?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
October 4th, 2019 
berlin
Жадан выступил перед депутатами Верховной Рады


Творческая встреча народных депутатов с писателем, публицистом Сергеем Жаданом прошла в Верховной Раде в рамках проекта «Книжный клуб Верховной Рады Украины «Саммит-Книга»». <…> Основатель издательства «Саммит-Книга» Игорь Степурин анонсировал подобные встречи в стенах парламента с Олегом Сенцовим, Андреем Курковым, Дмитрием Быковым, Эриком Райнертом.



Жадан зустрівся в Раді з депутатами


Творча зустріч народних депутатів з письменником, публіцистом Сергієм Жаданом пройшла у Верховній Раді в рамках проєкту «Книжковий клуб Верховної Ради України «Саміт-Книга»». <...> Засновник видавництва «Саміт-Книга» Ігор Степурін анонсував подібні зустрічі у стінах парламенту з Олегом Сенцовим, Андрієм Курковим, Дмитром Биковим, Еріком Райнертом.
berlin
VIII Санкт-Петербургский международный культурный форум

14–16 ноября 2019 года


Чтобы посетить концерты, выставки, спектакли, кинопоказы, публичные чтения, лекции и мастер-классы, необходимо зарегистрироваться как участник Общественного потока на сайте с 1 октября по 16 ноября и скачать бесплатные электронные билеты на интересующие события в Личном кабинете.

<...>

Участники Общественного потока смогут посетить открытые лекции и мастер-классы. Среди спикеров — советский и российский кинорежиссёр и актёр Никита Михалков, писатель, публицист и журналист Дмитрий Быков, писатель Александр Архангельский, кинопереводчик, публицист и блогер Дмитрий Пучков (Гоблин), продюсер музыкального фестиваля Gamma Иван Логос и многие другие.
berlin
новые русские сказки

ФОРОС-2

Путину всё надоело. Сидит хмурый, с документами не работает, от еды отказывается. Дзюдо забросил, властной вертикалью не интересуется, об олигархах слышать не хочет. Строев ему предлагал свои полномочия и Орловскую область в придачу, Илюмжинов уговорил сыграть с ним в шахматы и дал себе поставить детский мат, Селезнёв принёс коллективное письмо от Думы с предложением самораспуститься, олигархи сложили у ног все богатства мира, только по чуть-чуть себе в оффшорах оставили,— не радуется Путин.

— Ну вас,— говорит,— всех. Надоели вы мне совершенно. Ещё вчера я был ваша надежда и кумир нации, а теперь связали вы меня по рукам и ногам. Направо пойдёшь — слева взвоют, генералы обидятся. Налево пойдёшь — олигархи Западом пугают, пресса о зажиме кричит. Вам и порядок надо, и свободу, и чтоб было всё. Не знаю я, что с вами делать. Отвяжитесь все от меня.

В Кремле воцарилось уныние, а Путин с тоски другим президентам СНГ звонит, летучку проводит:

— Что, Гейдар Алиев, и у тебя те же проблемы?

— Не говори,— отец всех азербайджанцев отвечает.— Порядок-то порядок, но говорят, что я оппозицию зажимаю… Слушай, какая оппозиция, зачем оппозиция? Нет, им надо оппозицию…

— И у меня до сих пор не пойми что делается,— Шеварднадзе сетует.

— И у меня! И у меня! И у меня!— это Казахстан с Молдовой подключились, и бацька Лукашенко громче всех жалуется. Он столько дубинок излохматил об оппозицию, в стране каучука столько нет, сколько ему надо на разъяснительную работу с этой оппозицией,— а им всё чего-то неймётся. Ходят маршем по проспекту Франциска Скорины туда-обратно, расходиться не хотят. У одного Ниязова всё хорошо — и к лику святых причислен, и бесноватых взглядом исцеляет, но и ему снятся сны о чём-то большем. Мавзолей хочет, как у Тимура, а какой мавзолей, пока он жив?

— Неблагодарные у нас народы!— резюмирует Путин.

— Золотые твои слова, Владимир Владимирович!

— Но я, братцы, знаю выход!

— Какой?!— хором заинтересовались президенты СНГ.

— А вот погодите.

Ободрился Путин. На работу вышел. Вызвал в Кремль Михаила Сергеевича Горбачёва.

Долго гадала пресса: с чего бы это устроили ту встречу десятого августа? Горбачёв девять лет в Кремле не был, бородинского ремонта не видел, по вертушке не звонил — забыл уж, где что. Провели его к самому Путину. Что ж он хочет, думает Горбачёв, чего они тут ещё удумали? То ли Фонд отнимут? То ли в правительство зовут? То ли, чем чёрт не шутит, хочет он мне передать бразды?

— Ну вот что, Михал Сергеич,— Путин говорит.— Мы с вами оба люди советской закалки, нам друг перед другом нечего экивоки разводить. Рассказывайте, как вы в девяносто первом власть сбагрили и руки умыли.

— Что такое, ничего не знаю,— отвечает первый и последний президент СССР и ещё полчаса развивает эту тему.

— Ладно, ладно,— Путин перебивает.— Вы это всё рассказывайте съезду народных депутатов восемьдесят девятого года. А я тогда в органах работал, мне не надо.

— А,— Горбачёв говорит.— Я и забыл совсем. Ладно, поговорим как серьёзные люди.

— А если как серьёзные, то давай рассказывай.

Read more...Collapse )


комментарий из сборника «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки» // Санкт-Петербург: «RedFish», 2005, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN 5-483-00085-4

Поскольку большинство реалий, упомянутых в сказках, отлично помнятся почти всем очевидцам российской истории, автор решил отказаться от подробного комментария. Ниже упоминаются только факты, без которых понимание сказок будет затруднено. И потом — дети. Дети ведь любят сказки, а поводы для них знают вряд ли. Так что всё это ради них.

ФОРОС-2

Михаил Горбачёв (1931 г.р.) — первый и последний президент СССР. В первое время горячо поддерживал Владимира Путина, бывал у него в Кремле и давал советы. В 2004 году начал осуждать, а в 2005-м — совсем разлюбил второго президента России. Даже ездить к нему перестал.
berlin
новые русские сказки

УРОЖАЙ-2000

В некотором царстве, некотором государстве была обильная земля и совсем не было порядку, как то заметил остроумнейший из её летописцев. Земля исправно родила из года в год, народ же, её населявший, был голоден, бос и малокультурен. Правители правили, бунтовщики бунтовали, народ безмолвствовал, но ничего не менялось.

Острейшие умы государства затупились, пытаясь постичь такой порядок вещей, что дало повод тишайшему из поэтов той земли сочинить тезис об её умонепостигаемости. Причина умонепостигаемости лежала в том, что земля сия была в общем мироустройстве контрольною делянкою, на которой, в отличие от других делянок (называемых опытными), дикая растительная, животная и социальная жизнь происходила сама по себе. Никто ею не управлял, никто не направлял и не ставил над нею экспериментов, что само по себе уже было грандиознейшим экспериментом мироздания, ибо всё то, чего с дикой жизнью не делали извне, она проделывала над собою сама. А потому всякий правитель сей земли, заступая в должность, получал знамение.

Каждый из правителей перед упомянутым заступлением отлично знал, чего он хочет и что сделает. Но заступив, совершенно терялся и начинал делать вовсе не то, что собирался, и не то, что ему советовали, и не то, что следовало бы, и уж совсем не то, что можно вообразить в рамках здравого смысла.

Всё дело в том, что после коронации, или заседания боярской Думы, или Президиума Верховного Совета, или инаугурации, когда новоиспечённый правитель приходил в себя и взволнованно, как новобрачная, пытался осознать, что же с ним такое случилось, на стене его спальни проступали горящие буквы. Одни правители звали охрану, другие крестились, в ужасе вспоминая «мене, такел, фарес», третьи пытались сбить пламя одеялом. Невзирая на эти мероприятия, пламя не угасало, а только расползалось на всю стену грозным предостережением:

«НИЧЕГО СДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ»

Правители по-разному воспринимали его. Иные игнорировали, как самый решительный из государей, именем Пётр, иные соглашались, как самый нерешительный, именем Николай, но кончалось это обычно одинаково: большой кровью. Правители продолжали править, земля — родить, народ — голодать и безмолвствовать, и ничего не менялось. Пока, наконец, хитрейший из правителей той земли, именем Владимир, не догадался, что вся беда оттого, что земля родит. Ибо землю надо пахать, сеять, орошать и снимать урожай, который в итоге обходится гораздо дороже, чем закупки оного в других землях. То град, то засуха, то саранча, то заморозки, техника ломается, живая сила пьёт по-чёрному, стало быть, надо просто покупать всё за границей. Землю взять измором, а привычку к её обработке искоренить. Деньги же следует брать в долг, отдавать со следующего займа, а ещё лучше — объявить дефолт и не отдавать совсем ничего.

С тех пор землю стали морить, а земледельца отучать от его вредной привычки. С урожаями боролись: в этой земле издавна всякий аграрный труд воспринимался как страдание, «страда», борьба, война и прочая неприятность. Запевая «это есть наш последний и решительный бой», люди выходили на поле брани. При хитрейшем правителе отняли у земледельца борону и лошадь. Аграрии, однако, продолжали пахать, а земля — родить. Тогда землю отняли, поделили, а поделённое снова отняли. Земля не поняла и продолжала своё. И ничего ей не делалось.

При свирепейшем правителе отнимать было уже нечего. Потому стали бороться с земледельцами, усиленно сажая их, стреляя и моря голодом. Оставшимся дали по рукам и строго-настрого приказали сидеть, не рыпаться, а ещё лучше — сдохнуть. Многие послушались. Земля, тем не менее, продолжала родить. Тогда настроили на сей земле вонючих и вредных производств, для коих стали из неё выкапывать всё, что можно. Замусорили её, раскопали и бросили, закоптили и отравили, залили кровью на три локтя. Земля стонала, но продолжала родить. Может, и перестала бы, наконец, но тут скончался свирепейший.

Read more...Collapse )


комментарий из сборника «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки» // Санкт-Петербург: «RedFish», 2005, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN 5-483-00085-4

Поскольку большинство реалий, упомянутых в сказках, отлично помнятся почти всем очевидцам российской истории, автор решил отказаться от подробного комментария. Ниже упоминаются только факты, без которых понимание сказок будет затруднено. И потом — дети. Дети ведь любят сказки, а поводы для них знают вряд ли. Так что всё это ради них.

УРОЖАЙ-2000

2000 год был одним из самых урожайных за последние двадцать лет.
berlin
новые русские сказки

День города

Ко Дню города в столице обычно готовились загодя, за год — мероприятие организовывалось с размахом и требовало напряжения всех сил. Все знали: для мэра День города — это святое. Ведь это был его город — и его день.

Поэтому план очередного мероприятия утверждался обычно уже на следующий день после неизменно успешного проведения предыдущего. В воскресенье погуляли — в понедельник начали готовиться.

Закавыка, однако, заключалась в том, что план очередного Дня города был утверждён в совсем иной политической ситуации нежели та, в которую город со своим неразлучным мэром были ввергнуты к сентябрю нынешнего года. Требовались значительные коррективы. Положение мэра как градоначальника и города как столицы становилось всё более шатким. С севера подпирал иуда Яковлев, с востока грозно супился Екатеринбург, где уже поговаривали, что столицу страны следует располагать в её географическом центре. Вдобавок всё усугубляющийся распад, который начинал со страшной силой ускоряться, едва очередному правителю хотелось хоть что-нибудь сделать, к празднествам не располагал. Проводить День города в такой обстановке было в принципе невозможно, но отказаться от главного московского праздника — значило сдаться и лишний раз обрадовать оппонентов. В последних числах августа столичное правительство собралось на решающий мозговой штурм.

— Так,— скорбно начал мэр.— Что там у нас первым по плану?

— Обращение президента России… то есть вас… к жителям столицы. «Дорогие москвичи! Став президентом и передав наш прекрасный город в прекрасные руки прекрасного (тут вписать), я остаюсь прежде всего вашим сомосквичом, наш общий дом остаётся моим содомом, и я как президент…»

— Прекратите!— не выдержал градоначальник.— Вы что, нарочно?

— Никак нет… так было утверждено-с…

— Утверждено…— проворчал мэр.— Человек предполагает, а Березовский делает… Снять обращение президента. Лично обращусь. Записывайте, Сергей… В эти тяжёлые дни, когда (вписать — что-нибудь ещё обязательно будет)… Когда отечественная демократия в опасности, а свобода слова (при этих словах мэр привычно скривился) утесняется не в меру ретивыми чиновниками… мы собрались на праздник нашего города как оплота свободы… мы верим в торжество здравого смысла. Есть? Дальше.

— Дальше — запуск президента России, то есть вас, в резиновом исполнении в натуральную величину.

— То есть как — запуск?— не понял градоначальник.

— Надувают и запускают в воздух… ну вроде как Мишку олимпийского…

— Отставить!— прорычал мэр.— Вы за кого меня принимаете? Ещё раз надуть меня хотите? Спасибо, уже было… Другого кого надувайте.

— Может, Путина?— робко предложил кто-то из управления культуры.

— Это может быть не так воспринято. Вы же не хотите, чтобы город вообще лишился бюджета!

— Ну так наполним его чем-нибудь…

— Вы что?— мэр с яростью посмотрел на трепещущего советчика.— Как он взлетит тогда?

— А зачем ему взлетать?— подал голос примэрский скульптор.— Это будет воспринято как намёк на его возможное перемещение с поста. Улетай, наш ласковый Вова, да? Зачем летать, пусть стоит. Я за неделю сваяю, его несложно ваять. Торс оставим Петра, голову поставим Кощея Бессмертного с моей Поляны Сказок.

— Действительно похож,— раздумчиво согласился мэр.

— Ну! Так и я о чём!

Read more...Collapse )
berlin
Кровь Януария

Профессор литературы Ленинградского университета Виктор Десницкий, в прошлом активный большевик, любил в пятидесятые годы повспоминать о том, как он бывал у Горького на Капри и бродил вместе с ним по Неаполю. Лишь об одном эпизоде он вспоминал неохотно и в мемуарах упомянул его бегло. Дело было в начале 1908 года. Горький повез Десницкого посмотреть знаменитый собор святого Януария — Сен-Дженаро.

В соборе их встретил дружелюбный католический священник, охотно согласившийся рассказать о чуде святого Януария. Горький считался в Неаполе почётным гостем. Ему и его спутнику показали и две стеклянные запаянные капсулы с кровью святого — одна побольше, заполненная на две трети, другая поменьше и полная всего на треть. Общий их объём составляет немногим более 60 кубических сантиметров. Реликвии были помещены в серебряный цилиндрический сосуд, позволявший, однако, отлично видеть засохшее красно-бурое вещество, скрывавшее стенки капсул.

— А нельзя ли,— спросил Горький, подмигнув Десницкому,— устроить так, чтобы кровь закипела сейчас? Ну, пусть устроят свое чудо!

Десницкий, мешая итальянский с латынью, перевел. Дружелюбный священник мгновенно посерьезнел и замкнулся.

— Чудо происходит дважды в год, в день казни святого и в день обретения его мощей,— ответил он сурово.— С чудом не шутят.

Эта перемена в тоне поразила Десницкого. Говорили, что он нашел способ всё-таки попасть в Неаполь в первое воскресенье мая, когда реликвию проносят по всему собору: в этот день празднуется обретение мощей святого. Он увидел, как бурый сгусток в одной из капсул стал ярко-алым, как он начал пульсировать, словно выталкивая из себя жидкую, живую кровь, и как на стенках сосуда появились пузырьки, обозначающие «псевдокипение». Не знаю, связан ли его последующий отход от всякой политики с тем впечатлением, но вскоре убеждённый большевик Десницкий перестал работать в подполье и с головой ушел в изучение литературы.

Лениным здесь делать нечего

Кровь святого Януария в двух запаянных капсулах остается одной из главных и самых загадочных реликвий христианства — наряду с Туринской плащаницей; чудо с разжижением этой крови так же необъяснимо, как появление священного огня в Иерусалимском храме во время празднования Рождества. Ритуалы в Иерусалиме и Неаполе во многом схожи: сначала верующие долго молятся о чуде, причём происходит оно не сразу — должно пройти время, от нескольких минут до нескольких часов. После чего в Иерусалимский храм нисходит священный огонь, который в первые десять минут не обжигает: верующие окунают в него руки и лица, не чувствуя боли, и никаким экстазом объяснить этого нельзя. Вся современная пиротехника не может повторить этого чуда, и вся современная химия пасует перед феноменом крови святого Януария, которая по молитвам верующих разжижается дважды в год. Те, кто стал свидетелем чуда, испытывают благотворнейшее потрясение, и вряд ли найдется даже самый упёртый атеист, который сочтёт его вредным. Разве что Ленин, но Ленина Горький благоразумно не водил в знаменитый собор.

О святом Януарии известно немногое. Он был епископом Беневенто в III-IV вв. н.э., считался одним из самых убедительных христианских проповедников и вызвал гнев императора Диоклетиана, известного гонениями на христиан. В 305 году Януарий был схвачен и брошен львам, но львы, согласно легенде, его не тронули. Тогда его и всех его последователей обезглавили в Сольфатре близ Неаполя, покровителем которого святой считается с давних пор. Одна из верующих собрала две чаши его крови; чаши эти были спрятаны в катакомбах Марчиано. В девятом веке князь Чиконе перевёз останки Януария в Беневенто, считая, что мощи святого защитят город от бедствий. В тринадцатом веке король Неаполя Карл II вернул мощи в свой город и приказал возвести в честь святого Януария собор. В 1337 году епископ Орсини узаконил празднества в честь святого. Это означало признание подлинности всех реликвий — и костей, и крови.

Сейчас кровь святого хранится в специальном склепе, в пристройке к собору, выстроенной в XVII веке. Католики никогда не препятствовали учёным осматривать святыню — при условии, разумеется, что она не будет вскрыта. Многие биологи с мировым именем опубликовали подробные отчёты о чуде и не обнаружили никакого подвоха.

Read more...Collapse )

«Эхо Москвы», Один, 4 октября 2019 года

«Эхо Москвы», Один, 4 октября 2019 года

«Эхо Москвы», Один, 4 октября 2019 года
berlin
урок литературы

Поджигатель

Очевидно, главная тема этого номера не оставила равнодушным писателя и поэта Дмитрия Быкова, взволновала. В итоге мы получили от Дмитрия Быкова интерпретацию темы «Дым» сразу в двух видах. За поэтической версией отправляемся на стр. 86. Прозаическая версия — здесь.

Под Самонихой поймали поджигателя, и Потапов поехал на допрос. Поджигатель оказался неожиданно приличным с виду молодым человеком в джинсах и рубашке цвета хаки с коротким рукавом. С местной полицией он разговаривать отказался, потребовал районное начальство, а когда приехал Потапов — ему самому было любопытно, поджигатели до сих пор ускользали,— с вызывающим видом потребовал у него документы.

— Ишь, — лебезя перед Потаповым, сказал участковый. — Документы ему.

Участковый с идиотской фамилией Пиняев был толст, одышлив, страдал от жары и вот уже две недели караулил поджигателей, но сделать ничего не мог: горела Самониха, и Тетеревка, и Усково, и вся Чимганская область, и если бы только она. Но сколько бы Потапов в отчётах ни списывал всё на жару, он по некоторым приметам, для профессионала несложным, понимал: работали люди, большая сеть, с хорошим прикрытием, с быстрым транспортом, и кто-то из местных был с ними в сговоре.

Поджигателя пока не били, ждали начальства, и вид у подонка был гордый, уверенный. Он не лебезил, не отпирался и не рассказывал о том, что шёл по грибы, но тут налетели, скрутили и теперь выбивают показания. Потапов показал ему удостоверение.

— Хорошо,— удовлетворённо кивнул поджигатель.— Доложите Юрлову.

Это было уже ни на что не похоже. Мало того что схваченный при поджоге леса террорист, которому по прошлогоднему указу светило до десятки, предъявляет какие-то требования, он ещё отдавал команды, вместо униженного «позвоните» приказное «доложите», и Потапов непременно сказал бы ему: а то я сам не знаю, сволочь, кому и про что мне докладывать,— но он так сказать не мог, потому что сволочь знала фамилию Юрлова, а это была та фамилия, обсуждать которую не следовало даже при участковом. Потапов решил проверить, не ослышался ли, но Пиняева на всякий случай услал.

— Мы разберёмся тут,— сказал он небрежно.

— Так кому доложить?— спросил он, когда за Пиняевым закрылась серая дверь.

— Юрлову, из Природоохраны,— пояснил юноша, чтобы не было уж вовсе никаких сомнений.

Учреждение, в котором с некоторых пор работал присланный с самого верху Юрлов, имело к природоохране не большее отношение, чем ядерный институт Курчатова к лаборатории измерительных приборов академии наук, сокращённо ЛИЗАН; но называлось оно так и в каком-то смысле соответствовало названию, смотря что понимать под природой. За те полгода, что Юрлов провёл в Чимгане, Потапов виделся с ним всего два раза — первый раз в порядке знакомства, а потом пришло сообщение о пожаре на Тороканском складе боеприпасов, слава богу, не подтвердившееся. По итогам этих двух встреч впечатление о Юрлове складывалось такое, что Потапов, вероятно, отдал бы год жизни, чтобы третьей встречи не было. Первый шеф Природоохраны, Окуньков, из местных, был тоже совершенно не пряник, но Юрлов был существом другой породы — из тех, которых при советской власти вообще не было или, по крайней мере, не было видно. Эти выросли сейчас и составляли самый костяк. Раньше, когда при Потапове заходили разговоры — эти, мол, власть не отдадут, не рассчитывайте ни на двадцать четвёртый, ни на какой другой, теперь уж всё, железобетон,— он про себя посмеивался: ага, знаем, как это бывает. Но по Юрлову было понятно: действительно всё, орден меченосцев. Никакие митинги, никакая улица, никакое недовольство извне, да хоть заполыхай вся Сибирь, к чему уже и шло, собственно, не заставили бы этого персонажа поколебаться; этот стрелял бы в любую толпу до последнего патрона, да и где та толпа?

— Почему я должен про вас докладывать Юрлову? — спросил Потапов очень вежливо, на «вы».

— Потому что Юрлов в курсе,— сказал юноша с той же интонацией, с какой Юрлов на вопрос одного подполковника ответил: «Потому что ты г…», и подполковник осел, как весенний сугроб.

— И как мне про вас доложить?

— Скажете: малыш у меня.

Потапов усмехнулся, вынул второй мобильный, настроенный на два номера, и набрал второй. Набирать первый он имел право только в таком случае, о котором лучше вообще не думать.

— Приёмная,— сказала приёмная бабьим голосом юрловского секретаря, учтивого денщика, которые часто встречаются при крупных военных: ловчее всякой бабы сервируют стол, ходят неслышно, смотрят с болью — ах, как же вы, товарищ, не бережёте себя…

— Шестнадцатый,— сказал Потапов.— По срочному.

Щёлкнуло, и чрезвычайно неприятный, всегда недовольный голос Юрлова сказал «Да».

— Товарищ Первый,— стараясь говорить ровно и с достоинством, начал Потапов. — У меня это… малыш.

После трёхсекундной паузы Юрлов сказал радостно, почти умилённо:

— Кто его задержал?

— Пиняев, участковый в Самонихе.

— Он там рядом?

— Нет, я его это.— Потапов подумал, как сформулировать.— Услал.

— Далеко?

— Не понял.

— Я спрашиваю, далеко услал?

— Нет,— в недоумении сказал Потапов.— Не очень.

— Ну, поправимо,— непонятно ответил Юрлов. Потапов не позавидовал участковому.— Значит, так. Бери малыша и вези его в Барабинск, улица Котловая, шесть, пятнадцать. Мухой. Жду.

Read more...Collapse )
berlin



урок поэзии

Дым-1

Очевидно, главная тема этого номера не оставила равнодушным писателя и поэта Дмитрия Быкова, взволновала. В итоге мы получили от Дмитрия Быкова интерпретацию темы «Дым» сразу в двух видах. С прозаической версией вы уже, если читаете номер по порядку, ознакомились на стр. 48. Поэтическая версия — здесь.


Космонавт Петров летит
над Сибирью и видит дым.
Он не видел такого дыма пятнадцать лет.
Красноярский край предстаёт
ему серым, чёрно-седым, —
Цвет пепелища, мертвенный цвет.
Подгорает Сургут, оплавляется Когалым,
В густых клубах Саянский хребет,
Дымится тундра — от гор,
где живут Чичкан и Сирим*,
До гор, куда ушёл Алитет.
Космонавт Петров выходит
на связь с начальством своим.
Ему говорят, что все ушли на обед.
Он кричит: в дыму пол-России, чего сидим?!
Ему отвечают, что дыма нет.

То есть как это нет?! Ему говорят: вот так.
В Красноярском крае сейчас рассвет.
В тайге спокойно: свежесть, тишь, полумрак,
Никаких особых тебе примет.
По Сибири свободно гуляют
рысь, горностай, хомяк,
Иногда медвед говорит «Превед!»,
Иногда в тайге скрывается злой маньяк,
Но ущерб ей наносит разве что короед.
Иногда и жара расцветает, как чёрный мак,
Но огня не видно. И дыма нет.

Он отправляет фото: смотрите, дым!
Явственно виден во весь экран.
Справа река Илим, по центру Нарым,
Где-то левей дымит Абакан.
Страшней всего, что тлеет уже и Крым,
Окутан дымом, что твой кальян…
— Но мы связались, мы же вам говорим!
Оптический, думаем мы, обман.
Из Крыма докладывает назначенный караим,
Из тундры — ответственный наш шаман.
Успокойте там космонавта — мы не горим.
Может быть, облака. Может быть, туман.

Он пишет отчёт в МЧС, МВД и МИД.
Всеобщий скепсис непобедим.
Он повторяет: отчётливо вижу дым.
Огня не вижу, но всё дымит.
Ему говорят: ты там перегрелся, Дим.
Бывает ещё, что нерв защемит.
Попробуй персен. Попробуй валокордин.
Сиалис, ксанакс, фуросемид.

А дыма всё больше. Дымит уже и Москва.
Её покоя простыл и след.
Он не может спать. У него болит голова.
У него начинается сложный бред:
У него отбирают космические права,
Направляют в космический лазарет…
Его возвращают месяца через два.
Земля под ним в квадратах, как старый плед.
Он видит: под ним озера, леса, трава.
Ранняя осень. Но дыма нет.

Его обследует доктор, бодрый брюнет.
Он долго лечится — вял, небрит, нелюдим.
Он смотрит вокруг и видит, что дыма нет.
Но глубже вдыхает воздух — и чует дым.
Предчувствие потрясений его томит.
Ему предлагают развеяться.
— Не могу.
Огня он не видит, но чует, что всё дымит.
На отдых он едет в тундру, потом в тайгу.

Тайга как тайга: безлюдно, сосны шумят.
Бежит горностай, а следом ещё один.
Из глуби леса к Петрову идёт шаман
И говорит: подумаешь — видеть дым!
Момент появления дыма неуследим.
Видящих дым — десяток на всю тайгу.
Я видел дым, и папа мой видел дым.
Видеть могу, остановить не могу.


* Чукотские божества, дети Ворона.
This page was loaded Nov 12th 2019, 6:52 pm GMT.