February 16th, 2020

berlin

Дмитрий Быков // «iностранец», №3(162), 29 января 1997 года

рубрика «Истории»

Кентавры


В постсоветской России есть только одна категория людей, которым крушение железного занавеса добавило проблем, а в конечном итоге, возможно, вообще отняло надежды на нормальную жизнь. Это русские иностранцы, родившиеся здесь и после 1985 года получившие возможность увидеть свою историческую родину. Что называется, увидеть Париж и умереть: для кого-то эта процедура прошла сравнительно безболезненно, но кому-то навеки отшибла способность к оседлой жизни. Очень многих свидание со страной происхождения обрекло вечно метаться между нею и страной проживания, потому что заговорили какие-то гены, корни, состав крови,— словом, вещи, против которых рациональные аргументы не работают.

Стоит рассказать три таких истории.


Анька родилась в столице советской Сибири, дочь русской и китайца, одного из тех китайцев, которыми наводнён русский Восток. Человек он высокий, грубый, прямой, инженер из рабочих, с замечательным упорством и железными пальцами, с мясистыми по-русски щеками и грозно-раскосыми, вполне азиатскими глазами. Интересно, что, ассимилируясь в России, всякая нация теряет только те черты, которые здесь без надобности. Те же, которые роднят историческую родину с Россией, процветают пышным цветом. Вот китайский пример: в анькином отце ни на грош не было деликатности, утончённости, иезуитской восточной вежливости и закрытости, зато наличествовал конфуцианский культ возраста, конфуцианский же культ внешнего приличия, исконно восточное почтение к силе и определённые диктаторские замашки, вследствие которых только материнская отвага спасла однажды от физической расправы шестнадцатилетнюю Аньку, застигнутую за курением. В остальном отношения отца и дочери были идилличны, поскольку если младшая пошла вся в мать, то Анька, старшая, с младенчества была вылитая и абсолютная китаянка, только, скорее, крестьянского, грубого типа: крепкая, довольно рослая, с ловкими руками и сильными ногами (одно время даже занималась карате). У неё были карие глаза прелестного китайчатого разреза, пухлые губы, волосы а-ля вороново крыло, маленькая грудь и тот ровно-смуглый цвет кожи, который и в Китае-то довольно редок, в отличие от раздражающего жёлто-шафранного. В общем, первые поклонники у Аньки завелись уже в детсадовском возрасте.

Но, восточная женщина, она блюла целомудрие и утрату его (в восемнадцать лет, на втором курсе) восприняла как серьёзную драму, почти метафизическую. По причине этого же целомудрия она отвергла своего самого любимого человека, который упорно домогался её весь первый курс, и я могу его понять. Следующий любимый человек учился на программиста на соседнем факультете. Сама Анька была тогда студенткой местного романо-германского, поскольку увлекалась средневековой Европой и активно изучала французский, прекрасно освоив лексику и не научившись только грассировать. Её китайскому горлу эти звуки не давались. Разговорный китайский она бегло знала от отца. Никакого интереса к Китаю у неё тогда не было, гены непостижимым образом спали и проснулись лишь вскоре после упомянутого метафизического сдвига, связанного с потерей целомудрия.

Через год она вышла замуж за своего программиста, которого любила страстно и с которым весь год экспериментировала, поскольку, оба малоопытные, они неустанно открывали друг в друге источник новых впечатлений. После третьего курса Аньку пригласили поехать переводчицей с группой наших, отправлявшихся в Китай на три недели по студенческому обмену. Её способности к языкам были хорошо известны, к тому же на кафедре восточных языков однажды услышали, как она бегло чешет с одним университетским китайцем, правильно соблюдая какие-то там тона, и все пришли в восторг.

Китай Аньку пленил, как пленила бы всякого человека отсутствующая у него, но предполагаемая, вымечтанная среда. Здесь она была не как все — там все были как она, но не в смысле какой-то нивелировки или растворения её светлого образа, а в том, что её там лучше понимали. Там все были свои, все восхищались её произношением, она неустанно заводила знакомства, и через две недели на неё вышел некий китаец с труднопроизносимым именем (обозначим его как Сунь Деньгу), который собирался делать бизнес в СССР.

Надо примерно представлять себе те времена в Китае (а шёл 1991 год): ситуация зеркально отражала российскую. Если у нас идеология рухнула, а экономика застопорилась, то там, напротив, идеология была незыблема, а экономика рвалась вперёд и бурно развивалась. К тому же этот Сунь был сыном интеллигентов, пострадавших в культурную революцию от перегибов жизнерадостной молодёжи, и потому его проекты получали не то чтобы режим наибольшего благоприятствования (жертвы культурной революции в Китае реабилитированы половинчато и полугласно, потому что не мог же весь народ ошибаться), но некоторое смотрение сквозь пальцы на его авантюры.

Авантюра была замыслена простая: тогда как раз рухнула советско-китайская стена, началось какое-то подобие туристического и культурного обмена, с той и другой стороны хавали всё без разбору, и надо было суетиться. Анька выглядела идеальным эмиссаром. Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил. Сунь задумал возить в Россию китайские группы (главным образом для закупок), а в Китай — третьеразрядные советские балетные труппы, попсу, певцов и певичек, поскольку своей эстрады в современном её понимании в Китае кот наплакал и какая-нибудь группа «Тухлая Мышь» могла бы там произвести культурную революцию.

Анька втянулась в это дело очень быстро. После третьего курса ей уже пришлось взять академический отпуск. Денег она получала мало, поскольку ездила переводчицей, да ещё помогала в китайском посольстве в Москве оформлять визы. В Москве мы в основном и виделись. Я мог наблюдать стремительные и труднообъяснимые перемены в её внешнем облике: человек китаизировался на моих глазах. Основной темой разговоров стала китайская проблематика (в первую очередь философская, в последнюю — экономическая). Окружение было опять же китайское: приходя в гости, Анька притаскивала ко мне с собой до дюжины гостей из Поднебесной, все со странным сочетанием наглости и зажатости, все, что называется, из простых, расспрашивавшие в основном о заработке и поживе. Впрочем, завелись у неё знакомые профессора, со многими из них она состояла в переписке и всерьёз мечтала закончить образование в Китае, куда её и звали. В общем, в столице советской Сибири она проводила теперь в общей сложности три месяца в году, а остальное уходило на российско-китайские гастроли в поездах, на вывоз туда плохих эстрадников и сюда — голодных китаёз. Китаёзы Аньку обожали, она была душой всех групп, но романов ни с кем не заводила, потому что фанатично любила программиста.

Collapse )