May 26th, 2020

berlin

Анонс видео-встречи с Дмитрием Быковым // онлайн-лекторий «Порядок слов», 26 мая 2020 года




26 мая 2020 года — вторник — 18:00

Читательский клуб «Пример интонации»: «Рассказ отца Алексея» Ивана Тургенева

выбор Дмитрия Быкова
читает Алексей Агранович


26 мая в 18:00 на площадке онлайн-лектория «Порядка слов» пройдет второе заседание читательского клуба «Пример интонации». Каждую неделю мы собираемся в zoom, чтобы прочитать один рассказ и обсудить его с гостем нашего клуба. На этот раз обсуждаем «Рассказ отца Алексея» Ивана Тургенева с писателем, поэтом и журналистом Дмитрием Быковым.

Еженедельно рассказы перед обсуждением специально для участников нашего клуба читает актер, режиссер и продюсер Алексей Агранович.

Начало встречи в 18:00 (по Москве). Встреча проходит на платформе Zoom. Чтобы принять участие во встрече, вам нужно зарегистрироваться в событии на Timepad, и получив ссылку, присоединиться к онлайн-трансляции в Zoom. Порядок слов предлагает разные формы участия, подробности смотрите на карточке события на Timepad. После лекции мы разошлем запись всем зарегистрировавшимся.

Регистрация на событие: https://poryadok-slov-event.timepad.ru/event/1319367/

Инструкция по использованию платформы Zoom:

1. Заранее скачайте клиент по ссылке https://zoom.us/download

2. За час до лекции вы получите на указанный вами email письмо со ссылкой, идентификатором конференции и паролем. Кликните по ссылке, введите в открывшемся окне ваше имя и вы окажетесь на онлайн-лекции. Также вы можете зайти без использования ссылки: Откройте Zoom, нажмите на главном экране приложения «Войти» и введите в открывшемся окне идентификатор и пароль.

В случае возникновения вопросов пишите на почту ari4ikaarima@gmail.com
berlin

2 текста с помоечных ресурсов в нашу коллекцию...

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Ричард Семашков // «РЕН ТВ», 26 мая 2020 года

Быков, Акунин и краткая история пьянства

Collapse )

Прочитал я эту увлекательную бредятину чуть ли не в один день со свежим интервью Дмитрия Быкова с Борисом Акуниным и поразился некоторым сходствам в русофобских методах этих разных писателей.

Беседа строилась следующим образом. Быков говорит, что нынешний режим настолько отвратителен, что даже советский по сравнению с ним иногда кажется неплохим. Акунин соглашается, что сейчас режим — полнейшая мерзость, но всё равно нет ничего хуже Советского Союза. И так до бесконечности.

«При любом движении сначала ты сталкивался с анкетными данными, где ты мог споткнуться 150 раз: ты мог оказаться неправильной национальности, у тебя могли оказаться неправильные родственники, которые оказались в оккупации или живут за границей… Я уж не говорю про систему географической сегрегации, которая и сейчас осталась, а тогда была еще хуже. Большое значение имело, где ты прописан, москвич ты или не москвич. Если ты москвич, то ты человек первого сорта, а не москвич — второго сорта», — рассказывает про совок писатель наивысшего сорта Борис Акунин.

Быков соглашается, но замечает, что в той стране была хотя бы профессия, а в этой либо ты сосёшь нефть, либо охраняешь тех, кто это делает: «Представьте себе, диапазон здесь ничтожный — айтишники тоже в конечном итоге работают либо на олигархат, либо на силовиков. Вот кроме сырьевиков и силовиков в сегодняшней России не осталось никого. У вас есть после университета перспектива стать безработным гораздо более стопроцентная, гораздо более навязчивая, чем в советское время».

Да, но кроме рациональных претензий, о которых Акунин очень долго говорил, у него есть ещё эмоциональные, типа: «;Я не могу простить Советскому Союзу того, как он обошелся с жизнью моих родителей».

Если кто не знает, то отец у Акунина был кадровым офицером-артиллеристом, участником Великой Отечественной войны. Среди его наград орден Красного Знамени и Красной Звезды. Высшие награды, между прочим, учреждённые для награждения за особую храбрость, самоотверженность и мужество, проявленные при защите социалистического отечества.

Я понимаю, почему созданием разнообразных русофобских мифов занимается британский писатель Форсайт (работа у него такая англосакская), но когда это делают люди, которые благодаря этим кровожадным системам крепко встали на ноги и стали популярными, то это как-то, что ли, подло.

Собрались бывший член КПСС (в 20 лет, между прочим, вступил) известный писатель Быков и наипопулярнейший писатель Чхартишвили, который сначала закончил престижную советскую школу, престижный советский институт и работал затем в престижном советском журнале. Собрались да рассказали всем про адище в прошлом и про адок сейчас.

Интервью можно долго и подробно разбирать, только смысла в этом нет — всё это в том или ином виде эти господа произносят постоянно. Делают это причём примерно на том же форсайтовском уровне: водка, пытки, расстрелы, медведи.

Они буквально законсервированы в своём антисоветизме и уже вряд ли когда-то смогут подумать о России в разные её периоды вне своего собственного ожиревшего и инфантильного я.

Вот вам британский писатель-пропагандист, а вот русские писатели-антисоветчики. Не перепутайте.

Борис Бахтеев // «Новое время», 26 мая 2020 года

Россия, обречённая на Путина

Понося своего президента, антипутинцы — и лидеры общественного мнения, и рядовые российские граждане — предлагают не альтернативу, а безысходность. Так что же получается?

Российская «Новая газета» опубликовала интервью с писателем Борисом Акуниным, взятое Дмитрием Быковым.

В длинной беседе двух ярких представителей российской демократической и якобы прозападной оппозиции особенно примечательной вышла завершающая часть. А именно вопрос Быкова: «Были ли у Советского Союза альтернативные варианты развития? Имеется в виду, можно ли было обойтись без катастрофы 90-х?». И ответ Акунина: «Если бы Советский Союз в августе 1991 года вместо того, чтобы развалиться, превратился в такую конфедерацию, во что-то типа ЕС, только вот на этом евразийском пространстве, все могло бы, я думаю, пойти по-другому». Быков не возразил.

Ну, прежде сего, Евросоюз не является конфедерацией, а только лишь имеет некоторые её признаки. И в этом смысле оба оппозиционера высказались вполне в русле официальной российской пропаганды — что, мол, «наш СССР развалили, а сами себе построили точно такой же».

Далее — обратим внимание: Быков назвал распад СССР катастрофой, а Акунин не возразил. Мы помним, что Путин назвал распад СССР «величайшей геополитической катастрофой».

Одним словом, у нас на глазах двое видных оппозиционеров-антипутинцев превратились в «антипутинцев в некоторых местах». В выборочных оппозиционеров.

В русле официальной российской пропаганды идут и слова о некоем особом «евразийском пространстве».

То есть, что же получается? Народы обрели свободу — но для российских либералов это, оказывается, катастрофа. И вот вопрос: а что объединяло Эстонию и Таджикистан? Что общего было у Украины с Туркменией? На каком основании все они должны были быть объединены в конфедерацию, да ещё и «на евразийском пространстве»?

Ответ, в общем-то, очевиден: объединяло их насилие, принуждение со стороны Москвы, в данном случае КПСС, и больше ничего. Та самая «руководящая и направляющая роль родной партии». Что блестяще и доказала горбачёвская перестройка: стоило лишить КПСС монополии на власть — точнее даже не лишить, а просто ослабить эту монополию — и ничего общего. Ничего, что и дальше удерживало бы страны, входившие в СССР, в составе единого государства, больше не осталось.

По поводу же аналогии с ЕС вспоминается диалог из 1990-х. Случайная собеседница очень возмущалась введением гривни: «Во всём мире единая валюта — доллар, так пусть и у нас у всех будет рубль, зачем мы идём в прошлый век?». Ну, вот такие у неё были представления о валютах мира. Помню, спросил у неё в ответ: «Тогда почему бы не тоже доллар, вместе со всем миром?». Она ответила что-то наподобие: «У нас — свой мир, у них — свой». «Два мира — два детства», короче говоря.

А теперь под тем же углом зрения посмотрим на диалог Быкова с Акуниным: почему обязательно «что-то типа ЕС» и «на евразийском пространстве», если каждая страна может просто поставить целью вступить в ЕС?

А всё по той же причине: «У нас — свой мир, у них — свой». Два видных представителя российской либеральной оппозиции даже в самых смелых фантазиях не могут себе представить, чтобы Россия стала просто одной из стран мира — такой же, как и все остальные, играющей по общим правилам.

И Быков, и Акунин не видят Россию в иной роли, чем в роли альтернативы Западу, противовеса Западу. «Вот был бы у них ЕС, а у нас — что-то типа ЕС, и мы бы друг другу противостояли», — такой видят оба собеседника идеальную картину мира. Именно такой и только такой, иначе вели бы речь не о «чём-то типа, только на евразийском пространстве», а об интеграции с ЕС. Иначе не воспринимали бы крах СССР — географически, этнически и культурно совершенно случайного, эклектичного образования — как катастрофу.

Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что мы хотели сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Анонс видео-встречи с Дмитрием Быковым // еврейский деловой клуб «SOLOMON.help», 28 мая 2020 года




28 мая 2020 года — четверг — 18:00

Дмитрий Быков: «Евреи в русской литературе»

Еврейский Деловой клуб SOLOMON.help

Дмитрий Быков — поэт, прозаик, публицист, литературовед, кинокритик, преподаватель литературы, колумнист, ведущий теле-радиопрограмм, политический мыслитель и активист. Человек невероятной жизненной активности, автор десятков книг и публикаций, авторских проектов, отмеченных престижными премиями.

Творчество Дмитрия вызывает разные реакции и оценки, но никого не оставляет равнодушным.

Быков, безусловно, имеет свое собственное, нестандартное, оригинальное мнение по любому вопросу истории и современности. Общаться с ним всегда интересно и полезно.

Что говорит Дмитрий Львович о данной лекции:

«В замечательной, во всяком случае, любопытной работе «Двести лет вместе» Солженицын поставил вопрос о взаимодействии евреев и русских. Я беру более узкий сегмент этой темы, но для меня более важный, это — евреи в русской литературе. В конце концов, образ еврея очень сильно варьировался от робкого, местечкового, всегда такого жертвенного и жалкого жида Янкеля до Бени Крика, одесского бандита колоссально-влиятельного, а затем до красного комиссара такого троцкистского склада, и, наконец, до диссидента-отъезжанта в 70-е годы. Это сложная, очень занятная эволюция еврея — это и образ слабости, и образ силы, и враг, и друг, и в каком-то смысле образец для многих русских националистов. Вот за этой эволюцией мы проследим, а там, глядишь, начнём друг к другу лучше относиться».

Интерактивный режим Культурного вечера позволит участникам задавать Дмитрию вопросы и получать ответы онлайн.

Регистрация: u.to/niiIGA
berlin

Дмитрий Быков // «Япония», осень 2012 года

Вокруг смерти


Японская культура построилась вокруг смерти, сказал однажды БГ, выдав это, правда, за цитату из анонимного друга. В Японии мало всего, и прежде всего пространства,— отсюда, с одной стороны, тяга к миниатюризации гаджетов, компактности и экономичности автомобилей, простору жилищ (потому что на самой территории тесно), а с другой стороны — постоянная память о пределе, неотступная мысль о конце. Причём это не панический, европейский, кьеркегоровский ужас, а спокойное, несколько даже демонстративное умение исходить из данности, всё поверять идеей гибели, с утра представлять вместо зарядки разнообразные её варианты и т.д. Не скажу, чтобы это слишком благоприятно сказывалось на национальном характере, скрытном, трагическом, суицидальном,— но на развитии страны, спору нет, сказалось отлично. Страна, много думающая о смерти, значительно лучше ведёт себя в жизни. Александр Мамут, русский бизнесмен, издатель и культуртрегер, рассказал такую историю. Ему нужен был чисто практический совет от Романа Абрамовича, а тот всё ускользал от внятного ответа, пока они наконец не оказались в одном лифте, и деваться было некуда.

— Слушай,— сказал Абрамович.— Ты вообще помнишь, чём все кончится?
— В этой сделке?
— Нет, вообще.
— Ну… помню.
— Вот из этого и исходи.

Если честно, лучшего совета я за свою жизнь не давал, не получал и не слышал. Япония следует этому принципу постоянно, и дело тут, думаю, не только в малости территории, но и в скудости природы. Японская природа требовательна, неласкова, климат суров, в особенности на севере, а полезных ископаемых, если не считать красиво звучащих «свинцово-цинковых руд», такой минимум, особенно если учесть низкое качество угля и глубину залегания нефти… В Японии всего мало, кругом море, долгая замкнутость опять не способствует открытости национального характера — вежливость в Японии доведена до той грани, за которой начинается уже герметичность: этой национальной добродетели посвящён знаменитый «Носовой платок» Акутагавы. Как знать, не будь Акутагава так закрыт — и в текстах, и в повседневной жизни,— он, может, не кончил бы безумием и самоубийством. Самоубийство в японской системе ценностей — такой же атрибут святости, как в России его осуждение. Японец кончает с собой при всяком удобном случае, полагая это высшим героизмом и отказываясь примиряться с неправильным мироустройством,— тогда как русский притирается к любому мироустройству, мирится с любыми невыносимостями, и именно такую адаптивность полагает особой доблестью. При всей любви к родному народу симпатичней мне японский вариант.

В Японии люди поразительно здоровы — в том смысле, в каком употребляет это слово военврач, признавая солдата годным к службе: служба — практически перманентное состояние японца, он и ночью, во сне ощущает себя на посту. Едва ли не самая полезная и стимулирующая из когда-либо написанных книг — «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо; бусидо в изложении автора — наиболее радикальный вариант христианства, если не считать императивно-самурайского призыва к действию, а не к терпению. «Исполнись решимости и действуй». В терминологии Цунэтомо «исполниться решимости» значит считать себя уже мёртвым; «это нетрудно», добавляет он. Я не убеждён, что самурайская этика как таковая способствует милосердию. Жить, словно ты уже умер, никогда не полагая жизнь серьёзной ценностью,— вот основа японской морали, в которой потеря лица страшней любого преступления против личности. Я не уверен, что могу эти принципы соблюдать (и кто из нас в этом уверен, пока жив?), но ничто не мешает мне ими любоваться.

Японская кухня точно так же строится на идее риска, зачастую смертельного. Все знают про «рыбу фугу», но не все знают, что можно так построить её рацион, чтобы она сделалась практически неядовитой. Безопасный способ готовить знаменитую рыбу был всенародно похерен. Как, неядовитая фугу?! Да это попрание основ! Согласно знаменитой формулировке Акутагавы, «все мы живём в тени феодализма», а тень феодализма предполагает лёгкое отношение к смерти и ежечасный поиск опасности. Сам я фугу не пробовал, слава Богу, поскольку пребывание моё в Японии ещё в студенческие годы не предполагало больших расходов,— но друзья рассказывали, что частичный паралич лицевых мышц и онемение языка доставили им незабываемые ощущения. Вкуса рыбы они не помнили. Полагаю, что на вкус это примерно как смерть — событие налицо, но распробовать не успеваешь.

Как известно, голодарь у Кафки голодал лишь потому, что не нашёл под луной ничего, приходящегося ему по вкусу. Японское стремление к смерти — тоже ведь не от жестокости, а напротив, от особенно утончённого милосердия, которое не желает мириться с этим чересчур грубым миром. Японская культура полна не жестокости, а тонкости, страдания, нежности — столь сильных, что при столкновении с реальностью носителю этих качеств остаётся только убить себя, чтобы не скомпрометировать драгоценные и хрупкие вещи. Этой же безмерной утончённостью проникнута японская поэзия, поистине оплаченная жизнью. Написать стишок перед смертью считается высшей доблестью; всякий самурай должен владеть не только мечом, но искусством стихосложения, и только мы, поклонники Цунэтомо, понимаем, что это близкие вещи. Есть три бесспорных шедевра японского кино, в которых эта болезненная красота явлена с наибольшей наглядностью. Всё это, к сожалению, не Куросава — есть более тонкие и чувствительные авторы — Мидзогути, Осима и Имамура. В самой Японии, ночью, посмотрел я по телевизору «Легенду о Нараяме» с английскими титрами — и никогда не забуду, как проревел битый час над этой невыносимо грустной, отчаянно жестокой, божественно красивой картиной; без грубости, оттеняющей мучительную мощь финала, чуда не было бы. В другой раз, тоже бессонной ночью и тоже в сильной тоске, на Суздальском кинофоруме, я попросил соседа по номеру, легендарного киноэрудита Андрея Шемякина, рассказать мне какой-нибудь триллер, чтоб хоть бодрствовать с пользой. И Шемякин буквально по кадру рассказал мне, а впоследствии в музее кино и показал «Сказки туманной луны после дождя» Мидзогути: там то же сочетание нежности и жестокости, и только этим объясняется мистическая аура, недосказанность, туманность этого отличного и странного фильма. А уж «Империю чувств» я посмотрел с подачи Кирилла Разлогова — и не могу не согласиться с ним: мало есть в мире таких великих картин. Речь не о редких по откровенности сексуальных сценах, а вот о том эпизоде, когда Тацуя Фудзи идёт по теневой стороне улицы, весь чёрный от страсти и страдания, а навстречу бодро маршируют солдаты. Бедный Эрос идёт навстречу ликующему Танатосу… Там, да ещё в паре мест, у Осимы шекспировская мощь. Я вообще люблю Осиму, но не за интерес к патологии, а за адское чувство своей неуместности в мире, которое у него в каждом кадре так и сквозит.

Из японской прозы я выделил бы, пожалуй, один рассказ Акутагавы, который в конгениальном переводе Аркадия Стругацкого, сентиментальном, язвительном и лаконичном, известен в России чуть не каждому любителю ужасного и чудесного. Я говорю о «Носе», об истории монаха, который решил избавиться от главного своего уродства и понял вдруг, что только в этом уродстве и заключается его неповторимое я. Именно «Нос» научил читателя рассматривать свои душевные болезни, комплексы и мании не как проклятье, но как черты индивидуальности, даже, пожалуй, исключительности. Все мы смиренно научимся их принимать и даже, пожалуй, любить — «подставляя свой длинный нос осеннему ветру». Эти великие последние слова — слова примирения с собственными маниями, приятия собственных исключительных и, пожалуй, уродливых черт,— остались нам не только завещанием Акутагавы, но и символом истинно японского отношения к жизни. Жаль мне тех, у кого нет такого редкого и персонального безумия, таланта или на худой конец такого носа, какой был у монаха Дзэнти; впрочем, стоит приглядеться — и нечто подобное отыщется у всякого. Хвала Японии, не продавшей свою самобытность за одинаковость,— и объяснившей всем, почему без правильно понятой смерти не бывает правильно прожитой жизни.


https://www.ru.emb-japan.go.jp/MAGAZINE/