April 6th, 2020

berlin

Дмитрий Быков (видео) // «Русский пионер», 6 апреля 2020 года




Дмитрий Быков: Как написать рассказ? (урок 5-й)

Если вы давно хотели написать лучший рассказ в своей жизни, то сейчас — самое время. Чтобы читатели «РП» могли с пользой провести время в самоизоляции, мы опубликуем на сайте уроки Дмитрия Быкова «Как написать рассказ». Курс снимался для онлайн-проекта «Русского пионера» — «Тотальный писатель». Тема пятого урока — «Сюжет рассказа».

записано в ноябре 2017 года


Это наш 5-й урок. Мы только что выяснили, что сюжет для рассказа не важен, а важны приключения жанра. Но всё-таки мы должны оговорить некоторые рамки, в которых сюжет рассказа существует. Каким должен быть сюжет рассказа, каким он может быть и чего в нём совершенно быть не должно. Это очень важный момент, потому что… Ну, мы же говорим о вещах всё-таки касающихся начинающего писателя, а начинающему писателю, как мне кажется, очень важно себя ограничивать, знать «туда не ходи — сюда ходи».

Ну вот поговорим для начала об истории, эволюции жанра. Первые рассказы… первые во всяком случае рассказы, которые мы знаем, «Кентерберийские рассказы» Чосера [Geoffrey Chaucer «The Canterbury Tales», XIV век], рассказы в «Декамероне» Бокаччо [Giovanni Boccaccio «Il Decamerone», 1348–1351] — это части цикла, рассказ не существует как отдельная форма. Это как правило часть масштабного… (ну, как у Гофмана в «Серапионовых братьях» [Ernst Theodor Amadeus Hoffmann «Die Serapionsbrüder», 1819–1821]) масштабного мета-сюжета, который вмещает в себя как сложное соцветие отдельные мелкие фабулы. С чем это связано? С институциональными вещами. Рассказу в книге негде было бытовать, книга могла быть большой. А в результате, поскольку сборник рассказов или ещё более сложный жанр — книга рассказов — к этому моменту ещё не существует, рассказы объединены какой-то темпоральной или жанровой рамкой. Это похождение людей, которые называют себя, условно говоря, там весельчаками, путешественниками, странниками. Это рассказы, которыми, как в «Декамероне» или в «Гептамероне» у Маргариты Наваррской [Marguerite de Navarre «L'Heptaméron», 1542–1558] или во множестве других сборников, обмениваются люди в замкнутом пространстве. Ну, что такое «Декамерон»? Город изолирован, в нём чума, надо как-то себя развлечь. Сидят люди, рассказывают истории. В основном, конечно, эротического свойства. И, кстати говоря, кое-что из этих сюжетов действительно уцелело до сих пор. В частности, прелестный рассказ о том, как загнать Дьявола в ад, потому что в аду Дьяволу очень хорошо. Ну, мы помним с вами эту историю.

Постепенно новелла, назидательная новелла (любимый жанр Сервантеса [Miguel de Cervantes]) начинает перерастать в отдельную тему, в отдельное сочинение. Но это всё равно всегда какая-то наррация. Вплоть до Мопассана [Guy de Maupassant], у которого рассказ впервые становится загадочен, внезапно обрывается, обретает сложные смыслы, вплоть до Мопассана и [Антона] Чехова рассказ остаётся повествованием об эпизоде, эпизодом. Он похож на анекдот, на новеллу, как было сказано. Он обладает двумя непременными чертами: а) строгостью связности (т.е. некоторым единством действия) и б) моралью. Рассказ без морали в это время практически немыслим. Пожалуй, первый шаг, довольно серьёзный шаг к рассказу, как новому жанру, сделал как всегда наш — это сделал [Александр] Пушкин. Самый странный рассказ Пушкина «Пиковая дама» [1833]. И вот об этом рассказе мы поговорим подробно. Некоторые называют его повесть, никакая это, конечно, не повесть. Просто нам хочется, чтобы у Пушкина всё было великим, больше. Маленькую повесть «Капитанская дочка» [1836] называют романом, маленькую «Пиковую даму» превращают в повесть, хотя это типичная европейская новелла (типичная да не типичная). Мы знаем одну удивительную черту Пушкина: его название всегда находится по касательной, со сдвигом к сюжету. «Евгений Онегин» [1823–1830] не про Евгения Онегина; главная героиня его Татьяна; и она же и протагонист; а Евгения Онегина Пушкин терпеть не может. «Капитанская дочка» не про капитанскую дочку, этого совершенно служебного и бледного персонажа. Только один текст у него про Дубровского и называется «Дубровский» [1883]. Почему? Потому что название давал не Пушкин, название дал [Василий] Жуковский при публикации. А так-то у него всегда вот есть эта подвижка.

И вот теперь давайте поговорим про что же «Пиковая дама». Это история о том, что карточная колода становится эквивалентом и денег, и чести, и ума, и т.д. Но это в общем констатация довольно примитивная. Это всегда было, все знали функцию карт в это время. Она потом, кстати говоря, в значительной степени упала. С чем это связано? С тем, что игры, рассчитанные на удачу, на азарт — «фараон» — постепенно вытиснились «преферансом», в котором надо думать.

[реплика из аудитории:]
— Математикой.

— Математикой, конечно. А чуть позже они вытиснились ещё более удачной историей — это, конечно, «вист», который действительно… (ну, «покер» в меньшей степени) а «вист»… «бридж» — наиболее интеллектуальная игра, это такой «преферанс» в квадрате. Вот, кстати говоря, я… это уже apart, но в рассказе должны быть такие ответвления в никуда. Я хорошо знаком был когда-то, наверное, с самым легендарным игроком советской России (человек, чей автограф на карточной колоде мне казался просто вершиной удачи) знаменитым Валерой Партизаном — Валерием Железняковым. Это математик крупный, который был самым убедительным и самым победительным картёжником в российском «преферансе». Так вот… ну, он решал преферансные задачи при одном взгляде на них, щёлкал любой расклад, ему это было инте… Я на него смотрел как на полубога, потому что вот в той среде, где я в молодости вращался, он был совершенно легендарным персонажем. И вот от него я и услышал, что «преферанс» это неинтересно, а настоящие карты это «подкидной дурак». Вот там надо думать. Потому что там есть элемент неуправляемости, элемент судьбы. Считать, рассчитывать. А коммерческие игры — ну, что там делать? Понимаете… Собственно в «преф» даже я умею играть. А вот чувствовать что там лежит — это заговор с судьбой. Но «Пиковая дама» не только об этом. Давайте всегда помнить смысл эпиграфа. «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность» (Новейшая гадательная книга). Это рассказ о том… ну, формально мораль этого рассказа очень проста, история Германа. Какова она? Если ты убьёшь старуху — не будет тебе счастья, да? Эту мораль использовал кто наиболее удачным образом в своей версии?

[реплики из аудитории:]
— [Фёдор] Достоевский.

— Ну конечно! Потому что мало кому почему-то приходит в голову, Достоевский же берёт своё где хочет. Сон Раскольникова берёт у [Николая] Некрасова, сон Ипполита берёт у [Ивана] Тургенева — про собаку, а… и про насекомое. А пиковую даму берёт у Пушкина и из неё делает «Преступление и наказание» [1865–1866]. Если ты убьёшь старуху, хорошо тебе не будет. Вот, собственно, вся довольно нехитрая мораль этого произведения в таком его простом смысле, в простом изводе. Но Пушкин глубже, интереснее. Конечно, Герман проиграл не потому, что он выведал у старухи роковую тайну, и не потому, что старуха его обманула. Почему проиграл Герман? Да потому что его не любит судьба. Помните, ему пиковая дама, старуха страшно подмигнула? «Дама ваша убита». Если тебя не любит Бог, судьба, карты, таинственная сила, то хоть ты тресни, хоть ты знай самый верный расклад из Версаля, знай ты хоть самую замечательную тайну французского шулера и аристократа — ничего у тебя не получится, да? Граф Сен-Жермен не спасёт тебя, если старуха страшно усмехается тебе. Тайная недоброжелательность, и это та тайная недоброжелательность судьбы, которую всё время чувствовал не себе Пушкин. Пушкин всё время искал союза с судьбой, он был по-детски, по-женски суеверен, он загадывал всё время. Он бы игроманом, а игромания имеет всегда именно этот корень — неуверенность в своём залоге с судьбой. И вот этот залог с судьбой он постоянно ищет. И везде ему усмехается старуха. Это история о том, что Пушкин всю жизнь ощущал тайную недоброжелательность своей судьбы. Да строго говоря, это одно из самых фундаментальных чувств любого человека. Мы все чувствуем, что вот Иванова любит судьба, да, или Петрова, а нас не любит, нам не везёт. Хотя на самом деле Иванов или Петров смотрит на нас ровно с теми же чувствами. Понимаете, это нормально. Вот пушкинская «Пиковая дама» — это первый рассказ, где фабула не равна сюжету. Потому что, кстати, вечный вопрос, так сказать, о фабуле и сюжете — ответить на него очень просто: фабула это про что, а сюжет это как; вот и всё. И вот в сюжете рассказа очень важен этот зазор, который начал появляться со времён Мопассана, со времён Чехова; зазор между тем про что и как рассказано. Собственно говоря, бОльшая часть новых рассказов — рассказов Чехова, лучших рассказов Моэма [William Somerset Maugham], и лучших рассказов Мопассана, в которых фабула очень сильна, а вместе с тем пустовата — о чём это?

Ну вот я могу привести из Мопассана, наверное, самый изящный рассказ «Старик» [«Le vieux», 1884]. Рассказ очень этот мне нравится. Там умирает старик в деревне. На его поминки семья напекла пышек с яблоками. А он всё никак не помрёт, хрипит и не помирает. А пышки портятся. И самое главное, что надо выходит на осенние полевые работы, а надо же как-то и старика проводить. Там жена-то говорит: «Ладно, пойдём. Может, он без нас окочурится». А муж говорит: «Нет, ну не каждый день у тебя отец помирает». Замечательная, кстати, формула. Ну и все пришли на поминки, думают, что во время поминок он отдаст Богу душу, и можно будет есть пышки. А он не помирает. Хорошо. Собрались, съели пышки, разошлись. А он лежит. Наконец через два дня помер. И что теперь-то делать, да? Ну, мы же его как бы помянули. Нет. Не каждый день отец помирает. Надо опять напечь пышек. Они тратят последние деньги, опять пекут пышки, и опять собирают людей. О чём рассказ? Моралей в нём прямых нет, но множество возможных выводов. Т.е. сюжет изложен довольно простой, но рассказ (вот это важно) перестал сводиться к анекдоту. Начавшись, как анекдот, он превратился в отчаянное, трагическое повествование о том, что делает с человеком нищета и скудость сельской жизни, «идиотизм сельской жизни» по Марксу [Karl Marx], о том, во что превращается ритуал, о том, во что превращается дочерняя скорбь и т.д. Т.е. начатое как анекдот закончилось как высокая драма. Ну, кстати говоря, вы мне легко приведёте гениальный пример такого же гоголевского рассказа, который начинается как анекдот, а заканчивается как бездна отчаяния. «Скучно на этом свете, господа». Что же это? «Повесть о том…

[реплика из аудитории:]
— …как поссорились…

— Ну, конечно, «…как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» [Николай Гоголь, 1834]. Это гениальное гоголевское открытие: как можно сюжет можно сюжет комедии, сюжет анекдота превратить в драму человеческого существования. Ну а дальше с этим пошло ещё лучше, и появился человек, который, наверное, стал главным ремесленником рассказа в [19]20–30-е годы, именно ремесленником, потому что лучше всех знал ремесло рассказчика и начал компоновать рассказ так, что в нём стали появляться совершенно непредсказуемые смыслы, в нём стал работать подтекст. Кто же этот человек? Это Хемингуэй [Ernest Hemingway]. Вот, понимаете, были великие мастера рассказа, такие, например, как Шервуд Андерсон [Sherwood Anderson], автор гениальных поэтических рассказов, из которых собрали знаменитые его книги «Уайнсбург, Огайо» [«Winesburg, Ohio», 1919] и «Вокруг яйца» [«The Triumph of the Egg», 1921] — две лучшие американские новеллистические книги. Но Хемингуэй гораздо более известен. А вот теперь вопрос: как по-вашему — почему? Я вам больше скажу, я тут недавно, значит… (ну просто мне надо было по работе) взялся перечитывать «По ком звонит колокол» [«For Whom the Bell Tolls», 1940]. Ну, ребята, ну это ужас. Какая это претенциозная, какая патетическая, какая в сущности пустая книга, сколько в ней самолюбования и фальши ужасной на каждом шагу. И для того, чтобы утвердить свой экзистенциональный пафос, она прибегает к таким пошлым приёмам. И, конечно, романтический герой — такой байронит XX-го века, и всегда в него влюблена идеальная девушка, и всегда она ещё и гибнет при этом. Ой, или он гибнет… Но потому что «За рекой в тени деревьев» («Across the River and into the Trees», 1950) — это вообще в рот не возьмёшь, это полный ужас. Вот почему же Хемингуэй такая звёздная личность? Ну, может быть, Нобелевская премия. Но мало ли у кого есть Нобелевская премия. Нобелевская премия есть у таких авторов, про которых мы не слышали ничего. Может быть, образ жизни… Но какой у него такой образ жизни? Ну да, вошёл в Париж, там стрелял, ну, смотрел этих самых… корриду смотрел. Ну, в общем его жизнь по сравнению там с жизнью очень многих авторов, она ничего особенного из себя не представляет. Были более бурные, более яркие биографии в XX-м веке. И я наконец понял. А вот интересно какие версии предложите вы. Знаете, в чём было дело, мне кажется? Он очень демонстративный автор, у него приём вывернут наизнанку, у него подтекст стоит посреди рассказа, бьёт себя в грудь и кричит «Я подтекст!», и вот это очень, понимаете, это неприятно, но это работает тоже. Это демонстративная такая вещь. Рассказ Хемингуэя всегда кричит: «Я не про то, я вот про это! Я не про кошку под дождём, а я про одиночество. Я не про индейский посёлок, а я про страх смерти. Я не про воспоминания о рыбалке, а про то, что сейчас меня убьют на войне». Вот, мне кажется, демонстративность, назойливость, подчёркнутость приёма сделала Хемингуэя таким знаменитым автором. И всё-таки это сработало, потому что хемингуэевский рассказ — такой жанр существует. Это либо рассказ, где вы переламываете всё одной последней фразой, как, например, в «Канарейке в подарок» [«A Canary for One», 1927]: «Мы с женой ехали разводиться» [«Мы возвращались в Париж, чтобы начать процесс о разводе».]. Или рассказ, в котором роль подтекста, постоянно присутствующего, выполняет пейзаж. Ну, возьмём мой любимый рассказ «Индейский посёлок» [«Indian Camp», 1924], где после самоубийства молодого индейца, пока у него там жена рожала, помните, «Ник сидит с отцом на лодке, погрузив руки в воду, и встаёт солнце, и пар над водой, и в этот миг Ник был уверен, что никогда не умрёт» [«Они сидели в лодке. Ник — на корме, отец — на вёслах. Солнце вставало над холмами. Плеснулся окунь, и по воде пошли круги. Ник опустил руку в воду. В резком холоде утра вода казалась тёплой. В этот ранний час на озере, в лодке, возле отца, сидевшего на вёслах, Ник был совершенно уверен, что никогда не умрёт».]. Вот, может быть, именно эти контрасты, эти навязчивые, торчащие, как вот… как иглы, приёмы, они придают рассказу какой-то дополнительный вес. Да и вообще все мы знаем, что половина успеха это PR, а PR Хемингуэя очень правильный.

В любом случае сюжет рассказа XX-го века перерос анекдот, перерос новеллу и превратился в три возможных варианта: либо это написанная от первого лица летопись случайных впечатлений, за которой вырастает какой-то смысл, либо это два и более слабо связанных между собой лейтмотива, либо третий — всё ещё распространённый вариант — это классическая прежняя фабула, т.е. анекдот, вывернутая наизнанку или докрученная ещё на один аспект. Вот это мне представляется самым интересным, и об этом я под занавес скажу особо. Гением этого дела в России был [Максим] Горький. Горький прославился на том, что он брал традиционные фабулы и либо выворачивал их наизнанку, либо доворачивал на один поворот винта. Кстати, именно «Поворот винта» называется лучший рассказ Генри Джеймса [Henry James «The Turn of the Screw», 1898]. Что делает Горький? Он либо пишет святочный рассказ, который называется «О мальчике и девочке, которые не замёрзли» [1894], либо берёт историю адюльтера, треугольника, причём, ещё как правило с моментом снохачества. Это может быть «Мальва» [1897], а может быть «На плотах» [1895]. И тоже ещё раз докручивает, потому что дело идёт дальше катастрофы, дальше убийства. Ему интересно посмотреть что бывает после. А самый наглядный пример такой — это рассказ «Челкаш» [1894], который мне представляется у Горького самым известным и, вероятно, самым… ну как бы сказать, скандальным. Именно с этого рассказа началась его слава. Вот давайте посмотрим как это делается, потому что сюжет рассказа XX-го века здесь явлен с наибольшей наглядностью. Взята матрица, и из этой матрицы выдут пузырь совершенно противоположного смысла.

Значит, что там происходит. Там есть авантюрист Челкаш, бродяга, который сейчас вот конкретно в этой местности подрабатывает контрабандой. У него есть классические черты авантюриста и контрабандиста: он сухой, смуглый, горбоносый, усатый, очень храбрый, очень дерзкий и жестокий. Ну и есть Гаврила, простой крестьянин, который возвращается с заработков. Он пахал как вол полгода, заработал какие-то копейки, ничтожную сумму заработал. И вот тут ему представляется шанс поучаствовать в грандиозной авантюре. У Челкаша помощник ногу сломал, а ему нужен человек, который бы сидел на вёслах, пока Челкаш перехватывает с корабля несколько штук мануфактуры. Он говорит: «Гаврила, ты плавать можешь?» «Ну, как-то». «А грести?» «Ну да, могу». И они в чайной, в трактире сговорились о том, что Челкаш его возьмёт на дело. А Гаврила боится жутко. И больше всего… Вот это у Горького несмотря на весь его такой несколько неофитский пафос, на всю его молодость (это рассказ [18]96-го года), у него всё-таки уже есть очень чёткая образная система — Гаврила боится воды. Вода — это любимая стихия Челкаша, он обожает море. Когда он выходит в ночное море, он чувствует себя хозяином положения. Он любит риск, опасность… Тут же ещё, понимаете, луч их выхватывает. Они всё время под угрозой разоблачения. Синий луч этот бегает по морю. Гаврила пригибается. Челкаш наоборот уверенно перекладывает руль, уверенно рулит, ему нравится, он наслаждается ночным морем, море ещё и светится там, да? А вот зыбкая эта стихия жизни, она пугает Гаврилу. Хорошо, они забрали свою мануфактуру. Дальше какой может быть поворот в традиционной фабуле? Ну, они поделили деньги. Челкаш там несколько радужных бумажек дал Гавриле, бОльшую часть забрал себе. И вот дальше происходит… Ну, какие могли бы быть варианты? Честный человек Гаврила отказался от заработанных денег. Фабула простая, примитивная, да? Вторая фабула: бесчестный человек Челкаш обманул доверчивого Гаврилу, да? А здесь происходит третье. Гаврила, он же крестьянчик, он жутко жадный человек, и он Челкашу говорит… ну, как-то он там отвлекает его внимание, а потом он кидает в него камень, и Челкаш с пробитой головой падает. Но Гавриле не хватает ума даже как следует его ограбить, потому что Челкаш приходит в себя, а Гаврила ему говорит: «Слушай, я подумал, ну, ты же сам по себе человек…» Вот замечательная формула — «сам по себе человек». «Ты никому не нужен, ты один, а у меня семья, у меня хозя… Отдай ты мне, Христа ради, эти деньги! Ну! Ну, всё равно же… ну, тебе-то они что… ты ещё заработаешь. А для меня они всё». И Челкаш ему швыряет эти деньги, а потом передумывает и всё-таки себе забирает бОльшую часть, а ему одну бумажку в конце концов швыряет. Вот обратите внимание, здесь в чём главное… главный доворот этого винта. В том, что и Гаврила оказывается не так прост и наивен, и Челкаш не так добр и благороден. Мы-то уже ждали благородного босяка, как всегда у Горького. Нет, ничего подобного. Но самое главное, вот в чём главный доворот, что здесь три действующих лица: Челкаш, Гаврила и деньги. Деньги появляются на сцене и действуют как живая сила. Но важность сюжета, конечно, в том, что рассказ заканчивается несколько раз и всякий раз заканчивается неожиданно. Ну, как Горький узнал эту историю? Когда самого Горького в Николаеве, под Николаевом жестоко побили за попытку вмешаться… ну, там в общем он спас от избиения неверную жену, что описано в рассказе «Вывод» [1895]. Его в результате… Он ещё имел неосторожность побить местного попа, который не вмешался в это избиение. Но в результате его самого отмутузили так, что он, отлежавшись в кустах, чудом добрался до больницы. И вот в больнице ему сосед с проломленной головой рассказал — Челкаш — эту историю. «И пожалел уже вроде я его, да тут он камень в меня кинул. Ну, тут я его чуть не убил». И Горький сделал из этого сюжет с тремя финалами. Рассказ можно остановить после каждого из этих поворотов. А он не останавливает. Герой перестал быть однозначен, сюжет перестал быть однозначен. Более того главной темой рассказа стало не рассказывание истории, а показ героя, задание что ли… задавание координат нового героя. Это очень принципиальный момент, потому что благодаря этому рассказ из жанра нравоучительного перешёл в жанр нравоописательный.

Каким может быть герой рассказа, и кого можно сделать героем рассказа, и каковы должны быть характеристики этого героя мы поговорим с вами в следующем уроке. А 5-й закончился.


перейти к шестому уроку
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Facebook», 5 апреля 2020 года

Andrey Rosen («Facebook», 05.04.2020):

[видео]

На творческой встрече Алла Боссарт - Дмитрий Быков (4). East Brunswick NJ February 2020.



из комментариев:

Artur Fred: Кто и каким образом был в оппозиции в 70-80-ых? Мне недоступно для понимания. Насколько я помню — широчайшие массы образованных и очень талантливых людей прекрасно обслуживали власть. И вовсе не были ни в какой оппозиции. Диссидентов было очень мало даже в столицах. Кроме того — для литературы общественная позиция не столь важна, более важна задача. В.Высоцкий ее блестяще выполнил, хотя не был оппозиционером, а даже напротив — на прессконференциях на гастролях, всегда защищал политику СССР.

Дмитрий Львович Быков: Artur Fred Артур, оппозиция бывает не только уличной и парламентской.

Artur Fred: Дмитрий Львович Быков — Я живу в ФРГ и никому в голову не приходит тут сказать, что тихие разговоры немцев на кухнях и спальнях — являются оппозиционными настроениями. Тем более в конце 20-го века в СССР, где собственно КГБ и партия были очень слабы.

Дмитрий Львович Быков: Artur Fred советская интеллигенция не ограничивалась тихими разговорами. Она распространяла сам- и тамиздат, печатала Хронику текущих событий, поддерживала семьи политзаключённых, проводила религиозные семинары, собиралась в неформальные клубы. Террор не был распространён, это да.

Artur Fred: Дмитрий Львович Быков — Гм. Можете назвать количество тех, кто печатали "Хронику"? Но согласен — некая часть сочувствовала диссидентам и безусловно презирала КПСС. Но часто одновременно — являлась членами партии, а то и стучали в КГБ. Это интересный феномен советское и особенно российское общество.

Дмитрий Львович Быков: Artur Fred ну, что поделать — недаром любимыми героями советской интеллигенции были Штирлиц и Румата Эсторский.

Artur Fred: Дмитрий Львович Быков — В этом случае — согласен)


ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
berlin

Аудиозапись 2-х уроков Дмитрия Быкова // лекторий «Прямая речь», 30 марта 2020 года



.mp3

2020.03.30 «Русский язык для школьников» (7-8 класс) (видео продаётся здесь)
2020.03.30 «Русский язык для школьников» (9-11 класс) (видео продаётся здесь)
2020.04.06 «Русский язык для школьников» (7-8 класс) (видео продаётся здесь)
2020.04.06 «Русский язык для школьников» (9-11 класс) (видео продаётся здесь)
2020.04.13 «Русский язык для школьников» (7-8 класс) (видео будет продаваться здесь)
2020.04.13 «Русский язык для школьников» (9-11 класс) (видео будет продаваться здесь)
2020.04.20 «Русский язык для школьников» (7-8 класс) (видео будет продаваться здесь)
2020.04.20 «Русский язык для школьников» (9-11 класс) (видео будет продаваться здесь)
2020.04.27 «Русский язык для школьников» (7-8 класс) (видео будет продаваться здесь)
2020.04.27 «Русский язык для школьников» (9-11 класс) (видео будет продаваться здесь)




расценки лектория «Прямая речь» на видео:

• онлайн-трансляция — 500 руб.

• 1 месяц доступа к видео-архиву — 1.750 руб., 3 месяца — 3.950 руб., 6 месяцев — 6.300 руб.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», [без номера], 6 апреля 2020 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Судьбу страны сейчас решаем мы...

Вот и сбылось то, о чём так долго говорили — причём не только большевики, не оппозиционеры, не правозащитники, но даже обыватели. Россия — без Путина.

Так оно всегда и бывает во время великих потрясений: он объявляет о срочных мерах (обычно репрессивных), когда уже все обошлось. Миловать и карать потом будут тех, кто взял на себя ответственность в критический момент.

Он самоустранился не только потому, что хочет ассоциироваться исключительно с победами. Сейчас избирательные проблемы у него решены — в том смысле, что он давно никуда не избирается, во-первых, а во-вторых, ситуация сейчас такая, что загадывать рано. Проблема в ином — он, видимо, не умеет действовать в экстремальных положениях. Наказывать, пугать, ограничивать свободы, дарить слушателям мелкие подарки — легко. Запоминать цифры для прямых линий — запросто. Но вот найти человеческие слова в трудный момент — это никак, найти нестандартное решение — тем более. Пугать всех во внешней политике — ещё кое-как, пока речь не идёт о саудовских принцах, которые сами ребята не шибко дипломатичные; но внутренняя ему никогда не была особенно интересна. У каждого вождя свой потолок, он в него давно упёрся, а потому благоразумно воздерживается от публичных появлений. Скажем, окоротить тех региональных лидеров, которые перестали впускать других россиян на свою территорию,— всем же понятно, да?— следовало ему, это его компетенция, но сделал это Мишустин. Покушение на территориальную целостность страны — вообще-то довольно серьёзный повод. Но есть у него обязательства, которых он нарушить не может, а Мишустину, видимо, разрешается. Другой вопрос — прислушаются ли к нему.

И вот сейчас, в то сравнительно недолгое время, когда в экстремальной ситуации мы существуем без него,— пора тем, у кого есть идеи, начать их реализовывать. Как реализует их, вопреки полицейщине, профсоюз врачей, привозящий средства защиты туда, где их нет. Время самоорганизовываться в волонтёрские команды, время добиваться массовой амнистии (потому что в тюрьмах сейчас кошмар, о котором многие предпочитают просто не думать), время налаживать межрайонное и межквартирное взаимодействие — словом, действовать так, как будто власть уже сменилась. Как будто закончилась эпоха псевдодействий и разнообразного вранья, фальшивой стабильности и наглой пропаганды — сейчас в какое-то недолгое время будем решать мы. Все в растерянности, это понятно. Но хотя бы незначительный шанс взять власть сейчас имеют те, кто будет ярко и убедительно действовать в этот период хаоса, когда выживание страны в целом зависит только от нескольких настоящих лидеров. Врачей. Волонтеров. Водителей. Профсоюзных деятелей. Учителей. Экономистов, в конце концов.

А потом, когда они опомнятся и начнут присваивать победу, надо просто её не отдать. Всего лишь сделать то, что не удалось в российской истории ни разу — но всё когда-нибудь бывает впервые.