь, а рассказывать аллегорические притчи. Так кажешься умнее. Пластического дара у нашего героя нет по определению — все его пейзажи олеографичны, портреты двухмерны, диалоги одинаковы. Но ведь это притча, жанр такой. Плоский.

Наконец, главное, что не может не отвращать от притч Коктэльо,— постоянно присутствующий в них эротизм, тайный или, как в «Одиннадцати минутах», явный. «Одиннадцать минут» — это хроника жизни проститутки, которая вела дурную жизнь, а стала вести хорошую. Так и случилось в действительности. Подробные и притом абсолютно асексуальные (потому что протокольно-однообразные) описания сцен женской мастурбации и любовных актов никого возбудить не в состоянии, но внимание подростков они, вероятно, привлекают. Коэльо для подростков и пишет, но ловить их всё-таки следовало бы на что-нибудь другое. О любви они могут прочесть у Бунина или у Трумэна Капоте. Если ты пытаешься научить ребёнка добру (каково оно в твоём примитивно-масскультовом понимании), не пытайся заигрывать с тем, что у подростка в тесном чердаке подсознания.

Мне обязательно возразят: но ведь всё-таки он учит добру, пусть и не самых умных!

Перефразируя известную фразу насчёт детской литературы, замечу, что для глупых надо писать ещё лучше. Потому что их труднее прошибить. Коэльо никого ничему не научит, потому что читатель его книги пьянеет от неё ровно настолько, насколько он способен закосеть от шоколадного коктейля. А если искусство не опьяняет, не потрясает, не заставляет прислушиваться к себе — оно, считай, не воздействует на читателя никак. Вот говорят, хорошо, что подростки слушают попсу, всё-таки музыка. Да какая это музыка! Разве не компрометирует собою Басков само понятие классической культуры»? Вот и Коктэльо так: компрометирует жанр притчи. Весь его «Алхимик» — наиболее популярное во всем мире сочинение — есть не что иное, как бледная копия вольтеровских философских повестей, упрощённых раз этак в миллион, с прибавлением перечисленных составляющих; кому и как откроет такая книга смысл жизни? «Книга воина света» — такая же адаптация к подростковым комплексам самурайского кодекса, Кастанеды и Библии, смешанных в нечто совершенно неудобоваримое, но страшно переслащённое высокопарностями и ложными красивостями. Ещё и под лёгким туманным флёром — что особенно прелестно, когда загадочным пытается выглядеть человек, не умеющий повторить ничего, кроме таблицы умножения. Такие книги не учат ничему, кроме самоуважения, а этой добродетели я не чту…

И эта-то литература подробно обсуждается и продаётся на ярмарке интеллектуальной книги. Коэльо упоминается на множестве дискуссий как пример успешности. Его книги издаются гигантскими тиражами, «София» процветает, сам он приезжает и, размахивая косичкой, вещает ерунду…

Раскрутить можно кого угодно. Распродать — тоже почти что угодно. Еврей, записавшийся в РСДРП, однажды чемодан листовок распродал, когда ему поручили их распространять. Таких дутых писателей вроде Переса-Реверте, Кундеры или Коэльо сегодня море, и их читают, и никакого следа в умах и душах они не оставляют. Проблема в том, что ни к литературе, ни к нравственности всё это не имеет никакого отношения.

А литература дорогу себе пробьёт. И неважно, в каком виде — в Интернете или в рукописях, или в устном пересказе. Просто в один прекрасный день человек, выросший на Коктэльо, откроет классику — и будет с этих пор читать только её. А Коэльо сдаст в макулатуру, которую к тому времени обязательно будут собирать счастливые пионеры будущего.
berlin
$10.000

(*Примерно такую сумму получил каждый из лауреатов «Государыни».)

Государственная премия, она же «Государыня», вручается отчасти за выслугу лет, а отчасти — за бесспорные достижения, способные служить витриной российского искусства за рубежом. Таков статус этой награды, и нечего брюзжать. Раньше иногда Госпремию давали за кассовость (так её получили «Тегеран-43», «Вам и не снилось» и даже, кажется, «Пираты XX века»). Сегодня — за идеологию плюс качество, что доказывается награждением «Звезды». Путин и его присные не награждают людей бездарных, и за это им спасибо. Они награждают людей приличных, но лояльных. И в этом ничего дурного нет, потому что Госпремия такой и задумана — государственной. Для противников государства существуют другие премии, гораздо более увесистые в смысле денежного содержания.

Меня вполне устраивают персоналии награждённых: я многажды писал о фильме Лебедева «Звезда». Это, конечно, не военное кино. Картинка там не военная, слишком яркая и не без глянца, и лица у всех современные, и интонации тоже. Профессиональный триллер, ладный, крепко скроенный, особенно в первые минут сорок, когда слов почти не говорится,— но, конечно, не «А зори здесь тихие…». Чем дальше от нас война, тем она получается искусственней; стилизоваться, как Герман, Лебедев не умеет — и, может быть, слава Богу, потому что тогда он начал бы стилизовать и германовскую повествовательную манеру, несколько рваную, предельно субъективную, «догматическую» до всякой «Догмы», а у нас таких стилизаторов фигова гора и без него. Иное дело, что Лебедев казался мне более органичным в «Змеином источнике» и особенно в «Поклоннике» — короче, когда работал на современном материале. Государство вовремя почуяло настоящего профессионала (это вам не авторское кино) и поспешило приватизировать его. Оно поступило прагматично, а я против прагматизма ничего не имею; важно только, чтобы Лебедев не перестал снимать своё.

Ничего не могу возразить и против награждения Льва Додина; этот режиссёр свою премию заслужил давно, у него полно наград не менее престижных — хотя награда от государства Российского, думается мне, тоже весьма престижна. И Ролан Пети — вполне достойный хореограф, и Вацлав Михальский — хороший писатель. Что касается Новеллы Матвеевой, её награждение я хотел бы отметить особо: Матвеева должна была свою Госпремию получить ещё в 1967 году, после «Души вещей» (1966) — первого сборника, после которого стало ясно, что у нас появился не просто очень хороший поэт, а поэт исключительной силы. До этого были и «Лирика», и «Кораблик» — книги отличные, но только «Душа вещей» перерастает рамки шестидесятничества и заявляет Матвееву зрелую, в цвете и блеске мастерства; дальше она шла по восходящей — и «Жасмин», пятнадцатая, кажется, её книга, изданная после долгой паузы маленьким «Вагантом», более чем достойна награждения. Думаю, «Литературная газета» времён Юрия Полякова только тем и будет славна, что выдвинула Матвееву на эту премию; в 1967 её тоже выдвигали — но премии тогда не дали, поскольку автор начал подписывать письма в защиту диссидентов и оказался вычеркнут из литературы на добрых семь лет, когда у Матвеевой вообще почти ничего не печатали.

Есть и ещё одна награда — за просветительскую деятельность,— на которой хотелось бы остановиться особо. «Новое литературное обозрение» — журнал и одноименное издательство — получили Госпремию вполне заслуженно и этим лишний раз подтвердили, что у государства есть вкус. Правда, назвать Ирину Прохорову и круг её авторов государственниками ни у кого язык бы не повернулся: скорей они позиционируют себя как сторонники самого крайнего либерализма. Но либерализм в таком исполнении для государства не опасен. «НЛО» — продолжатель славного дела газеты «Сегодня» в её лучшие времена (да и круг авторов почти тот же): это издание — и издательство — очень качественное, ориентированное на тартускую школу, сконцентрировавшее свой интерес не столько на идеологиях, сколько на технологиях. Если говорить вовсе уж начистоту, «НЛО» — своего рода филологический «глянец», некоторый «Elle» или даже «Ом» от науки… но ничего дурного в этом нет: пусть расцветают все цветы.

Вероятно, имело бы смысл вручать Госпремии молодым. Или по крайней мере тем, кто ещё нуждается не только в констатации своего величия. Бесспорность заслуг Ролана Пети или Ирины Токмаковой, награждённой за прекрасные детские книжки, и так очевидна. Это не мешает мне за них радоваться, но я бы награждал и других людей, список которых — разумеется, неполный,— тут приведу. Это, например, Алексей Иванов из Перми — автор «Сердца Пармы» и прелестного школьного романа «Географ глобус пропил». Это — что касается серьёзной литературы. Или Абдрашитов с Миндадзе, снявшие самый точный фильм за последнее время — «Магнитные бури». Наградил бы я и создателей «Бригады» — государство должно знать, какое оно. Оно криминальное. Самый популярный сериал вполне достоин премии, ибо поднёс к глазам общества очень хорошо отшлифованное зеркало. Думаю, что Госпремию заслужил и Борис Акунин — вот искусство, которое любят все в этом государстве, и его мощную консолидирующую функцию нельзя недооценивать. И издатель Захаров, издающий лучшую мемуарную серию. Думаю, Павел Крусанов с его имперскими фантазиями тоже вполне достоин «Государыни», но ещё больше её заслужили Вячеслав Рыбаков и Игорь Алимов — создатели Хольма Ван Зайчика. Вот лучшая русская утопия, вполне евразийская по духу и очень остроумная по исполнению. Государство у нас боится награждать нонконформистов — вдруг премию не примут?!— но думаю, что именно они и заслуживают поощрения: почему не дать «Государыню» чему-нибудь яркому и спорному?

А прогноз на будущий год у меня есть, и довольно точный. Судя по тенденциям, Госпремию будущего года получат Владимир Бортко, Евгений Миронов и Владимир Машков за фильм «Идиот».
berlin
VIPзал

Что у вас нового?

В последнее время я стараюсь ничем не заниматься, кроме нового романа, который движется хоть и не слишком медленно, но с огромным трудом. Приходится читать массу литературы, а конец 1917-го и начало 1918 года — самый тёмный и самый интересный период русской истории двадцатого века — освещены очень скупо. Создаётся впечатление, что все либо уничтожили свои тогдашние записи, либо пребывали в каком-то тягостном сне. Тем не менее ситуация была чрезвычайно похожа на нашу нынешнюю: кто пережил одну смуту, всегда поймёт другую. Ясно, по крайней мере, что русская государственность была спасена и восстановлена ценой величайшего упрощения во всех сферах жизни, ибо интеллектуальная и политическая жизнь в России развивалась намного быстрее государства и обречена была это государство разрушить. Нынешние наши сетования на то, что жить стало скучно и восторжествовала посредственность, вполне объяснимы, но совершенно бесполезны. Так что сочинение романа о семнадцатом годе здорово помогает безропотно переносить наши времена — особенно если учесть, что контрреволюция 25 октября 1917 года (никакой революцией это в 1917 году никто не считал) стала в некотором смысле прообразом всех последующих преобразований в России. Все они осуществлялись по одной схеме: сначала обе борющиеся стороны компрометируют себя, а потом приходит кто-то третий и попросту упраздняет их.

Написана примерно треть книжки, к концу зимы я надеюсь её доломать, потому что сочинение её — лучший способ разобраться в себе, в своих довольно смутных и тревожных ощущениях.

Я писал недавно в «Огоньке» о забытом, но чрезвычайно одарённом поэте Игоре Юркове (1902–1929). До недавнего времени мне казалось, что им занимаюсь и его помню я один. Киевские друзья познакомили меня с черниговским исследователем и собирателем Святославом Хрыкиным, который раскопал огромный массив неизвестных юрковских текстов. Изучению жизни и творчества Юркова он посвятил десять лет, сейчас составил и проиллюстрировал книгу, а я, приняв некоторое участие в её составлении, готовлю этот однотомник к публикации. Выйдет он, скорее всего, в Питере, в издательстве Александра Житинского «Геликон плюс», к столетию Юркова. Эта работа доставляет мне особую радость — и радость общения с черниговским подвижником (я мало знал филологов такого уровня), и радость воскрешения незаслуженно забытого имени.

Что вас волнует?

Одним из самых больших моих огорчений стала приостановка сатирического журнала «Фас». Подобную тоску я испытывал только по мальгинской «Столице».

В «Фасе» мы с женой, Ирой Лукьяновой, вели рубрику «Новые русские сказки», по мере сил продолжая традицию фельетонного цикла Горького «Русские сказки» (на славное имя продолжателей Щедрина мы, естественно, не претендуем). За два года существования журнала этих сказок набралось порядка семидесяти, актуальность сохраняет примерно половина. Их мы и хотим собрать в книжку и издать — опыт «Фаса» показывает, что сказки эти читателю нравились, и сами мы от души радовались, сочиняя их. Сейчас идёт сладостный процесс составления сборника, после чего начнётся далеко не столь сладостный процесс поиска издателя.
berlin
Чужой счёт

Телекомпания НТВ окончательно превратилась в структуру, способную выживать исключительно за чужой счёт. Речь уже не только о враждебном «Газпроме», не пожелавшем простить долгов, но и о дружественной компании «ТВ-6», где с приходом звёзд НТВ начался очередной скандал.



Главной профессиональной обязанностью этих журналистов давно уже стало именно создавать скандалы — провоцировать власть, требовать к себе повышенного внимания, вместо добывания и анализа информации заниматься самым прямолинейным пиаром. Гусинский сделал свой бизнес именно на том, что информацию гораздо проще сочинить, нежели накопать; где скандала не было — его старательно вздували. При этом все разговоры о корпоративной солидарности, которые велись на НТВ, следует трактовать довольно узко: защищают здесь только своих, только единомышленников. Любой другой журналист, терпящий бедствие в бурных водах рынка, в защите по определению не нуждается: он ведь не светоч правды!

Самое точное сравнение уже употребил Михаил Пономарёв: звёзды НТВ, и прежде всего Киселёв, ведут себя как утопающий, которого подняли на корабль и который теперь требует назначить его капитаном. Можно понять благородный порыв Бориса Березовского, который приютил на своём канале команду Владимира Гусинского (ещё недавно страстно им мочимого и до сих пор явно его презирающего). Березовскому теперь хороши любые средства и любые союзники, даром что он и в прошлом не отличался брезгливостью. Но решение приютить изгнанников исходит вовсе не от журналистского коллектива ТВ-6: этот коллектив, как и большинство коллег, отлично знает приёмы журналистов НТВ и их запросы. Как я и предсказывал в одной из недавних статей, руководители опального канала подожгли скит, но сами спаслись и теперь благополучно всплывают в другом скиту с новыми запасами пороха. Ожидать, что манеры Киселёва и компании радикально изменятся, было бы довольно странно: будет всё то же манипулирование на грани прямой лжи и провоцирование власти на силовые действия, поскольку только такие действия оппонента гарантируют Киселёву правоту. Когда его никто не давит, не выживает из Останкина и не спрашивает с него долгов — однообразие и нечистота приёмов становятся слишком очевидны. Таким образом, милая московская интеллигенция, нам предстоит теперь собираться на митинги в защиту канала ТВ-6; будут ли певцы и бутерброды — не уточняется.

Тут есть ещё один нюанс, уже отмеченный многими: Киселёв собирается прийти на ТВ-6 при живом начальстве, в качестве Йордана. И Пономарёву кто-то из звёзд НТВ (он, слава Богу, не назвал имени этого скромняги) уже сказал: вы все тут… И употребил малоцензурное слово, имеющее в высшей степени пренебрежительный смысл. Пришли новые хозяева. Из милого, в меру развлекательного, в меру серьёзного, не слишком ангажированного сагалаевского канала планируется сделать мощное идеологическое оружие. Раскол начался и тут (где есть секта — не может не быть раскола: часть журналистов канала написала открытое письмо своим новым товарищам. Смысл его прост: о своём канале вы уже позаботились, результат налицо, и мы не хотим, чтобы вы теперь так же заботились о нашем. Наивно было бы думать, что на ТВ-6 так уж обрадуются приходу благородных изгнанников; и дело отнюдь не в том, что здесь завидуют их таланту. Талант этот мы только что видели в действии и рискнули бы усомниться в нём сегодня: Бог очень быстро отнимает свои дары у тех, кто ими спекулирует. Не в зависти дело, а в нежелании слепо зависеть от воли двух капризных, немолодых, небрезгливых и крайне непоследовательных людей. Если Березовский готов объединяться с Гусинским, это вовсе не означает, что журналисты, разделявшие позицию Березовского последние два года, готовы брататься с коллегами, мочившими их от имени Гусинского.

А ведь идут разговоры о том, что следующие в очереди на закрытие и разгон — журналисты «Эха Москвы», тоже находящегося под крышей «Медиа-Моста». С этой превосходной, без всякой иронии, радиостанцией справиться будет куда трудней, и если у власти хватит ума — она от нападений на Венедиктова воздержится. Это не Киселёв с его обиженным выражением лица и неискоренимой номенклатурностью; это диссидент со стажем, закалённый борец, гораздо более упорный и последовательный сектант, нежели любой из сотрудников НТВ. Хорошей жизнью он избалован мало, профессионалом остаётся блестящим, и если его тронут — клеймить начнёт так, что Черкизов ангелом покажется (а ведь он тоже из этой, из «эхомосковской» школы!). Принципиальное отличие «Эха» от НТВ — в том, что костяк НТВ составляли люди, весьма благополучные и в советские времена (за исключением Шендеровича, который формировался в полудиссидентских театрах-студиях и потому сегодня ведёт себя точнее, лучше других). На «Эхе» же трудятся в полном смысле слова подпольщики: учитель истории и диссидент Венедиктов, историк и диссидент Черкизов, филолог и диссидент Бунтман. Они не успели и не могли преуспеть при совке, и потому их противостояние с властью будет куда как серьёзным. Будет и свой раскол, и свои отступники. Не знаю, действительно ли власть настолько обезумела, чтобы точить зубы на этот Кракатук,— но знаю, что ядро его уже трепещет от нетерпения и от жажды борьбы: мы следующие! мы следующие! Самосожжение стало отличным пиаром… От души надеюсь, что «Эху» ничто не угрожает.

Под занавес хочется отметить вот какую вещь: под вопли о корпоративной солидарности Березовский потихонечку так запретил своему «Коммерсанту» брать на работу Леонида Парфенова, честно желавшего уйти с телевидения в обозреватели. Он и раньше неоднократно высказывал желание больше писать и меньше снимать. «Коммерсант» первым получил и разместил на сайте сенсационное парфеновское письмо, но у газеты не хватило храбрости взять под своё крыло коллегу, который ушёл с НТВ по убеждению. Выходит, существует лишь два вида убеждений: наши — и не имеющие права на существование? Выходит, поборник свободы Березовский не готов взять на работу журналиста, чьи профессиональные качества общеизвестны, но чьи представления о свободе не совпадают с Киселёвскими и Гусинскими? Боюсь, что в этой ситуации Парфенову действительно ничего не оставалось, кроме как прийти на НТВ с командой Йордана.

Я об одном только думаю с настоящей тревогой. Видя, на что идут журналисты ради сохранения влияния своих хозяев,— поверит нам хоть один зритель или нет? Ведь и в самом деле нельзя постоянно оставлять человека перед выбором: либо ты с нами, либо ты подонок! Россия уже побывала перед таким выбором. Тогда реноме оказалось для либеральной интеллигенции дороже убеждений, и она горячо поддержала будущих убийц. Сегодня, похоже, давняя прививка срабатывает — но у НТВ по-прежнему полно сторонников, стосковавшихся по революциям. И каждая новая глупость власти им этих сторонников добавляет, а сами изгнанники остановиться уже не могут и жаждут крови, только крови!

Интересно, как продолжится эта цепная реакция? Куда придут изгнанные сотрудники канала ТВ-6? И кого вышибут с насиженных мест?
berlin
Подавившиеся Лимоном

Пока коллеги защищают псевдооппозиционеров из бывшего истеблишмента, настоящим оппозиционерам не стоит рассчитывать на поддержку общества. В их защиту не собираются митинги и не выпускаются спецвыпуски газет. Впрочем, Эдуард Лимонов и не рассчитывал ни на что подобное.

Он арестован на Алтае, где работал над книгой об Анатолии Быкове, представляющемся ему чрезвычайно типичным, знаковым представителем первого поколения «новых русских». Допускаю, что Лимонов здорово героизировал бы своего персонажа, хотя знаю, что относится он к нему вполне трезво. Но арестован он, понятное дело, не за книгу о братке Толяне, а за своё якобы имевшее место намерение купить оружие для партии. ФСБ задержало четверых юных лимоновцев, которые купили в Уфе два небоевых (испорченных) автомата и 70 патронов. Приобрели они, а арестовали его. Обвинение в «незаконном приобретении, хранении и транспортировке оружия» ФСБ предъявило Лимонову только семнадцатого апреля, даром что взят он был седьмого: видимо, уж больно комичным самим задержателям казался повод… Больше инкриминировать, в сущности, нечего. Поводом для всего этого спецмероприятия (специально на Алтай ездили из московского ФСБ?) стали строчки из лимоновской «Книги мёртвых», где он обещает потратить свой гонорар на покупку оружия для партии. «Может быть», добавляет он. Но намерения у нас всегда приравнивались к деяниям…

Лимонов может гордиться: брать его прилетели сто московских спецназовцев. Литература — страшная сила. Сейчас его адвокат Сергей Беляк добивается изменения меры пресечения: можно надеяться, что добьётся, ибо за Лимонова есть кому поручиться. Музыканты, литераторы, артисты… Но каков повод? И как мало похожа на его «нацболов» эта готовность сдать лидера, по чьему якобы имевшему место приказу они закупали оружие…

Собственно, об этом деле можно сказать очень мало определённого. До сих пор так толком и непонятно, есть на Лимонова что-нибудь реальное — или всё это только скромная акция запугивания для всякого рода экстремалов и маргиналов. Ведь нормальных, заскорузлых коммуняк вроде Шандыбина у нас не считают опасными. У нас не любят радикальных идеологий и крошечных партий вроде лимоновской — хотя она-то как раз не представляет ровно никакой опасности, поскольку входит в неё в основном не перебесившаяся ещё молодёжь панковского толка.

Если помните, в прошлом году Дмитрий Бохур, девятнадцатилетний член лимоновской Национал-большевистской партии, отсидел три месяца в Бутырках за то, что бросил яйцо в Никиту Михалкова. Михалков в ответ выхватил пистолет, да ещё и ударил схваченного охраной Бохура ногой в лицо. Я с Бохуром хорошо знаком и более тихого существа не видел. Лимоновцы вообще довольно славные ребята, мало способные к провокациям и терактам. Они как раз идейные борцы — и не против этой власти, а против любого истеблишмента. Не хватают же у нас хиппи (пока, пока! И слава Богу…). Боюсь, Лимонов виноват только в том, что не захотел встраиваться в легальную, насквозь лояльную, прожжённую оппозицию прохановцев-анпиловцев-зюгановцев, аппаратчиков и плохих писателей.

А он писатель хороший. Думаю, спорить с этим найдётся немного охотников. Лично я терпеть не могу его газеты «Лимонка», в которой столько подросткового дурновкусия, но не надо забывать о том, что бывший «подросток Савенко» — прозаик с мировой славой, автор двадцати книг, один из немногих советских эмигрантов, добившихся в Америке и Франции серьёзной литературной репутации. Он стал голосом миллионов неудачников и отверженных, миллионных «unemployed leaders», которые не могут или не желают вписаться в политкорректный мир. Лимонов, мечтающий об Империи, ни в одной Империи никогда не будет своим — и автору этих строк неоднократно говорил, что даже если бы каким-то чудом пришёл к власти, то немедленно от неё отказался бы. Лидеру нельзя коснеть. Невозможно представить Лимонова где-либо, кроме оппозиции, где-либо, кроме меньшинства: его вытолкнул Советский Союз, не приняла эмигрантская среда (тоже по-своему весьма монолитная и мерзкая), он не удержался в литературном истеблишменте и после своего возвращения, когда его тут на руках носили. Единственный возвращенец, немедленно ушедший в оппозицию к победителям,— задолго до Солженицына, который вернулся в Россию и начал произносить инвективы в адрес Гайдара с Чубайсом…

Лимонов — кумир одиноких подростков. Не всякий одинокий подросток талантлив, но всякий талантливый подросток одинок. И что греха таить — у нас с вами должен быть хоть один писатель, напоминающий о том, что мир полон красавиц и чудовищ, что он не состоит из клерков и жулья, бандитов и бюрократов, гебистов и крепких хозяйственников… Я начал когда-то читать Лимонова со страшным предубеждением,— но, раз раскрыв «Эдичку», не смог оторваться от этой горячей, страстной, небывалой поэмы о любви: любви во всей её прелести и гнусности. Продолжая бунинскую традицию, Лимонов всегда рассматривал любовь как трагедию, как мучительную невозможность полного слияния и вечного счастья. Он пишет предельно честно и необыкновенно увлекательно, и в искусстве жёсткого, лаконичного, ироничного рассказа у него немного соперников. Его «Книга мёртвых» только что вошла в шортлист новой премии «Национальный бестселлер», его автобиографическая трилогия переведена на десятки языков, его «Дневник неудачника» я назвал бы лучшим русским циклом стихотворений в прозе, хотя конкуренты у Лимонова тут сильные, от Тургенева до Сологуба. Но спишем все эти комплименты на экстравагантности чьих-то литературных вкусов: у Лимонова нельзя отнять одного — благородства. Он всегда ненавидел антисемитов и воевал с ними, почему и не удержался в красно-коричневой оппозиции. Он всегда заступался за гонимых и травимых. Он был общественным защитником на моём процессе, когда меня судили за мат в статье о чеченской войне, он защищал Витухновскую, он резко выступил против душителей НТВ. Но на НТВ о нём не сказали ни слова. О нём порядочно лгали, ему приписывали расстрелы пленных в Югославии,— ему, который в жизни не смог бы выстрелить в безоружного человека, даром что часто фотографировался с автоматом! В «Анатомии героя» и «Книге мёртвых» сказано много горьких и страшных слов о войне. Рискну сказать, что он ненавидит войну — в этом принципиальное его отличие от Маринетти, Д'Аннунцио, Мисимы, чьё творчество ему, кстати, не особенно близко. Его любимые писатели — Уайльд, Жене, Селин; и сколько раз он говорил о своём интересе и уважении к Муссолини — столько же раз сказал и о брезгливой ненависти к Гитлеру.

«Нельзя относиться ко всему с иронией,— сказал он мне однажды в раздражении после долгого спора об идеалах.— Писатель не существует без веры во что-то великое и без Родины, вы скоро это поймёте». Я понял это даже скорее, чем он полагал. Нет слов, Лимонов — авангардист, экстремал, многие его эскапады бесят и самых преданных его поклонников. Но неужели наша власть так никогда и не научится отличать художника от террориста? Ведь Лимонов — прежде всего художник, наследник футуристов и обэриутов, продолжатель и обновитель их традиций. Неужели ему не зачтётся его одинокое и героическое противостояние с миллионной армией подёнщиков от литературы, прислужников той или этой своры?

У сегодняшней власти есть идейные противники. Но это не Проханов, не Киселёв и не Явлинский. Это только те, кто ещё никогда и никому не продавался — остальным веры нет. Лимонов — из числа этих немногих. И если власть начала репрессии именно с него — значит, она это понимает и ценит его по высшему разряду.

Но пока нам не будут предъявлены доказательства реальной вины Лимонова перед законом (если такие доказательства существуют вообще),— никто из читателей, воспитанных его нежными и жестокими книгами, не сможет считать эту страну своей. Потому что страна, где наказывают за печатное слово, обречена на слепоглухонемых патриотов.
berlin



Дмитрий Быков: «Ильхам Алиев сказал, что лучшая профессия президента — это преподаватель»

«Когда-то нынешний президент Азербайджана Ильхам Алиев сказал мне, что лучшая профессия для президента — это преподаватель. Он сам некоторое время преподавал»,— рассказал в своей авторской передаче в эфире радиостанции «Эхо Москвы» знаменитый российский публицист и общественный деятель Дмитрий Быков.

«Ильхам Алиев говорил, что терпеть идиотизм и относится к нему снисходительно — это великое педагогическое искусство, это дрессируется только педагогикой»;.

отдел информации // "Haqqin.az", 14 сентября 2019 года

Dmitry Bykov: 'Ilham Aliyev said that president's best profession is teacher'

'Once, the current President of Azerbaijan, Ilham Aliyev, told me that the best profession for the president is a teacher. He himself taught for some time,' Dmitry Bykov, the well-known Russian publicist and public figure said in his author's program on the Echo of Moscow radio station.

'Ilham Aliyev said that tolerating idiocy and treating it indulgently is a great pedagogical art, it is trained only by pedagogy. And I would be very glad to see a teacher as the future president of Russia, in general a specialist in humanities, in general, a person in the creative profession, who for some reason evoke a stable conviction that they are impractical, unprepared.'

Information section // «Azeri Daily», 14 september 2019

Писатель Дмитрий Быков напомнил всем слова Ильхама Алиева

Писатель, поэт Дмитрий Быков в эфире «Эха Москвы» рассказал, что думает о возможной политической карьере российского тележурналиста Юрия Дудя, о том, может ли он стать «российским Зеленским», передает AZE.az

Быков отметил, что Дудь был бы «замечательным кандидатом в президенты, именно потому что он голос поколения, и он очень хороший человек — у меня складывается такое впечатление».

«Не говоря уже о том, что он блестящий профессионал. Сделать, знаете, такую карьеру, ни копейки не беря у государства, — это замечательно. И знаете, он в ответ вызывает такую же доброжелательность. Он никогда не вызывает ненависти. Какие бы провокативные вопросы он ни задавал, он собеседнику нравится. И вот Никита Михалков, чувствуется, получал наслаждение, разговаривая с ним. Дудя могут поливать грязью сейчас некоторые специально нанятые пропагандисты, которые чувствуют, что их жизнь сейчас проиграна», — отметил Быков.

Он также вспомнил слова Президента Азербайджна Ильхама Алиева: «Это все меня бесконечно умиляет, и я бы очень охотно проголосовал за Дудя, но я подозреваю, что в России сильное предубеждение: Рейган (актер) — это плохо, Зеленский (актер) — это плохо. Мне когда-то Ильхам Алиев (ныне президент Азербайджана) сказал, что лучшая профессия для президента — это преподаватель. Он сам некоторое время преподавал. Он говорил, что терпеть идиотизм и относится к нему снисходительно, — это великое педагогическое искусство, это дрессируется только педагогикой. И я очень рад был бы видеть учителя президентом России, вообще гуманитария, вообще человека творческой профессии, которые почему-то вызывают стабильное убеждение в их непрактичности, неподготовленности».

... // «AZE.az», 14 сентября 2019
berlin
«Я забыл последовательность»

Памяти главного поэта семидесятых годов.

30 августа этого года Александру Аронову исполнилось бы 70 лет. Он умер в 2001 году, 67 лет от роду.


Это был очень большой поэт, один из первых в поколении, но судьба его так сложилась — или он сам её так сложил,— что знали его не в пример меньше, чем сверстников-шестидесятников. И дело не в том, что он чуть-чуть опоздал — то есть начал писать и печататься, когда Евтушенко и Вознесенский уже были в славе; поэтам 1934 года рождения ещё удавалось пробиться, хотя время и схлопывалось буквально на глазах. Просто Аронов был поэтом несколько иного склада — а потому эстрада была для него закрыта; и вообще он имел меньше шансов, потому что антисоветчика ещё терпели, даже иногда печатали, он всё-таки был этой же комиссарской породы,— а вот поэт грустный и задумчивый был уже изначально подозрителен. Плакатная манера спасала — выполненные в этой лозунговой манере вещи могли быть сколь угодно рискованными, но в печати появлялись, как появился там и «Монолог голубого песца», и «Уберите Ленина с денег» — стихи чрезвычайно крамольные. А вот Аронов, в котором вообще ничего крамольного не было, кроме некоторой экзистенциальной тоски,— никаких шансов не имел по определению. И причина этого полуофициального запрета была вовсе не в том, что он отдал в самиздатовский журнал «Синтаксис» свои действительно очень резкие ранние стихи о том, как сначала реабилитируют, а потом убьют: «Будет плакать следователь на моём плече. Я забыл последовательность: что у нас за чём». Собственно, и в этих стихах не было ничего особенно ужасного, в печать проходили вещи и более резкие, но не претендовавшие на обобщения. Потому что из стихов Аронова становилось ясно, что последовательность не прервалась, круг не разомкнут, а значит, всё опять повторится. Констатации разрешались и даже приветствовались — прогнозы и попытки доискиваться до причин встречались с априорной подозрительностью. А Аронов по природе своей был именно поэт философствующий, почему и не мог получить признание в шестидесятые. Шестидесятые ведь как раз и были очень поверхностным, половинчатым временем. Многие искренне думали, что ничто не возвратится, не повторится, что симфония человека и государства теперь навсегда. Это было довольно благородное и даже простительное заблуждение, но литературу оно дало неважную. Мало что дожило даже до нашего времени. Лучшие свои вещи шестидесятники написали в семидесятых.

Аронов и был поэтом семидесятых и начала восьмидесятых, времени очень спокойного в политическом отношении, когда ничего не происходило, а сквозь щели уже явно сквозило непонятным будущим. В это волшебное десятилетие мало писали о политическом (о диссидентах не говорю и публицистику в расчёт не беру), а больше думали про общечеловеческое. Это было время Трифонова и Авербаха, Рязанова и Шукшина, Нагибина и Окуджавы, Валерия Попова и Фридриха Горенштейна, раннего Михалкова (Никиты) и зрелого Аксёнова. Аронов очень чётко обозначал свой интерес именно к экзистенциальной, а не к социальной проблематике: была у него «Весёлая история» — о том, как парень любит девушку, а она его не любит, причём при всех режимах. И были две гениальные строчки, которые я ставлю выше всего им написанного,— они появились в «Огоньке» в 1988 году: «Когда нас Сталин отвлекал от ужаса существованья».

Напрямую столкнуться с ужасом существованья, который скрывала от нас сначала раннесоветская темница, а потом позднесоветская теплица,— стране предстояло очень скоро, но предостережений Аронова почти никто не послушался. Опять казалось, что теперь-то уж всё хорошо.

Это он написал семидесятнический хит «Если у вас нету дома, пожары ему не страшны» — неформальный гимн кухонной интеллигенции, программу-минимум интеллигентам-минималистам. Лучшего диагноза стране нельзя было поставить: «Если вы не живёте, то вам и не умирать». Не жили. Правда, умирали — но как-то не очень заметно: смерть и эмиграция уравнялись. Человек уезжал или умирал, а остальные смыкали ряды и продолжали призрачное существование. Аронов нашёл себе в той щелястой империи скромную нишу — сначала преподавал в школе, потом тридцать лет работал обозревателем «Московского комсомольца». Помню, как в 1986 году Владимир Новиков, тогда ещё не профессор, а сравнительно молодой и чрезвычайно ядовитый критик, учил нас на журфаке в своей мастерской на примерах ароновских колонок, какой должна быть эзопова речь и что такое тонкий намёк на толстые обстоятельства (в одной из колонок Аронов блистательно, но чрезвычайно аккуратно отделал модного попсового писателя патриотического направления). Эти его колонки казались иногда необязательными. Такая была болтовня ни о чём. Но болтать о чём-то определённом очень многие умели и так, а вот как бы между прочим, впроброс проговаривать неочевидное Аронов научил многих. Вообще он открыл для советского, а потом и позднесоветского литератора эту отличную нишу — поэт в газете. Сейчас, например, так живёт Игорь Иртеньев.

Read more...Collapse )


Александр Яковлевич Аронов «Избранное» // Москва: ИД «Московский Комсомолец», 2014, 448 стр., твёрдый переплёт, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-9900974-2-1
berlin
Эдуард Успенский: На мне они обломаются

В последних числах октября японский представитель Российского агентства по охране авторских прав Константин Ткачёв отправил писателю Эдуарду Успенскому письмо, в котором посоветовал ему нанять охрану, а лучше бы уехать в какое-нибудь безопасное место.

Успенский, будучи человеком изобретательным, немедленно это письмо опубликовал в надежде, что кто-нибудь смекнёт и приставит к нему охрану или предложит безопасное место. Государство, как всегда, перепутало и проделало все это с Ходорковским. Хотя ему никто не угрожал.


После этого Успенский лёг на дно. И найти его стало практически невозможно. Мне он тоже показал сенсационное письмо, и я хотел уж его было расспросить, чем он навлёк на себя такие предупреждения — может, у него с якудзой дела, а мы тут ничего не знаем. Хорошая была бы крыша для японского мафиози — маска детского писателя. Если честно, он мне всегда был подозрителен. Он учит детей каким-то неправильным вещам. Мой пятилетний сын вообще недавно заявил, что хочет жить в деревне, как дядя Фёдор, пёс и кот. Если же его не отпустят в деревню, он согласен на пса и кота. Короче, Успенский явно подозрительный человек, и только я хотел всё у него толком порасспросить, как он исчез на неделю. Я уже стал думать, что его украли. Переделкинский телефон молчал, а по мобильному абонент был временно недоступен. Обнаружился он чудом, в очень конспиративном месте — в подмосковном санатории Липки, где, затаившись, вёл семинар по детской литературе с молодыми писателями. Вот же, подумал я, Штирлиц. Тут его точно никто не найдёт.

— Ну и как вам молодая детская литература? Удручающее зрелище?

— Не сказать, чтобы удручающее. Оно просто не ликовательное. Радоваться нечему и некому, кроме одной одиннадцатиклассницы. Её зовут Оля Овчинникова, у неё полиомиелит, она пишет стихи и сказки, и практически все, ею написанное, имеет товарный вид. Ни переписывать, ни редактировать не надо — выдающийся ребёнок.

— А с чего это вдруг возникла угроза вашей жизни?

— С того, что в 1992 году, в разгар приватизации, киностудия «Союзмультфильм» продала свою золотую коллекцию некоей госпоже Барнес, американской жене нашего актёра Олега Видова. Вы его можете помнить по фильму «Всадник без головы». Он давно уехал. Вот они и купили эту коллекцию, фактически за бесценок, для проката по всему миру. Там все сливки — «Снежная королева», «Золотая антилопа», «Маугли», штук тридцать моих фильмов, включая всего Чебурашку… Причём Барнес обещала исправно отчислять проценты на киностудию, но ни разу этого не сделала. Мотивировала тем, что огромные суммы — полмиллиона — вложила в перезапись музыки, и пока этих денег не вернёт — ничего не заплатит. Вот она, значит, десять лет отбивает полмиллиона, прокатывая по всему миру лучшие советские мульты… Доставшиеся ей вообще практически бесплатно, как всё тогда доставалось…

Это всё случилось при тогдашнем генеральном директоре Скулябине, хитреньком таком мужичке. Он и заключал договор о продаже коллекции. Потом на «Союзмультфильме» выбрали нового генерального директора, Рахимова. И он стал коллекцию возвращать, потому что это форменный грабёж. И как только он об этом заикнулся — на него напали в подъезде и избили металлическими палками. Я включился — напали на моего секретаря и тоже побили довольно крепко. Мы обратились в прокуратуру — как это так, люди владеют правами на лучшие советские мультфильмы и не отчисляют их создателям ни копейки! Генпрокуратура спустила в городскую, городская — в районную, а в районной нам сказали, что не имеют права возбуждать дела против иностранцев.

Теперь в Японии вышли двумя изданиями мои книжки про Чебурашку. Он стал там, что называется, культовым персонажем. Провели социологический опрос — и выяснили, что он почему-то больше всего нравится тридцатилетним японкам. Потому, вероятно, что пробуждает их подавленный женский инстинкт — жалеть мужчин. Японские мужчины до сих пор верны самурайской этике: они очень жёсткие, и их жалеть нельзя. А Чебурашка даёт выход этому чувству, каждой женщине совершенно необходимому. Поэтому его там обожают, выпускают в виде игрушки, создаются фирмы и сети магазинов с названиями «Чебби»… Он обогнал в смысле популярности всех покемонов. И права на него заявляет эта самая Джоан Барнес, держательница коллекции, очень крупная и, прямо скажем, нестеснительная женщина.

Японцы задумали делать про Чебурашку собственный мультфильм, по мотивам моих книжек. А Джоан настаивает, что они должны ей за это заплатить. Речь идёт о сумме довольно крупной, не меньше миллиона. Производство часового мультфильма — это шесть миллионов как минимум. Но права-то на персонаж — у меня! Это я его придумал! Он у меня зарегистрирован в этом самом обществе охраны прав! Я возбудил сейчас в Японии уголовный процесс против Джоан, что она там торгует моим Чебурашкой. Это у нас пиратство — норма жизни, а у них использование чужого персонажа, или изобретения, или идеи,— это уголовное преступление, и я могу её выставить на очень крупную сумму. Теперь мне сообщают, что наши шансы выиграть это дело достаточно велики. И Джоан может потерять миллионы. Поэтому ей несложно будет решить проблему тысяч за двести и нанять человека, чтобы со мной разобраться. Благо прецеденты были. Скрываться я, конечно, не стану. Просто буду, наверное, с оглядкой ходить по улицам…

— А на государство у вас никакой надежды нет?

— Дима, что вы глупости говорите!

— Почему сразу глупости?

— Потому что я живу в этом государстве и знаю его очень хорошо. Ему бы ничего не стоило как следует взяться за дело и вернуть коллекцию, или хоть стрясти с этой горе-прокатчицы деньги, на которые наши художники и режиссёры могли в старости жить припеваючи. Но что ему, государству, до «Союзмультфильма» и его золотого фонда? Оно уже настолько прогнило, что у меня через дом стоит нормальный классический бордель, и мы все, жители посёлка, не можем добиться, чтобы его прикрыли!

— Бордель? Как интересно!

— Ну да, нормальный публичный дом, держит его такая женщина Валентина, и все соседи регулярно ходят жаловаться ко мне, потому что я писатель и, как им кажется, что-то могу сделать. Все же видят, как ежевечерне приходит к этому дому автобус и развозит проституток по всему шоссе до Одинцова. Они там стоят, дежурят ночами, клиентов ловят. А днём живут здесь. Девушки молодые, не московские, из разных городов и республик. Сюда клиентов тоже привозят. Устраиваются танцы. Кругом валяются шприцы. И Валентина всем соседям говорит внаглую: мне никогда ничего не будет, потому что у меня вся милиция куплена! Я звоню в Немчиновский РОВД, представляюсь, они меня знают. Вот, говорю, публичный дом тут у нас… нельзя ли, так сказать, прикрыть это мероприятие? Да, да, конечно, отвечают они, примем к сведению… Ну и принимают, и это длится годами. Да что бордель, у меня работал в доме парень и меня ограбил. Спокойно ограбил, потому что все собаки его знали. Мотороллер увёл и из дома кое-что по мелочи. Он ходил по посёлку, продавал мои вещи. Соседи эти вещи опознали и на него заявили. К нему приехал милиционер, получил сто долларов и уехал…

— Так дайте ему двести!

— Не дождётся. Со мной вообще трудно дело иметь — я если завожусь, становлюсь ужасно настырным. Не дам я чужому человеку торговать моим Чебурашкой, что хотите делайте! Мне не нужны эти миллионы, мне их всё равно некуда девать. Инвестировать?— так я лучше «Союзмультфильм» куплю, начнём нормально работать, кино снимать… Серьёзно, я готов отдать все деньги, которые проиграет по суду эта Джоан. Киностудии отдать, детскому издательству, кому угодно — только не государству, конечно, потому что ему давать без толку. Но пусть хоть кто-нибудь заинтересуется, пусть помогут это наглое существо вывести на чистую воду! Ведь она покупает время на радио и на телевидении — там, в Штатах,— и рассказывает, какая она благотворительница, как она советских мультипликаторов облагодетельствовала! Я однажды специально дозвонился в Америку на русскую радиостанцию, узнав, что она опять в эфире развешивает эту лапшу,— попросил вывести меня в прямой эфир и сказал, что это всё чушь собачья. Наверное, она там обалдела, но я же говорю — при столкновениях с наглостью я настырен…

— И что, будете теперь охрану нанимать?

— Я бы не стал, но Ткачёв советует. Он ситуацию изнутри знает, не первый год в Японии живёт и говорит, что увлечение Чебурашкой там действительно приобрело характер мании. Продаются футболки с ним, игры, электронные игрушки… Так что деньги, судя по всему, большие. За них убить не жалко.

— Нет, всё-таки вы очень на виду…

— А Щекочихин что, не был на виду?

— А вы уверены, что его убили?

— Абсолютно. Говорят, что у него случился аллергический шок. Я его знал многие годы, он был здоровый мужик, никаких аллергических реакций ни на что! Говорят, внезапная аллергия на барбитураты. Что, он в пятьдесят с лишним лет впервые попробовал барбитураты? Мне ребята из «Новой газеты» рассказали, что такой же случай был с одним журналистом в Америке. Те же симптомы — кожа вдруг начала слезать полосами, клочьями. Но там его врачи откачали. А у нас погубили. Щекочихин, народный депутат, всей стране известный человек — не уберегся. Он им действительно очень мешал. Потому что сначала вытащил из тюрьмы следователя, который вёл дело «Трёх китов» и докопался до правды,— а потом и сам получил доказательство того, кто этих воров крышует. Он бы не успокоился, дожал бы их, пользуясь депутатскими возможностями. Потому и убили. А вы говорите — известные люди… Кого это останавливало?!

— И какие ваши планы?

— Творческие? Новая сказка скоро выходит. Про совершенно неожиданного персонажа. Инопланетянин такой, из мира, где страшная сила тяжести всех сплющила. Поэтому он весь плоский, и у него много-много маленьких ножек. Вот мы все тоже такие. Я когда попадаю за границу, сразу понимаю, как нас сплющило. Там просто взорваться можно — такая лёгкость наступает. Книжка пока называется «Камнегрыз со станции Клязьма».

— Да я не про творческие планы, Эдуард Николаевич. Я про план вашей жизни. Как вы будете существовать в условиях долгого иностранного судебного процесса, когда вам ещё и угрожают?

— Понимаете, у России вообще очень мало статей экспорта. Нефть и мозги, причём мозги идут по дешёвке. У нас нет пока вообще ни одного своего персонажа, которого полюбили бы за пределами страны. У японцев — покемоны и всякие боевитые девочки летающие, Сэйлормун и её подруги. У американцев — Том и Джерри, у немцев — Ганс и Гретель, у чехов — Гурвинек, на которого Путин так похож… У англичан — Гарри Поттер, от которого весь мир сошёл с ума, и действительно, смелость, с которой Роулинг переносит средневековые реалии в современность, меня восхитила. Кто у России? Только Чебурашка, единственный за всё советское время персонаж, который понравился всему миру. Которого любят, покупают и выпускают в виде игрушки. Государство могло бы на этом не просто деньги сделать — оно престиж свой могло поддержать! А у нас и деньги, и престиж, и Чебурашку отдали на откуп чёрт-те кому, как всё тогда отдавали… Но со мной не выйдет. Я своим героям не отчим, а нормальный отец. И на мне всякие противные люди обломаются!

— Ладно. Куда вам позвонить, чтобы интервью завизировать?

— Знаете… я вам сам позвоню. Это не то чтобы недоверие… А просто на всякий случай.
berlin


.mp3

2019.09.06 «Правила сна. О снах и сновидениях в литературе» (видео продаётся здесь)
2019.09.08 «Про Гарри Поттера» (видео продаётся здесь)





расценки лектория «Прямая речь» на видео:

• онлайн-трансляция — 1.050 руб.

• 1 месяц доступа к видео-архиву — 1.750 руб., 3 месяца — 3.950 руб., 6 месяцев — 6.300 руб.

Один // "ЭХО Москвы" // 12.09.19
berlin
Повысили и премировали: повесили и кремировали

Вручение Государственных премий России в области литературы и искусства следует приветствовать в любом случае.

Если человек что-нибудь ещё пишет или снимает при такой-то жизни, да ему за это ещё и денег дают, хотя бы и от такого государства,— ругаться грешно. Радоваться нужно, а не ругаться. И мы порадуемся. За поэта Инну Лиснянскую, переводчика Александра Ревича, оператора Сергея Астахова, актёра Александра Филиппенко, балерину Ульяну Лопаткину, режиссёра-аниматора (впрочем, и документалиста) Андрея Хржановского и его коллегу Гарри Бардина, за дирижёра Юрия Темирканова и театрального нашего затворника Анатолия Васильева,— и за якутский театр имени П.Ойюнского порадуемся особо. Потому что «Король Лир» в его постановке премии заслуживал, на мой взгляд, безоговорочно, а не по пресловутой «национальной квоте». Могучее действо.

А уж премия в области просветительства, которой удостоены Андрей Гончаров и Никита Струве, вообще сомнений не вызывает. Особенно если вспомнить объем сделанного тем же Струве для возвращения нам запрещённых текстов и утраченных смыслов: текстолог, издатель, комментатор, он из тех, кто олицетворяет преемственность и нераздельность русской литературы нынешнего столетия.

Занятно, что Государственная премия присуждается теперь и в области эстрады: лауреатом сделался Александр Градский, хотя само словосочетание «государственная эстрада» звучит не ахти. Градский, однако, подходит по всем параметрам государственного масштаба. Голос (две с половиной октавы), такое же мощное обаяние и такие же амбиции. К тому же в этом году ему пятьдесят лет. Всё лучше, чем премировать Аллу Пугачёву, чьи заслуги перед Отечеством и так уж оценены высшей государственной наградой второй степени.

Read more...Collapse )
berlin
Костыль под названием Букер, или Нас и здесь неплохо кормят

Поносить букеровскую шестёрку — уже хороший тон. Смешно, ей-Богу. Давно пора понять: перед нами нормальное коммерческое мероприятие, посвящённое раскрутке книг, которые иначе не прочтут. Посмотрите сами: самый первый русский Букер достаются не Петрушевской и даже не Горенштейну с его сильной, хотя не слишком читабельной книгой «Место»,— а Марку Харитонову, которого без этого так и путали бы с его скандальным однофамильцем. Теперь зато все знают: у Евгения гомосексуализм, у Марка Букер. Кто бы без такого промоушна стал в 1992 году читать «Сундучок Милашевича»? Это сегодня книга с таким названием прочлась бы — все подумают, что про золото Милошевича.

Аналогичные соображения волновали жюри и во все последующие годы: кто станет добровольно, без приплаты, читать произведения, попадавшие в шорт-листы? Там ведь побывали и Славникова, и Павлов, и Дмитриев, и Алешковский (племянник), и Варламов — ну, кто просиживал бы над всем этим ночами, не будь Букера? Надо же имитировать литературный процесс, надо же не читателя, а хоть своего брата-критика заставить знакомиться с текущей литературой! Заодно, глядишь, и другие слои общества подключатся — вот почему в жюри то и дело попадают артисты, музыканты или коммерсанты. Нужно ведь, чтобы названные категории населения (особенно, конечно, коммерсанты как предполагаемые спонсоры) хоть изредка читали русскую литературу, пусть даже в принудительном порядке. А как ты его заставишь читать? Только воткнув в жюри.

Read more...Collapse )
berlin
Весь в белом

Николай Климонтович «Последняя газета» // Санкт-Петербург: «Вагриус», 2000, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 5.000 экз., ISBN: 5-264-00469-2

Лучшую книгу прошлого года издал, как всегда, «Вагриус». Не подумайте, речь идёт не о «Распутине» Эдварда Радзинского — книге по своему исключительной, но всё-таки ожидавшейся и предсказуемой. Я говорю о сборнике Николая Климонтовича «Последняя газета», куда, помимо одноименного романа-памфлета, входят рассказы и цикл эротических новелл «Дорога в Рим».

Тараканы в янтаре

Это самая показательная, самая характерная и по-своему самая увлекательная книга 2000 года, подводящая итог веку. Конечно, «Последнюю газету» успел распубликовать ещё журнал «Октябрь», но по-настоящему, как бриллиант на фольге, она засверкала только в соседстве «серьёзных» рассказов и иронической летописи авторского созревания.

Говорить, однако, я предпочту именно об этом последнем романе, который хотя и произвёл немалый шум, но основ не потряс. А жаль. Повод для разговора давно назрел.

Климонтович на протяжении трёх лет работал в газете «Коммерсантъ», состоял там на ставке и вёл литературную хронику. Потом ему это надоело, и он написал про «Коммерсантъ» всю правду. Для человека, варящегося в общемосковском газетном котле, в книге Климонтовича все псевдонимы прозрачны, и раскрывать их бессмысленно: критикесса Настя Мёд и генеральный директор с косой и дворянской фамилией — всё это даже не обобщения и не типизации, а прямые шаржи. Не говоря уж о Коле Куликове, бывшем демократе, ныне патриоте, авторе скандально-разоблачительных и насквозь конъюнктурных сочинений о комсомольских нравах времён позднего застоя. Но дело не только в узнаваемости. В чём действительно проявилось писательское мастерство Климонтовича, так это в великолепной точности, прицельной точности, которую способна дать только настоящая ненависть. И точен Климонтович не только в шаржах, но и в передаче самой атмосферы новорусского издания — с его насквозь иерархической структурой, атмосферой непрерывных интриг, заговоров, гаданий на кофейной гуще, с его странным сочетанием респектабельности и зыбкости, погони за достоверной информацией и тотальным ощущением недостоверности всего происходящего. В этой книге, как муха в янтаре, осталась додефолтная атмосфера,— пошлость тех времён не позволяет назвать их предгрозовыми. Эта невероятная интенсивность труда в сочетании с непредставимым же духом праздности и необязательности всего — ибо труд был вокруг пустоты, не приводил ни к каким результатам и служил лишь имитацией жизни, имитацией работы, строительства, реформ и пр.,— все эти прелестные приметы той гнилой и душноватой эпохи остались лишь в немногих подлинно честных сочинениях: в позднем Пелевине, во втором романе Уткина да в памфлете Климонтовича. Как газетчик-профессионал горячо приветствую точное изображение той квазисреды, которая ни к журналистике, ни к искусству отношения не имела.

Не все такие

Правда, Климонтович описывает жизнь только тех этажей «Коммерсанта», на которых бывал. В политическом и экономическом отделах жизнь кипела, информация добывалась, молодёжь не распускалась — словом, всё время что-то происходило (хотя, как видно сейчас из двадцать первого века, не происходило ничего — или происходило ничто). Но там, где работали арт-критики, эссеисты и рирайтеры, шла именно описанная в романе квазижизнь — отлично знакомая всем, кто работал тогда в журналистике.

Read more...Collapse )
berlin
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 13-го сентября 2019 года:

«Прочитайте ваше стихотворение, написанное для Ефремова».

То, что я написал для Ефремова, то пусть Ефремов и читает. И оно уже выложено в сети, это его американская поездка, он там сейчас читает.


видео:

https://www.facebook.com/100001312208478/videos/2379704015416649/
или
https://vk.com/video-2048479_456240282
berlin
Ночной дозор

Записки жильца в особом режиме.

1

Ну и буду ходить по ночам. Ну и что такого. Александр Блок тоже в подъезде дежурил. Однажды к нему подошёл прохожий, вгляделся и уважительно произнёс: «И каждый вечер, в час назначенный… Иль это только снится мне?» Блок очень веселился. Колотушку возьми, говорит жена. Никого не напугаешь, но самому веселей.

Стихийная самоорганизация жильцов началась в нашем дружном доме ещё после первого взрыва. Среди населения преобладают относительно молодые семьи с небольшими ещё детьми. Степень перепуганности за детей достигла критической точки очень рано. Никто ещё не заговаривал про патрули, а большинству отцов уже не спалось. Около полуночи пошёл я курить, чтобы не так мандражировать, и застал у подъезда человек пять, с собаками. Там же спонтанно было принято решение разбиться на двойки и по два часа, до прихода дворничихи в восемь, проверять всех подозрительных.

После второго взрыва, когда паника охватила все три корпуса дома и участковый собрал нас на инструктаж, у нас уже эта техника была отлажена на ура.

2

А что? Я, во-первых, служил в армии и очень хорошо помню, как распределяется время дневального по роте. Два часа он стоит на тумбочке, два часа моет и скребёт сортир и сушилку. Ночью моет «взлётную полосу» — коридор промеж коек. Потом, сын всё равно не засыпает раньше двух. Ему только что исполнился год и месяц. Опять же старшая дочь редко укладывается вовремя. Засыпаю я часа в три, мне хватает.

С двенадцати до двух я с мужиком из второго подъезда прогуливаюсь внизу.

— И чего мы ходим? Мне отец говорил взрывают профессионалы. Если захотят взорвать, они всяко взорвут.

Он ворчит больше для виду. На самом деле ему очень нравится дежурить:

Всё-таки дело делаешь, ходишь… А так сидишь и дрожишь. Слушай, а вот если бы завтра Ельцин появился на экране и сказал: друзья, этой ночью по Чечне нанесён ядерный удар. Там ни хрена больше не осталось. Спите спокойно, жители Багдада. Ты бы как отнёсся?

Не знаю, честно. Слаб человек, слаб и труслив. Но хорохорится, что само по себе достойно уважения.

3

Больше всего, однако, меня порадовало отсутствие у соотечественников здорового, животного зверства. Кстати, интересно: товарищи по отечеству — соотечественники. Товарищи по племени — соплеменники. Товарищи по дому… Содомиты?

Так вот. Собрание с участковым (проходило оно на детской площадке, под дождём, в сумерках, среди грибков, лазилок и качелей абсурд, гротеск!). Один сосед не вынес:

— У нас на последнем этаже квартиру снимает чечен. Надо гнать, гнать его отсюда!

— Успокойся, он азербайджанец.

— Все они на одно лицо! У меня сыну три года! Я каждого, каждого буду…

Хор закричал:

— Так нельзя!

Причём, что ценно, преобладали в этом оре не сердобольные женские, а молодые мужские голоса. Всё-таки удивительный народ. Люблю его до беспамятства. Семьдесят лет его давили, ещё десять грабили, сейчас откровенно провоцируют на погромы, а люди всё ещё остаются подобиями Божьими. Никогда я не гордился, что я москвич. Но сейчас горжусь.

Вчера ехал мимо Киевского рынка. Человек десять омоновцев в масках буквально конвоируют куда-то толпу кавказцев, извлечённых из торговых рядов. То ли на проверку ведут, то ли изгоняют из бизнеса. Ведут, как пленных немцев.

— Эх вы… Они-то чем виноваты?— кричит старуха из тех, что всегда закупаются на Киевском. Там дешевле.

Нет, всё-таки Москва не потеряна.

Read more...Collapse )
berlin
Юрий Кублановский: Через тридцать лет начнутся потрясения

Кублановский один из немногих русских литераторов, вернувшихся в Россию после эмиграции сразу и бесповоротно. Компания подобралась странная: Солженицын, Лимонов и он. Когда Кублановский согласился редактировать отдел поэзии «Нового мира», я тихо ужаснулся. Такая должность для репутации поэта почти всегда губительна: конфликты с собратьями по перу гарантированы.

— Юрий Михайлович, вы ведь должны были понимать, на что идёте, беря поэтический отдел? Отношения с собратьями портятся почти наверняка.

— Да мне и нечего особенно портить, я маргинальная фигура в современной поэзии и нахожу в таком статусе много преимуществ. Есть кайф в пребывании вне корпорации. У меня ни одной литературной премии за все пятьдесят три года жизни и лет тридцать стихиписания, и это нормально. Я и так исключительно везучий стихотворец по меркам русской истории: прожил половину века без войны и застенка, при умеренном безденежье. Баловень судьбы.

Большинство моих единомышленников — не литераторы или не только литераторы. Так что навредить себе я вряд ли смогу, а вот помочь кому-то надеюсь. Я должен напечатать нескольких совсем молодых людей, очень талантливых, и почти в каждом номере стараюсь помещать стихи новооткрытого автора. Радость при виде большой подборки дебютанта компенсирует любые проблемы, связанные с должностью. Это же не какая-то синекура больших денег. «Новый мир» никогда не заплатит, не для этого он существует. Я живу от зарплаты до зарплаты.

— А не смущает вас необходимость читать множество слабых текстов? После этого стыдно становится писать самому, рифмованные строчки кажутся отвратительными…

— Да, тут есть некий парадокс — если хорошая поэзия способна примирить с жизнью, вернуть ощущение её прелести, то плохие стихи ровно с той же силой портят настроение и убеждают в тщетности искусства. Но с годами вырабатываются свои критерии, я по первым строчкам определяю, есть ли в подборке что-то стоющее или ловить нечего. Все подряд читать невозможно, с ума сойдёшь.

Работа меня не особенно бременит, присутственных дней всего три в неделю, и потом, я никогда не считал, что поэту вредно где-то служить. Есть версия — её Андрей Зорин высказывал,— что Батюшков сошёл с ума, как только ушёл со службы: отпустил какие-то тормоза. Должность организует, я боюсь распускаться. До эмиграции работал сторожем, истопником. После возвращения Залыгин позвал меня в «Новый мир» на публицистику, и я согласился, поскольку журналистский опыт уже имел благодаря эмигрантской прессе, а темперамент мой иногда требует каких-то непоэтических высказываний. Я люблю капнуть уксусом в нашу довольно респектабельную, в общем, литературную среду, где доминируют установившиеся комильфотные мнения и клановые пристрастия.

— Меня, кстати, удивляет резкий тон некоторых ваших статей — в жизни вы мало похожи на борца…

— Есть тот грех: я человек незлой, думаю даже, что добрый,— но горячий. Я из тех русских мальчиков, которые, по выражению Достоевского, получив на ночь карту звёздного неба, утром вернут её исправленной. Но вообще, по-моему, лучше темперамент, чем одинаково добродушное, а на деле глубоко равнодушное отношение ко всему. Я сам в запале перехлёстываю и другим прощаю.

— Вы не жалеете, что так бесповоротно вернулись?

Read more...Collapse )
berlin
Участник

21 июля исполнилось 100 лет со дня рождения Эрнеста Хемингуэя.

При начале сербской кампании, которая вызвала и в нашем, и в американском обществе такой патриотический подъем, а вспоминается обоими обществами с чувством жгучего стыда (так всегда бывает в войне безобразного с отвратительным), я отчего-то задал себе вопрос: а какую позицию занял бы в этом случае Хемингуэй? Война странным образом совпала с очередным перечитыванием «По ком звонит колокол», и ответ неожиданно явился сам собой: Хемингуэй бы занял обычную свою позицию. Он бы на эту войну — поехал.

Разумеется, это не та война, к какой он привык, и если в 1944 году он со своим отрядом чуть не первым ворвался в Париж, тут бы ему полетать на бомбардировщике не дали. Вряд ли он бы и сам захотел летать на бомбере, не желая даже такой причастности к акции либерального возмездия. Зато не исключено, что он пожил бы на американских базах, пару раз нелегально прошёл в Сербию, пообщался с OAK, а уж что в Приштине оказался бы раньше наших — никакого нет сомнения. Как всегда (именно это и не дало нашим своевременно издать «Колокол»), он быстро разобрался бы в мерзостях обеих сторон и предсказал опасности победы каждой из них. Он сострадал бы мирному населению, но не пожалел бы для этого населения довольно резких слов — как сострадал он в двадцатые годы итальянцам, терпевшим Муссолини, но и издевался над ними за их долготерпение. В общем, выполнил бы вечную свою миссию: быть, состоять, участвовать. И лишний раз доказать, что ни в одной войне XX века победитель не получает ничего. Единственное, что может в этом столетии сколько-нибудь честный человек,— это не прятаться от драк своего века и участвовать в них на заведомо слабейшей стороне, просто чтобы не стыдно было. В сущности, Хемингуэй выбрал для себя идеальную нишу — военного журналиста, которым и был всю жизнь. Он был профессионал, дающий фору даже Масюк, и притом в таком выборе профессии главную роль сыграли не его литературные таланты, а исключительно убеждения. Думаю, Хемингуэй был экзистенциалистом почище Камю и уж точно покруче Сартра: он выбирал участие в заведомо проигрышных делах, фактическое заложничество,— при твёрдом сознании неправоты обеих сторон. Он разделял страдания и расставлял акценты — этим, пожалуй, и исчерпывается его роль в истории, и это роль великая.

Многие интеллигенты (и особенно интеллигентки) держали у себя фото Хэма в свитере грубой вязки — но не потому, что им уж так нравилась его скупая проза, и не из любви к его рыбалкам, сафари, парижским кафе, быстрым ручьям и немногословным диалогам. Хэма держали не как икону, а как талисман. В нём было что-то ободряющее и защищающее. Русский интеллигент, какого бы свитера он ни натянул и на какую бы охоту ни поехал, в душе существо рефлексирующее и не особенно храброе. Герои получались из немногих. Фото Хемингуэя ставили на шкаф как пример, напоминание, да и просто как оберег,— как символ несломленного духа и нескомпрометированных ценностей. Этот писатель поучаствовал во всех самых грязных и страшных катаклизмах своего века, от Первой мировой войны до кубинской революции. И отовсюду вышел чист, да ещё вынес первоклассные тексты.

Read more...Collapse )
This page was loaded Oct 19th 2019, 12:45 am GMT.