April 8th, 2020

berlin

Андрей Соколов // «Столетие», 8 апреля 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Они готовятся захватить власть

Либералы призывают к госперевороту, воспользовавшись эпидемией.

Наверное, впервые они об этом заявили так открыто. В журнале «Собеседник» и одновременно на «Эхе Москвы» опубликован призыв к либералам, воспользовавшись эпидемией, готовиться к захвату власти в стране. Этот лозунг озвучил один из их идейных гуру — писатель Дмитрий Быков, недавно отличившийся тем, что назвал Гитлера «освободителем». Его портрет, словно портрет будущего дуче, помещен во вторник на сайте «Эха» на самом видном месте. Гордый профиль, орлиный взгляд, в руках — микрофон и подпись крупным шрифтом: «Судьбу страны сейчас решаем мы...».

А кто это «мы»? Нет, конечно, не мы с вами, не народ, а они — либерал-оппозиционеры. А как собираются решать? А вот так! Цитируем господина Быкова: «Вот и сбылось то, о чем так долго говорили — причем не только большевики, не оппозиционеры, не правозащитники, но даже обыватели, — ликует он. — Россия — без Путина… он, видимо, не умеет действовать в экстремальных положениях».

Непонятно, конечно, откуда такой вывод. Ведь даже на Западе уже давно признали, что твердости и решимости президенту России не занимать. Впрочем, это не важно, либералам не привыкать брать аргументы с потолка и все ставить с ног на голову. Тут важно обратить внимание, к чему Быков призывает. «И вот сейчас, в то сравнительно недолгое время, когда в экстремальной ситуации мы существуем без него, — начинает поучать своих сторонников Быков, — пора тем, у кого есть идеи, начать их реализовывать…. Словом, действовать так, как будто власть уже сменилась. Шанс взять власть сейчас имеют те, кто будет ярко и убедительно действовать в этот период хаоса, когда выживание страны в целом зависит только от нескольких настоящих лидеров… А потом, когда они опомнятся и начнут присваивать победу, надо просто ее не отдать. Всего лишь сделать то, что не удалось в российской истории ни разу — но все когда-нибудь бывает впервые».

Откровенно? Яснее не скажешь!

Время маскироваться и говорить о демократии и «честных выборах» прошло, сейчас либеральная оппозиция без обиняков озвучила цель, к которой она давно стремилась — захватить власть в России.

Мол, власть растерялась, Путин будто бы «исчез», тут-то надо «всем нашим» подсуетится и захватить власть безо всяких там выборов, а потом ее не отдавать. Вот оно — истинное лицо «несистемной оппозиции».

Тот факт, что заявление Быкова вовсе не эмоциональное «эссе» литератора, а целенаправленная политическая акция, своего рода сигнал единомышленникам, подтверждают другие заявления либеральных лидеров, которые одновременно появились на «Эхе». Вот, что например, пишет уже не какой-то там поэт, а либерал, наделенный властью, — депутат Псковского областного совета, член Политсовета партии «Яблоко» Лев Шлосберг:

«С каждым днём миллионы людей в России постепенно осознают простую и жестокую мысль: государство оставило их один на один с надвигающейся нищетой и разорением, более того: переложило на рядовых граждан всю тяжесть жизни без дохода и ответственность за последствия выполнения решений властей о нерабочем режиме и длительной домашней изоляции… Голод страшнее смерти», — стращает он.

«С каждым днём терпение иссякает… Это тектонические сдвиги в сознании людей. Они могут привести и неизбежно приведут к изменениям в общественных настроениях и политических оценках. Это те самые качественные изменения, которые могут привести и к смене власти». Намек более чем прозрачен!

Подключены к обработке общественного мнения и популярные в народе личности. Усердно, например, подпевает этим господам, понося власть, и самый богатый из российской попсы Сергей Шнуров, которого недавно почему-то ввели в Совет по культуре при Госдуме:

Мучиться ли стоило?
Карантин.
Чтоб загнали в стойло,
Как скотин.
Напугали вирусом,
Страшно им.
Миру помогали всем.
А своим?


Говорят, что Шнуров нацелился уже на место депутата. Уже костюм с галстуком надел. Готовят популярного в народе шоумена после захвата власти на должность министра культуры?

Многие, конечно, услышав такие крики и «революционные» призывы, и хорошо зная, кто такие Быковы, Шлосберги и скачущие на сцене без штанов Шнуровы, только иронически усмехнутся. Кишка, мол, тонка! А при сравнении Быкова с дуче вообще станут хохотать. Что, мол, за чепуха! Напрасная ирония!

В российской истории и не такое бывало. Кто бы мог подумать в свое время, что «вертлявый пострел» — Александр Федорович Керенский станет во главе бывшей Российской империи? Как писал Маяковский, что в «кровати, царицам вверенной, раскинется какой-то присяжной поверенный»?

А как тут не вспомнить, как горстка придворных и подкупленных офицеров гвардии при поддержке английского посла убила в Петербурге императора Павла I? И, что в феврале 1917-го тоже относительно небольшая группа заговорщиков, в том числе депутатов Госдумы и генералов армии, свергла императора Николая II, заставила его отречься от престола и сформировала Временное правительство, в котором почти все были членами масонских лож. А в октябре того же года тоже очень небольшая, но решительная группа большевиков под руководством прибывшего из США Троцкого и из Швейцарии при поддержке германского Генштаба Ленина, Временное правительство разогнала, никаких выборов проводить не стала и установила в стране самую свирепую диктатуру. И это в то время, когда все твердили, что такое никак невозможно. А лишь напомним, что накануне 1991 года только в дурном сне могло присниться, что завотделом журнала «Коммунист» пухлощекий Егор Гайдар станет главным в стране демократом и даже премьером РФ, а потом возглавит разграбление страны. Разве можно забывать нам все эти метаморфозы и такие жестокие уроки истории?

Кстати, между нынешними либерал-оппозиционерами, чтобы они там сами ни говорили, и большевиками большой разницы не просматривается. Конечно, они не обещают отдать заводы рабочим, а землю — крестьянам. Однако точно также, как и большевики, яростно твердят, что ведут борьбу с «кровавым режимом», «продажными чиновниками», «диктатурой» и т.п., изображая из себя «защитников народа».

Для этого даже выдвинули в первые ряды своих ударных пропагандистов такого ловкого малого, как Алексей Навальный, который с утра до вечера только и делает, что разоблачает «коррупционный режим».

Сходство и в другом. За нынешними либерал-оппозиционерами стоит зарубежная закулиса, которая их щедро финансирует. Ленину и Троцкому Запад давал деньги — и им точно так же дает. Какая же тогда между ними принципиальная разница?

А лозунги можно в одночасье поменять. Ведь говорили же поначалу рееволюционеры, что никакое государство вообще не нужно, что и армия не нужна. А как пришли к власти — создали такое железное государство, какого не знала история, и тут же развязали в стране кровавую Гражданскую войну, миллионы погубили! А ведь тоже шли к власти на прекраснодушных лозунгах свободы и демократии…

Многие потом из числа тех, кто был у власти в России до переворота большевиков, оказавшись потом выброшенными в эмиграцию, с горечью рвали на голове волосы: «Ну, почему мы в свое время так нянчились с большевиками?!».

Ну, а теперь — почему с их наследниками, надевшими личину «либералов», нянчатся? Ведь они уже открыто призывают к захвату власти неконституционным путем. Неужели в нашей стране законы не работают?


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков (видео) // «Русский пионер», 8 апреля 2020 года




Дмитрий Быков: Как написать рассказ? (урок 7-й)

Если вы давно хотели написать лучший рассказ в своей жизни, то сейчас — самое время. Чтобы читатели «РП» могли с пользой провести время в самоизоляции, мы опубликуем на сайте уроки Дмитрия Быкова «Как написать рассказ». Курс снимался для онлайн-проекта «Русского пионера» — «Тотальный писатель». Тема седьмого урока — «Роль детали в рассказе».

записано в ноября 2017 года


7-й урок посвящён роли детали в рассказе и в частности пейзажу. Понимаете, вот в чём самая большая беда. Я много раз убеждался в классической истине, что полузнание хуже незнания. Человек, который старается изо всех сил писать хорошую прозу, как правило выглядит и тщеславнее, и беднее, и глупее человека, который честно пишет ерунду как умеет. Ну, возьмём такой классический пример. У Василия Макаровича Шукшина (одного из крупнейших российских рассказчиков, новеллистов последнего века) есть замечательный рассказ, который так и называется — «Рассказ» [????]. Это про то, как у главного героя — водителя — ушла жена. И он описал это с обидой невероятной в тексте, а текст этот отнёс в газету, а в газете над ним посмеялись. А я думаю, что, если бы он этот рассказ опубликовал, это бы воспринималось как очень высокая литература. Потому что там невероятная непосредственность, чистота, ну, что называется, такой пафос прямого высказывания. Когда человек пытается писать изысканно, так, чтобы у него деталь значила, так, чтобы много было пейзажа, это сразу начинает торчать. И вообще мой совет, самый, наверное, точный совет, который я в жизни получил, дал мне его такой журналист Валера Богданов, не имеющий никакого отношения к руководству Союза Журналистов: писать надо как будто пишешь письмо другу. Вот, мне кажется, и репортаж хороший надо так же писать, и рассказ. Друг поймёт то, что надо, а пытаться производить на него впечатление совершенно бессмысленно. Мне кажется, что деталь в рассказе — вот эта главная её особенность — должна быть не функциональна. Потому что, если она начинает кричать «Я деталь!» (как «Я подтекст!» у Хемингуэя [Ernest Hemingway]), это вызывает очень нездоровую реакцию. Ну, возьмём классический пример. Есть замечательная работа Александра Чудакова (крупнейшего специалиста по [Антону] Чехову), которая, собственно, так и называется — «Поэтика Чехова». Там очень много статистических выкладок, которые не имеют, по-моему, большой цены. А открытие, сделанное Чудаковым, ровно одно и, кстати, довольно очевидное. Чеховская деталь… (я беру его формулировку) чеховские детали танцуют отдельный балет на фоне остального рассказа, на фоне фабулы. Т.е. чем менее деталь привязана к своей функциональности, чем меньше она указывает читателю на требуемую эмоцию, тем это лучше. Потому что это создаёт второй план, ощущение иррациональности жизни. Главное, за что мы жизнь ценим, это иррациональность, непредсказуемость. А когда всё начинает бить в одну точку, это начинает производить впечатление некоторой навязчивости.

У Чехова, кстати говоря, есть несколько примеров, когда деталь как раз абсолютно функциональна. Ну, например, там в «Учителе словесности» [1894] мы встречаем упоминание об уродливых безвкусных вазах, а в, скажем, «Трёх сёстрах» [1900] у отрицательной героини розовое с зелёным сочетаются в одежде — розовое платье с зелёным поясом, ну, т.е. это люди с дурным вкусом, считается так. Вообще же деталь должна не зависеть от рассказываемого. И к этому же, строго говоря, сводится функция пейзажа. В Литинституте всегда особую роль уделяли роли пейзажа в тексте. Вот простите за тавтологию — роль роли. Но в том-то всё и дело, что роль пейзажа в тексте, она бывает троякой. И она в общем не может быть определена конкретными задачами. Тут всё зависит от вашей интуиции. Ну, как собственно, и вообще всё в прозе.

Первая функция пейзажа совершенно очевидная: пейзаж нам каким-то образом задаёт камертон происходящего, лирический камертон, настроение происходящего. Ну, в частности, дождь, который накрапывает в конце «Дуэли» [1891], это конец сезона, и в каком-то смысле конец жизни. Посмурневшая погода, посерьёзневшая жизнь. Вот праздники кончились, кончилась любовь, кончилась дуэль, началась будничность, серая, по-своему невыносимая. Или классические совершенно пушкинские пейзажи, которые возникают иногда, тоже у [Александра] Пушкина много функций пейзажа. Но иногда пейзаж именно задаёт настроение, как происходит в «Медном всаднике» [1833], когда Евгений возвращается домой в начинающуюся бурю, и буря эта задаёт общее катастрофическое ощущение повести. «Начну своё повествованье. / Печален будет мой рассказ». Много раз мы встречаемся в литературе именно с этими не функциональным, не имеющим смысла, но именно идеологически бессмысленным, а нравственно осмысленном пейзажем, с его настроением, настроем.

Вторая функция пейзажа смысловая. Вот здесь она, пожалуй, самая сложная, потому что завязать происходящее в пейзаже на фабулу текста, так чтобы они вступали в некоторый между собой резонанс, это надо обладать серьёзным искусством. Ну, например. У того же Пушкина в «Капитанской дочке» [1836] буран создаёт… (из которого выводит героя Гринёва… из которого выводит вожатый Пугачёв) создаёт, конечно, впечатление неразберихи в его мозгу, полной путаницы, тумана, плохой видимости, из которых Пугачёв его и вывел. Пугачёв появляется как образ воли, силы, вожатый, который в результате Петрушу Гринёва и выводит на твёрдую дорогу. Именно этот буран хрестоматийный появляется во всех обязательных учебниках литературы как доказательство, что Пугачёв — вожак крестьянского восстания, он же и обладатель смысла. На само деле этого Пушкин, конечно, сказать не хотел, потому что знал цену крестьянскому восстанию: «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» Просто он сам — Пугачёв — человек чести, как это ни странно. У него есть своя честь вождя, которую он соблюдает. И он может бежать, но не бежит, и он сознательно следует своему предназначению. В этом смысле он, безусловно, человек, идущий по твёрдой дороге. Массу можно привести таких осмысленных пейзажей, особенно в русской литературе, которая традиционно от природы очень зависит. Ну, например, волшебная изменчивость неба в сцене в «Анне Карениной» [Лев Толстой, 1877], когда после покоса Лёвин думает о Китти и видит волшебную цепочку облаков в ночном… в рассветном небе, выстраивающуюся, и говорит себе, что «нет, не может быть для меня никакой любви», но потом начинает опять надеяться, и так же волшебно меняется над ним эта цепочка облаков. Можно привести пример говорящего пейзажа в «Анне Карениной», но наиболее наглядно это, конечно, в «Войне и мире» [Лев Толстой, 1863–1869, 1873], потому что там каждая линия героя соответствует своей стихии: стихия Ростовых это почва, земля, рождающая земля, и поэтому появляется знаменитый дуб в Отрадном, который внушает князю Андрею мысль, что жизнь не кончена в 33 года; соответствующая тема воздуха всегда… и тема серо-голубого неба всегда сопровождает князя Андрея, и появляется небо Аустерлица, и так было возвышено это небо, и так мал и ничтожен был Наполеон в сравнении с этим небом и бегущими по нему облаками; ну и т.д. Т.е. рассказ может нести в себе прямую символику пейзажа.

А может быть и третье применение пейзажа, когда возникает некий контрапункт, когда темы сходятся и мучительно друг другу противоречат, друг друга оттеняют, когда пейзаж говорит одно, а сюжет говорит другое. Когда… (не буду приводить пример — вспомнить трудно, но знаю, что он бывает) когда на ярком солнце в жаре происходит трагическая люб… а, кстати, пожалуйста, вот вам в «Лолите» [Владимир Набоков, 1953], где чем ярче солнце, тем сильнее трагедия героя. И это же в рассказе Набокова «Ultima Thule» [1940] (вероятно, лучшем его рассказе, это глава из ненаписанного романа «Solus Rex»), где, когда он узнал о смерти жены, художник Синеусов выбегает из отеля в жаркий день, и ему кажется, что вся природа сторонится, чурается его, как вот у нас в Крыму море пыталось отхлынуть, так здесь корни поджимаются, птицы отлетают, сплошное чурание. «Вы говорите равнодушная природа. Где же равнодушная? Сплошное чурание и только» (вот он пишет) [««Равнодушная природа» — какой вздор! Сплошное чурание, вот это вернее».]. И действительно ощущение, что мир находится в контрасте с душевным состоянием героя, пожалуй, в рассказах работает лучше всего. И больше того, чем лучше этот пейзаж будет написан, и чем меньше он будет иметь отношение к герою, тем это, как ни странно, лучше.

Вообще мы привыкли к тому, что в рассказах всё должно быть очень экономно. Ведь это маленькое пространство, поэтому мы не можем себе позволить сорить местом. Но, понимаете, это как в жизни: человек, у которого денег мало, и который при этом ими сорит, он скорее произведёт впечатление богача, чем человек, у которого миллион и который публично скупердяйствует. Так и в рассказе. Чем охотнее и свободнее вы тратите площадь рассказа и вообще деталь на не идущие к делу вещи, совершенно неважные, тем больше возникнет ощущение вашего знания жизни, какого-то богатства её. Потому что, мне кажется, что именно знание этого богатства, оно заключается в сведении вместе несоединённых, непривязанных друг к другу вещей. Чем большее количество слоёв вы задеваете, тем, соответственно, большее количество сердец вам отзывается.

Я особенно хотел бы предостеречь от многословия в пейзаже. Пейзаж в рассказе, в отличие от пейзажа в романе, должен быть предельно сжат. И здесь очень важно не впасть в такой профессионализм несколько избыточный. Ну вот, помните, в «Чайке» [Антон Чехов, 1896], там Треплев — молодой автор-экспериментатор — о Тригорине (который в сущности [Игнатий] Потапенко, и мы это знаем) говорит презрительно: «Да, зато у него приёмы. Он напишет, что лунный свет блестит в осколке разби… в горлышке разбитой бутылки у мельничного колеса, и видно лунную ночь» [«Тригорин выработал себе приёмы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова…»]. Может быть, и видно, но это описание ремесленника. А Чехов говорил, что лучшая характеристика моря — это слова одного мальчика: «Море было большое». Мне кажется, что пейзаж должен быть предельно сжат и вместе с тем как-то очень нейтрально написан. Вот в нём не должно быть опять-таки подчёркнутой зоркости, такой педалированной наблюдательности, которая кричит «Смотрите все на мою наблюдательность!». Здесь должны быть какие-то очень общие вещи, которые тем не менее отзываются у всех. Я, кстати говоря, почти не помню у Чехова пейзажей. Есть городской пейзаж в рассказе «Припадок» [1889], очень важный, где студент впервые идёт в публичный дом и чувствует после этого свой мир опоганенным… Рассказ посвящён памяти Всеволода Гаршина (одного из чеховских любимцев, молодого, покончившего собой, страшно талантливого писателя). И вот когда он описывает мир этого студента, «всё было мягко, бело, молодо», потому что речь идёт о первом снеге. И этот первый снег очень внятно потом опоганен, потому что по нему проехались экипажи, потому что его размешали ногами люди, и то же случилось с его душой. Но в принципе Чехов пейзажа сторонится. Сторонится он и детали. Вот интересно, что деталь у Чехова выполняет всегда, главным образом, одну… ну, в большинстве случаев, одну ужасную функцию — она героя-протагониста несколько опускает, делает его смешным. Вот, казалось бы, какой-нибудь герой выскажет у Чехова заветную мысль, важную. Например, про то, что рядом со счастливыми людьми должен кто-нибудь стоять с молоточком и напоминать, что есть на земле несчастье. Но простите, кто это говорит? Это говорит Чимша-Гималайский, от трубочки которого идёт неприятный запах заматерелого табаку и давней нечистоты [«От его трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и всё никак не мог понять, откуда этот тяжёлый запах».— «Крыжовник», 1898]. А когда сам Чимша-Гималайский спит, рядом с ним невозможно заснуть, потому что он издаёт носом сиплый, необыкновенно противный, тоненький звук [«И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку».— «Человек в футляре», 1898]. Вот при этом, понимаете, это тот самый человек, который всё время вот напоминает, что рядом есть несчастные, но напоминает с такой тупой назойливость, что хочется его заткнуть, хочется ему самому врезать молоточком, чтобы он только не лез со своим трюизмом. Поэтому, когда Чулпан Хаматова, например, цитирует, говорит: «Да, рядом со счастливыми надо стоять с молоточком», мы всё время должны помнить кто это говорит. Зацитирована несчастная фраза из чеховского «Дома с мезонином» [1896] про то, что вот тот хорош, кто… тот вежлив, кто не заметил разлитого соуса [«Хорошее воспитание не в том, что ты не прольёшь соуса на скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой».]. Но ведь это говорит Белокуров — сырой, отёчный человек,— который на вопрос «Как жизнь?» отвечает «Вашими молитвами», который находится в подчинении у тупой, отвратительной и старше его истерички, который всю жизнь говорит глупости. Помните, он говорит глупости, да, там, а художник, собственно, слушает его, а тот ему говорит там что-то о трагизме, он говорит: «Дело не в трагизме, а в том, что у 99 из ста нет ума» [«Дело не в пессимизме и не в оптимизме, — сказал я раздражённо, — а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума».]. И вот это сказано правда, и обидевшись, Белокуров уходит [«Белокуров принял это на свой счёт, обиделся и ушёл».].

Аналогичная история происходит у Чехова с мальчиком Сашей, трогательным мальчиком из рассказа «Невеста» [1903], который вроде бы является носителем какого-то светлого, доброго начала в этом рассказе, он революционер. Но у этого Саши, как у всех революционеров, есть отвратительная манера заставлять себя слушать. У него длинные, многословные, несмешные остроты [«Он шутил все время, пока обедали, но шутки у него выходили громоздкие, непременно с расчетом на мораль, и выходило совсем не смешно, когда он перед тем, как сострить, поднимал вверх свои очень длинные, исхудалые, точно мёртвые пальцы и когда приходило на мысль, что он очень болен и, пожалуй, недолго ещё протянет на этом свете».]. А самое главное, когда он говорит с собеседником, он всё время двумя пальцами тычет ему в живот и грудь, [нрзб.], и это делает его речь совершенно невыносимой [«Когда Саша говорил, то вытягивал перед слушателем два длинных, тощих пальца».]. Но это то, что Юрий Олеша называл «железные пальцы идиота». А вот это, вот это действительно так. И, пожалуй, у Чехова нет ни одного героя, который не был бы снижен вот таким образом. Я поэтому напоминаю, что и пейзаж, и герой не должны железными пальцами тыкать в правильное поведение, в правильное прочтение; нам всё время остаётся какое-то пространство выбора.

Добавлю, раз уж мы об этом говорим. Чехов не любит правильных людей. Вот у него есть правильный отвратительный герой — доктор Львов [«Иванов», 1887], который всё время говорит только жестокие правильные вещи. Но говорит он их не потому, что он так думает, а потому что он хочет доминировать, вот и всё. Он жаждет людей собою угнетать, и угнетает. И он отвратен, и Чехов ненавидит доктора Львова. И Иванов, который орёт на больную жену, ему в двадцать раз милее, потому что Иванов человек, а доктор Львов машина. Вот автор, мне кажется, не должен чувствовать себя доктором Львовым. Он не должен призывать читателя к правильному пониманию жизни, он должен осторожно ему намекать на то, что в мире есть вторые, третьи и десятые планы.

Что касается удачных, хорошо написанных пейзажей в рассказах, здесь, к сожалению, можно указать только на одного автора (ну, их много, но я вот хочу указать на своего любимца абсолютного). Про него Лев Толстой хорошо сказал: «Одно — в чём он мастер, что руки опускаются писать после него,— это природа». Это, конечно, [Иван] Тургенев. Я думаю, что Тургенев вообще из русских классиков самый умный, самый тонкий, наделённый самым безупречным вкусом. И именно, как мне кажется, Тургенев будет главным писателем XXI-го века, потому что XX-й век был веком [Фёдора] Достоевского и [Льва] Толстого, веком простых и грубых вещей. Конечно, они оба останутся — эти два медведя с топорами, да, медведя с ружьём — но тонкий, умный, аккуратный Тургенев, конечно, переживает второе рождение. Вот у Тургенева подтекст глубокий и ненавязчивый, и мысль его так сложна, что она не формулируется, она показывается. И вот мне кажется… Ну, как любит повторять Андрей Кураев: «Бытие Божие не доказуется, а показуется». И вот тургеневский пейзаж всегда стоит немного под углом к повествованию, всегда чуть-чуть по касательной. Ну, пример, «Бежин луг» [1851]. Потому что… Ну, про что, казалось бы, рассказ? Вот рассказ-то совершенно ни о чём. А он, во-первых, он о волшебной силе искусства. Потому что эти дети в ночном с помощью своих страшных сказок, они волшебным образом преображают свой достаточно скудный, достаточно жалкий мир, нищий. И вот этот волшебный дар фантазии, который превращает ночной разговор мальчиков в какую-то беседу почти жрецов, какие-то великолепные… великолепное пространство тайны. Тут же это всё и окружено таким же замечательным, тёмным, таинственным ночным миром. Ощущение свежести летней ночи мы выносим из «Бежиного луга» и получаем ощущение свежести мира. Невероятно. Посмотрите, как он описывает страшный зной, например, в «Степном короле Лире» [1870]. И эта жёсткая степь, и жёсткая жара создают ощущение такой же страшной жёсткости человеческой натуры. Но это сделано ненавязчиво, а опосредованно. Я думаю, что и Тургенев в целом — это, может быть, самый тонкий писатель, потому что за что Герасим утопил Муму [«Муму», 1852], мы ведь так и не знаем. Но мы знаем, для того, чтобы освободиться, надо утопить Муму. Пока ты её не утопишь, ты от барыни не сбежишь. Но эта мысль такая тонкая и неочевидная, что Тургенев нашёл единственный сложный способ её выразить. Вот чем сложнее пейзаж и его связи с текстом, тем удачнее текст. Но мы поговорим об этом ещё во время восьмого урока.


перейти к восьмому уроку
berlin

Дмитрий Быков (видео) // «YouTube. ЖЗЛ с Дмитрием Быковым», 8 апреля 2020 года




Сола Монова
в программе ЖАЛКАЯ ЗАМЕНА ЛИТЕРАТУРЕ
с Дмитрием Быковым


Приветствую всех на моем ютьюб канале ЖЗЛ — Жалкая Замена Литературы. Мой сегодняшний гость — поэт Сола Монова (Юля Соламонова).

Да, Солу Монову я, конечно, слышал и вживую, и мне присылали много ее стихов. И я не разделяю такого вот уж, что ли, скептического отношения к ее сочинениям. Сола Монова — поэт, владеющий формой. Иногда у нее попадаются откровенная эстрадность, откровенная пошлятина (а у кого ее нет?), иногда — фельетонность, а иногда она бывает очень забавна и точна. Такая поэзия имеет право быть, и по-человечески она мне весьма симпатична.

И вот что еще важно: поэт — это такая функция организма, функция человеческой природы. Кто-то делает это хуже, кто-то лучше. Но не думайте, пожалуйста, что это может умереть. Потому что поэт существует не для того, чтобы ублажать чей-то слух; поэт существует не для, а потому что. Вот это очень важно.

Мы продолжаем монтировать новые программы ЖЗЛ, гости будут самые неожиданные. Подписывайтесь на мой канал, будем пережидать непростые времена вместе и с пользой.