June 29th, 2020

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №24, 1–7 июля 2020 года

«Лето-2» в жанре судебной драмы

Когда-нибудь Кирилл Серебренников обязательно снимет фильм «Лето-2» — про то, как ему, Юрию Итину, Софье Апфельбаум и Алексею Малобродскому жарким днём 26 июня выносили приговор.


Интуиция мне подсказывает, что лето-2020 в истории будет никак не менее значимо и отмечено предчувствиями, чем лето-1981. И Рому Зверя опять можно будет снять — он был у Мещанского суда. Да вообще, десятки звёзд можно задействовать: были Андрей Смирнов, Олег Нестеров, Ирина Старшенбаум, сын мой Андрей в тенёчке изловил своего кумира Оксимирона («Ну он киборг! Очки, маска, лица вообще не видно»). Театральная Москва была представлена широко, рядом со мной стоял крупный российский театральный деятель и говорил правду:

— Он идиот, но я его понимаю. Они ему дали двести миллионов, ему хотелось сделать зрелище. А мне дают два миллиона, а я и то не беру и зрелища не делаю, потому что понимаю, как вся эта механика устроена. Чтобы заплатить людям, ты обязан обналичивать. А если обналичиваешь, это по определению воровство. И тогда они тебе звонят и говорят: Иван Иваныч, вы тут немного слямзили, поэтому запишите обращение в пользу поправок. Или в защиту Собянина, а то на него разные батон крошат. И никакой министр культуры тебе не поможет: она что, не понимает? Все она понимает. Это сейчас расстрельная должность, хуже, чем министр торговли при позднем Брежневе. Причём, старичок, она говорит: мы сейчас создадим схему, при которой творец вообще не будет иметь дела с бабками, только директор. Так у Кирилла ровно так и было, директор рядом с ним сидит.

— Так дай мне интервью про всё это!

— А подумаю. Может, и дам. Терять нечего.

Мысль о том, что терять нечего, витала над толпой, поскольку до поправок оставалось меньше недели, а после них, говорили многие, он уж развернётся. А чего ему терять — мы теперь вне европейской юрисдикции. Правда, сам-то он не кровожадный, он с трудом сдерживает порывы своих цепных силовиков, а они прямо рвутся сажать, потому что нечем больше имитировать государственную деятельность. И вот он сдерживает, и потому одной руководительнице агентства, одной крупной государственной благотворительнице (нет, не Чулпан!) и одному руководителю театра на самом высоком уровне даны были стопроцентные гарантии: условно! Правда, сколько раз уже давались всякие гарантии разнообразным доверенным лицам — видимо, чтобы нарочно заставить их вострепетать, — а потом делалось по худшему сценарию. Ведь уже и развалилось это дело однажды. Но оптимистические слухи продолжали циркулировать, поскольку собрались люди трепетные, склонные к надеждам. Эти зрители (они же участники интерактивного представления) делились на три категории.

Первые — журналисты, их было не меньше сотни плюс ведущие разнообразных блогов. Федеральные каналы подвергались неприкрытой обструкции, разговаривать с ними никто не рвался. Лично я с особым наслаждением бортанул представителей канала «Мэш», которые во время прошлогоднего отравления непонятно чем врали на меня как на мёртвого, что было явно преждевременно. В зал суда пускали по списочку, механизмы попадания в него были неясны.

Вторые — актёры, режиссёры, музыканты, работающие с Серебренниковым и просто сочувствующие, в том числе студенты театральных вузов. Им было профессионально положено тут находиться. Некоторых пустили в зал, откуда можно было наблюдать за процессом, но большинство осталось у входа в суд.

И третьи, которые, пожалуй, внушали наибольший оптимизм. Это были зрители «Гоголь-центра» и тусующаяся там молодёжь. Они опознавались по разноцветным волосам и манерам, изобличающим то ли хипстеров, то ли трикстеров, то ли хамстеров. Серебренников сделал главное — собрал вокруг своего театра несколько тысяч человек, которые, может, мало понимают в режиссуре, но чувствуют себя здесь дома. С этой прослойки начинается всякий поворот в искусстве. И поскольку этих разноволосых персонажей вовсе уж не пустили в суд, они как бы осаждали огромное здание на Каланчёвской, 43а.

Было полное ощущение тихой и даже доброжелательной осады. Так обычно ведёт себя будущее, которое заявляет о себе не нагло, даже не эпатажно, — а просто оно сидит вокруг, и ты уже понимаешь, что вся эта сумрачная трагикомедия с элементами фарса поставлена исключительно для них, что имеет значение только их реакция.

Вели они себя примерно так, как на обычных представлениях в «Гоголь-центре» перед началом спектакля: человек десять под ритмичные барабаны танцевали на газоне, и это было похоже на биомеханику. Кто-то для кучки студентов читал популярную лекцию о том, почему именно Серебренников — и как это связано с его эстетикой. Кто-то разносил для всех желающих бесплатную воду и домашнюю еду. В этих людях не было никакой злобы, даже раздражения. Они смотрели спектакль, который поставил для них Серебренников, в той самой своей эстетике. Задача режиссёра — не столько в том, чтобы изобрести свой особенный театр, сколько в том, чтобы проявлять театр уже существующий, театр эпохи.

Полиция, которая вела себя с вежливым пофигизмом и скорей машинально кричала каждые пять минут: «Граждане, очистите тротуар!» — была в этом спектакле не более чем статистами и, кажется, отлично понимала свою роль. Периодически, в лучших театральных традициях, все принимались аплодировать — без всякой связи с происходящим в суде, просто чтобы там было слышно. Очевидно, так поддерживали Серебренникова, но со стороны это выглядело как одобрение чрезвычайно наглядной пьесе.

Перерыв, то есть антракт, был объявлен в четыре часа. Все ломанулись, как положено, в буфет, то есть в ближайшую чайхану. После антракта жара дошла до тридцати с лишним, всех разморило, публика всё чаще поглядывала в смартфоны, в которых читала трансляцию, — и наконец по толпе прошелестело долгожданное, унизительное, спасительное «условно». Встречено оно было, понятно, аплодисментами, как всякий сильный театральный ход, и ощущение было примерно такое же, как от лучших спектаклей Серебренникова: смесь благодарности и ненависти. Ведь если бы Серебренников не раздражал, он не был бы художником. И какая там разница, чем он конкретно провинился. Господь не заморачивается мотивировками, как и положено драматургу. Они в подтексте. В пьесе главное — сценичность.

Так завершился самый долгий спектакль, поставленный Серебренниковым — в этот раз уж точно за государственные деньги, поскольку суд не спонсируется меценатами. Или всё-таки спонсируется? Публики было, по моим ощущениям, около тысячи, но она всё время приходила и уходила, как и положено в представлениях на открытом воздухе. Так что, может, и больше. Театральных критиков тоже было до фига. Судя по твитам, в основном они остались довольны. Короче, жанр обещает быть востребованным. Думаю, мы увидим ещё много подобных представлений. Жанр эпохи — судебная драма. В финале, как и положено, рухнет театр, погребая под собою всех, кто решил досмотреть.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №24, 1–7 июля 2020 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Это сладкое слово «поправка»

Омичка Анна Ганева, по совпадению председатель избирательной комиссии, выиграла квартиру на улице Верхнеднепровской.


Всё в регионах — для участников голосования за поправки. Москва не отстаёт, здесь действует акция «Миллион призов». Им очень надо, чтобы мы голосовали, то есть приняли правила игры. Это ведь уже половина согласия.

И всё-таки главным призом в этом голосовании является вовсе не квартира, не машина и даже не билет в музей. Я категорически против того, чтобы приписывать будущий высокий процент одобрения только призам и прочим материальным стимулам. Главным призом, за который, собственно, и голосуют, является сладчайшее чувство особости, на укрепление которого только и направлены поправки. У нас в Конституции Бог, дарованная предками земля, опора на традицию. У нас в Конституции неотчуждаемость Крыма, на каковом и основана всенародная легитимность Путина. У нас в Конституции семья как союз между мужчиной и женщиной, а не гейропское погрязание в содомском грехе. У нас приоритет наших законов над любыми соглашениями, включая законы природы. До этого мы жили по рабской Конституции, написанной ельциноидами, так ведь? В условиях внешнего управления? Теперь не то. Теперь мы можем с кем угодно делать что захотим, ни на кого не оглядываясь. У нас запрет на пересмотр истории, а то они там все время навязывали нам чувство вины. Теперь перед нами все виноваты, а мы ни перед кем никогда.

И уж только как окончательный венец, вишенка на зиккурате, — право Путина никогда не становиться хромой уткой, навсегда оставаться уткой здоровой, правильной, хотя и в положении вечной Серой Шейки — в смерзающейся полынье, во враждебном окружении.

Но это положение и есть самое сладкое, слаще всех призов. Голосуя за поправки, вы присоединяетесь к острову моральных норм в бушующем море расовой вражды, наркомании и гомосексуализма. Вы присоединяетесь к предкам, которые всех побеждали, и к современникам, которые никогда не улыбаются. Проголосуйте за, и все вас будут бояться, — потому что любить нас не будут никогда, правда ведь, потому что такие плохие не могут любить таких хороших!

Это вкусное, приятное ощущение, честное слово. С ним можно жизнь прожить и не соскучиться. Это даже лучше, чем квартира на улице Верхнеднепровской,— хотя это очень красивая улица, расположенная рядом с элитным кварталом «Долина нищих». Не шучу. Слава Богу за всё, но прежде всего за наглядность.