June 1st, 2020

berlin

Дмитрий Львович фантазирует...





фрагмент лекции Дмитрия Быкова «Великие женофобы» от 8-го марта 2020 года:

<...> И он, поняв это, застрелился. И самое удивительное, что если прижизненные его фотографии рисуют нам человека много старше своих лет, самонадеянного доктора права, то в смерти это печальный, бледный подросток с выражением тоски и беспомощности на мёртвом лице. Вот это, пожалуй, один из самых наглядных случаев посмертного саморазоблачения. <...>
berlin

Дмитрий Быков (комментарии) // «Facebook», 1 июня 2020 года





Юрий Феклистов («Facebook», 01.06.2020):

Из сундука памяти... Оппозиция зарождалась в 90-е. Дмитрий Быков и Валерия Новодворская на вручении премий «Огонька». Декабрь 1993.


из комментариев:

Екатерина Табашникова: И Наташа Белюшина.

<…>

Masha Chamberlain: Это Амаяк Акопян какой-то))) мы совсем другого Быкова знаем

Дмитрий Львович Быков: Мария Чемберлен по-моему, никаких перемен.

Julia Ramm: Дмитрий Львович Быков перемены огромные. Юноша очень симпатичный...

Дмитрий Львович Быков: Julia Ramm а сейчас очень симпатичный, но не юноша. Что может быть скучнее вечного юноши?

<…>

Елена Мартин: ох как я не люблю Быкова… хоть и талантлив, чертяка)))

Дмитрий Львович Быков: Елена Мартин зашёл посмотреть вашу ленту... ну, в общем, правильно вы меня не любите.
berlin

Дмитрий Быков // «Огонёк», №30–31(4305–4306), 17–31 июля 1993 года

рубрика «Диагноз»

Король забавляется

Песня и танец кота Базилио о жадинах, хвастунах и дураках.

Дорогие собратья мои по демократическому лагерю, любезные соратники, с которыми плечом к плечу мы боролись на кухнях, отважно шептались по углам и стоически кушали на презентациях новых независимых изданий! Милые проповедники плюрализма и терпимости, кидающиеся отважно топтать всякого, кто с вами не согласится в оценке того или иного литератора! Независимые и неподкупные борцы с некой абстрактной коррупцией, сдувающие пылинки со своих Спонсоров! Простите меня.

Я пишу это покаянное письмо, чтобы объяснить своё поведение во время Известных Событий.

Среди вас не нашлось человека, который не поспешил бы пнуть меня в последние месяцы. Трое, завидев меня, переходят на другую сторону улицы, пятеро издевательски именуют ТОВАРИЩЕМ в открытых письмах, публикуемых на Западе, но предпочитают не показываться мне на глаза. Остальные, дыша благородным негодованием, образуют дружный хор демократических хулителей. Вы не можете простить мне, что во время Событий я оказался по другую сторону баррикад.

Я вас понимаю.

Попробуйте и вы понять меня.



Начну издалека — с тех пор, когда моё мировоззрение только-только стало эволюционировать в направлении крайнего левачества.

То было время Благотворительных Балов. Думаю, вам стоит перелистать пожелтевшие газетные и журнальные подшивки того времени: никто не заподозрил бы меня в ненависти к Новым Богатым. Мне всё в них нравилось: широкие жесты, щедрые подачки прессе, молодость и крутизна. Меня ещё не смущали речевые ошибки, хамоватостъ облика и стремление объявить всех остальных людьми второго сорта. Тогда мы только кушали, закусывая ветчиной и рыбкой их откровенную снисходительность.

Источники всех этих благ (непременно сопровождавшихся смирновской, почувствуйте разницу) были тогда абсолютно загадочны. Как, впрочем, и теперь. Не было ни одного Богатого, кто сумел бы членораздельно ответить на вопрос, откуда у него деньги. В лучшем случае все они смущённо улыбались, всем своим видом говоря: «Уметь надо». Но полно, разве мы думали тогда об этом? Какая, в сущности, разница, коли даже новоприбывшие из Штатов проповедники-протестанты объявляли богатство результатом богоизбранности? Нам с вами тогда казалось, что достаточно произнести заклинание «брокер — клиринг — маркетинг», как капиталы образуются сами собой.

Нас ещё не смущали интервью, которые они раздавали. Мы старались не глядеть на подобострастные лица соседей по столу, среди которых оказывался то видный Артист, то модный Писатель. Нас не смущало даже то, что самый повод Презентации совершенно ускользал от нашего внимания: в наших газетных отчётах речь шла прежде всего о том, Чем Кормили. Никогда не забуду презентацию японского фильма «Рин, или Легенда об иконе» в том же Доме кино. Картина была из рук вон отвратительна, и после первого получаса поток голодных кинокритиков хлынул в фойе — дожидаться банкета. Помнится, мы мгновенно переименовали картину в «Японского бога» и предвкушали моря сакэ. Тогда я хитро нагрел многих из вас, пообещав, что в ресторан будут допускать только тех, кто сумеет ответить на пять вопросов по содержанию фильма. Иные бросились в зал. Впрочем, уже через год на такую примочку никто бы не купился.

Признаться, первые сомнения закрались в мою душу тогда, когда я увидел, что наши Новые Богатые катастрофически не умеют развлекаться.

Долго я не мог понять: ну, купили зал, заказали смирновки, собрались среди палат каменных отдохнуть от трудов праведных в своём элитарном кругу. Мы-то, мы-то им зачем — артисты, журналисты, литераторы? Куда как хорошо поговорить о своём, о рыночном, обсудить маркетинг — зачем им наш подобострастный лизинг?

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №6, июнь 2020 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Albert CamusАльбер Камю

1

Слушайте, какой Камю? Какая статья для «Дилетанта»? Тут коронавирус, планета впадает в рецессию, финансовые потери сравнимы с мировой войной, а людские, полагают некоторые, сравняются! А тут статья про французского экзистенциалиста (1913–1960), которого и перечитывать стали лишь в связи с эпидемией, а до того он актуализировался лишь в сознании студентов, сдающих зарубежку XX века. Но тут я вспоминаю идеи Камю, нравственный абсолют «Чумы». «Чума», конечно, не лучшее его сочинение — предшествовавшая ей пьеса «Осадное положение» на ту же тему несколько наивней, схематичней, но и глубже. Но именно в «Чуме» сформулирован главный завет экзистенциализма в его французской интерпретации: никакого смысла ни в чём вообще нет, в том числе в сопротивлении. Делать что-либо надо только потому, что таков долг, или потому, что так хочется, — это, кстати, не принципиально, потому что и долг, и прихоть являют собою чистое торжество личного человеческого произвола. Но это и есть главная особенность человека — способность действовать не по выгоде, не по зову желудка, не по расчёту, а потому, что человеку так хочется. Вирус несвободен, а человек свободен. Поэтому противостояние вирусу заключается ещё и в том, чтобы в принципиально абсурдной ситуации, среди всеобщего краха и карантина, писать про Камю.

2

Камю родился 7 ноября 1913 года в Алжире, бывшем тогда французской колонией. Его отец заведовал винохранилищем, в 1914 году стал пехотинцем и пал при Марне. Мать Камю была испанка, неграмотная работница. Камю окончил начальную школу, где явил такие успехи, что по настоянию учителя, Луи Жермена, мать отдала его в лицей; Жермен подготовил его к экзаменам и добился для него стипендии. Больше всего Камю любил философию, богословие и футбол. Футбол ему пришлось бросить в 1930 году из-за туберкулёза, но сам он утверждал, что именно игра — в сочетании, конечно, с богословием — сформировала его мировоззрение.

В 1937 году он окончил Алжирский университет, испытав за время обучения самые разнообразные влияния и интеллектуальные приключения, включая даже кратковременное пребывание в коммунистической партии Франции, откуда его выгнали за троцкизм (на деле — за связь с Народной партией Алжира). Перед войной он переехал в Париж, но жить в оккупированной Франции не захотел и вернулся в Оран, где закончил «Миф о Сизифе» — работу, принёсшую ему славу. Очень скоро он осознал, что его долг —участвовать во французском Сопротивлении, и вернулся в Париж, где стал сотрудником, а затем и редактором подпольной газеты Combat — «Борьба». После войны, в эпоху общеевропейского кризиса (а надо помнить, что радость от победы над фашизмом очень быстро сменилась растерянностью, да и насчёт СССР у освобождённых народов очень быстро закончились иллюзии), он сблизился с анархистами и опубликовал «Человека бунтующего», который рассорил его с большинством недавних единомышленников. Окончательно Камю разругался с левыми, когда отказался в 1952 году поддерживать алжирскую борьбу за независимость. Это уж было совсем неожиданно и не comme il faut с ТОЧКИ зрения прогрессивного человечества, но на вопрос, на чьей он стороне, Камю отвечал, что он на стороне своей старой матери, которая подвергается риску нападения. Он называл себя алжирцем и не понимал, почему должен в Алжире пересекать границу и предъявлять паспорт; он утверждал, что с установлением независимости Алжир впадёт в другую зависимость — от СССР — и ни к чему, кроме распространения в мире насилия и лжи, это не приведёт. Он осудил советское вторжение в Венгрию и поддержал Пастернака, когда его травили на родине. В 1957 году он получил Нобелевскую премию — довольно неожиданную, тем более что было ему всего 44, но писательский его авторитет был велик и несомненен; даже его «Миф о Сизифе» вполне заслуживает названия романа-эссе — это, конечно, не философия в строгом смысле, а размышления модерниста о трагизме собственного бытия. Именно сознание модерниста, не желающего испытывать предписанные эмоции и разделять чужие мысли, отражено в «Постороннем», самой обсуждаемой (хотя любимой немногими) повести Камю, оно же — правда, годы спустя, после многих разочарований, — становится главной темой «Падения», без которого ту самую депрессивную послевоенную Европу никак не представишь. В 1960 году Камю погиб в автокатастрофе, которую, как писали в последнее время, могли подстроить советские, — но версия эта в высшей степени сомнительна, и не так он докучал советским, чтобы губить его и семью его друга-издателя Мишеля Галлимара. Говорили, что Камю в последние годы испытывал кризис и думал о самоубийстве — но кто, будучи в здравом уме, не испытывает кризиса и не испытывает суицидальных искушений? В бумагах Камю нашлась неоконченная автобиографическая повесть «Первый человек», свидетельствующая как раз не о кризисе, а о новых стилистических возможностях, которые он начал осваивать. Путь Камю кажется мне чрезвычайно похожим на путь Экзюпери, да и внешне они необычайно схожи, и прожили почти поровну; кстати, смерть Экзюпери тоже старались выдать за самоубийство. Главное же, очень похожи их самоощущения — та «смесь симпатии и тревоги», с которой Камю в детстве глядел на алжирцев, а потом и вообще на всех посторонних.

У Камю не так уж много собственно прозы — есть большой массив газетных и журнальных заметок, магистерская работа о влиянии Плотина на Блаженного Августина, обширная переписка, но ключевыми его сочинениями были четыре небольших романа: «Посторонний», «Чума», «Падение» — и эссеистский «Миф о Сизифе», который, впрочем, читается едва ли не с большим увлечением, чем вымышленные истории. Как писателя я его не люблю совершенно — и мудрено любить: ни изобразительной силы, ни особенной афористичности, ни увлекательности, ни даже психологической достоверности. Скорее — какое-то полное и демонстративное отсутствие психологии, как в «Постороннем», где человек искренне недоумевает, почему это он ничего не чувствует, хоронит ли он мать или убивает араба на берегу. Если там и есть психология, то в последних главах, когда герой уже приговорён и слегка разочарован тем, что гильотина стоит не на эшафоте, а на земле.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №20, 3–9 июня 2020 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Маски долой!

Пандемия привела к окончательному саморазоблачению российской власти.

Она больше не обижается на слово «режим», поскольку все мы живём в режиме самоизоляции и вынужденной безработицы. Больше того: московская полиция открытым текстом заявила, что любые протесты во время пандемии запрещаются. Неважно, одиночный ли это пикет (не требующий согласования) или шествие. Просто вообще ничего нельзя, ни под каким предлогом. Такое чувство, что пандемия им помогла осуществить давнюю мечту: закрыть страну и перекрыть уличные протесты.

Российская власть умеет только запрещать и репрессировать, всё остальное получается редко и со скрипом, включая здравоохранение, которое держится на подвижничестве врачей, и космос, который держится на советских наработках. Запрещать она стремится под любым предлогом: во время военных действий протестовать нельзя, потому что это предательство. Во время пандемии нельзя, потому что негигиенично. Во время плохой погоды нельзя, потому что создаёшь помехи для МЧС, а также для проезда скорой. Во все остальное время коней на переправе не меняют.

Пандемия идеально соответствует характеру современного российского государства: никто не работает, все гуляют по распорядку, но салюты и парады не отменяются, а призыв в армию происходит в положенное время. Отменилось всё, что делало жизнь переносимой, запретилось всё, что напоминало о свободе, зато продолжает расцветать всё, что укрепляет вертикаль. Голосовать 24 июня можно, а собираться нельзя. Пропаганда войны продолжается, а дискуссии о статистике приравниваются к распространению фейков. Суды — всё больше напоминающие бессудную расправу — разрешены, а правозащита запрещена. Это логично, в этом их истинное лицо, которое не спрячешь ни под какой маской. Да они и не носят их, даром что от нас требуют.

Тут полагалось бы добавить что-нибудь оптимистичное — теперь-то, мол, все увидят их в натуральном виде… Да ведь давно уже видели. Российскому обществу всё происходящее очень нравится. Ведь в стране, где всё запрещено, никому ничего не нужно. Разве что обедать иногда. Но думаю, что и это временно. От мыслей о еде прекрасно отвлекает зрелище расправы над соседом. А то в славном деле сокращения населения до необходимого минимума коронавирус явно усердствует недостаточно — заплечных дел мастера всегда готовы ему помочь. Им что война, что пандемия — мать родна.

Dmitry Bykov: In a country where everything is forbidden, no one needs anything. Except dinner

The pandemic has led to the complete self-exposure of the Russian state.

It no longer takes offense at the word “regime” since we are all living in a regime of self-isolation and enforced unemployment. Not only that, but the Moscow police have made it perfectly clear that any protests during the pandemic are forbidden. It doesn’t matter if it’s a one-person picket (which does not require approval) or a march. It’s just that nothing can be done in general, under any pretext. You get the feeling that the pandemic has helped them make their long-held wish come true: close up the country and shut down street protests.

The Russian state only knows how to forbid and repress, it manages all the rest rarely and ploddingly, including health care, which holds on thanks to the heroism of doctors, and space, which holds on thanks to Soviet groundwork. The state strives to forbid under any pretext: you can’t protest during military actions because that’s treason. You can’t during a pandemic because that’s unhygienic. You can’t during bad weather because you create obstacles for the Emergencies Ministry and for ambulances to get through. All the rest of the time, people shouldn’t change horses midstream.

The pandemic corresponds ideally to the nature of today’s Russian state. No one is working and everyone is routinely idle, but fireworks and parades haven’t been canceled, and military conscription happens when it’s supposed to. Everything that made life bearable has been canceled, and everything that reminded us of freedom has been forbidden; on the other hand, everything that reinforces the vertical of power continues to flourish. You can vote on 24 July but not assemble. The propaganda of war continues, but discussing statistics is equated with spreading fake news. Trials — which are becoming more and more like summary punishment — are allowed, but defending human rights is forbidden. This is logical, here we have their true face, which no mask can hide. Not that they wear them, and there’s no point in them demanding we do.

At this point I suppose I should add something optimistic, like how now everyone will see them in their natural state. . . . But we’ve already seen them in it for a long time. Russian society likes all that’s going on very much. After all, in a country where everything is forbidden, no one needs anything. Except the occasional dinner. But I think that this, too, is temporary. The spectacle of retribution against your neighbor distracts wonderfully from thoughts of a meal. And if when it comes to the glorious matter of cutting population to the bare minimum the coronavirus is clearly not trying hard enough — the hangmen are always ready to lend a hand. For them, be it war or pandemic — they always come out ahead.


Translated by Marian Schwartz
// «Rights in Russia», June 12, 2020