August 3rd, 2020

berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «Вечерняя Москва», 3 августа 2020 года

Дмитрий Быков: Дети теперь не склонны испытывать предписанные эмоции

Дмитрий Быков — поэт, журналист и писатель, он читает лекции, раздражает общество и заставляет его говорить о себе и о своих книгах. О том, как он оценивает современных молодых авторов и их творчество, с Быковым поговорил спецкор «Вечерней Москвы».


— Жив ли еще «толстовский», учительский сюжет в нашей словесности? После ухода Бориса Натановича Стругацкого, который действительно воспитывал себе учеников, больше некому? Или опыт, описанный в «Бессильных мира сего» Борис а Стругацкого, многих научил не дерзать учительствовать?

— Огромное количество людей работает в писательских школах. Существует и вполне себе работает Литературный институт. Проблема лишь в том, что писатель не может научить писать. Он может научить двум вещам — во-первых, жить с литературным талантом, то есть как-то справляться с теми профессиональными проблемами, которые порождает литературное дело. А во-вторых — как-то зарабатывать этим талантом. То есть переводить, писать в газету, преподавать в школе. То есть заниматься теми профессиями, которые меньше всего отвлекают от писательского труда и больше всего помогают. Таким, знаете ли, побочным профессиям. Как бывают минералы, которые извлекают вместе с золотом, так бывают профессии, которые хорошо совмещаются с литературным трудом. Я знаю две такие профессии — это журналистика и педагогика.

— Современные молодые авторы любят описывать собственный опыт — прямо по заветам: «Пиши то, о чем знаешь». И получается в основном не очень. Почему? Мало опыта? Опыт не тот? У Пушкина на «Онегина» опыта вполне хватило, хотя он не много пожил на свете.

— «Евгений Онегин» — далеко не первое произведение Пушкина. До него были и «Руслан и Людмила», и романтические поэмы, и гораздо более автобиографичные, и поэтому говорить, что это произведение дебютанта, никак невозможно. Уже «Кавказский пленник», ходивший в списках, сделал Пушкина известнейшим поэтом России.

Что касается разговоров о молодых, которые начинают с описания своей жизни, то далеко не все молодые с этого начинают. Нина Екимова начала с описания 50-летнего немецкого профессора, Стругацкие начали с инопланетной фантастики. С фантастики начинали очень многие. Алексей Толстой начал с описания быта поволжских помещиков, к которым он совершенно не принадлежал, а был в ту пору петербургским студентом. А детский свой опыт он описал уже, когда ему было тридцать пять лет. То есть человек, который начинает с описания своего опыта, просто расписывается в отсутствии у него богатого воображения. Это неплохая школа — описывать себя, но, к сожалению, современный человек к двадцати пяти годам еще не успевает ничего прожить.

Как говорил Честертон, чем выше уровень особи, тем дольше длится период ее детства. Сегодня люди достаточно высокоразвиты, поэтому двадцать пять лет — возраст абсолютно младенческий. Еще опыта нет, ничего не прочувствовано, не пережито и так далее. Я бы советовал начинать все-таки с выдумки, с фантазии. Как, собственно, и поступает большинство известных мне талантливых молодых писателей.

— Современные дети — они вообще кто? У них эмоциональный интеллект бревна из-за виртуального общения? Или, напротив, они тоньше чувствуют, чем наше поколение «старых заматерелых носорогов»? Куда вообще двигается и развивается эмоциональная сфера? В эмпатию? В ложное принятие, лишь бы отвязались?

— Эмпатия, безусловно, есть. Но в принципе я у них это замечаю, современные дети менее склонны испытывать предписанные эмоции. То есть они испытывают трепет не тогда, когда им это предписывает пропаганда или учитель, а тогда, когда они этого хотят. Они довольно эмпатичны, они сопереживают, их трогают судьбы и ровесников, и собак, и больных людей. Современные дети готовы помогать всем и вся. А вот испытывать то, что положено — скажем, уважение к учителю априорное или такое же безусловное уважение к власти, — не могут. Как всякие модернисты, предпочитают чувствовать то, что им хочется, а не то, что «надо». Отсюда у них возникают нелюбовь к ритуалам, к любой формальности и симпатия к неформальному общению.


беседовал Сергей Шахиджанян
berlin

Валерий Соловей (фрагмент радио-эфира) // «Эхо Москвы», 3 августа 2020 года

Валерий Соловей в программе «Особое мнение»





[Нино Росебашвили:]
― В 17 часов в студии был Дмитрий Быков тоже со своим особое мнение и Дмитрий Львович поделился таким соображением, что сразу после свержения диктатора — назовем это так, я уже от себя цитирую Дмитрия Львовича — сначала наступает эйфория, а потом наступает глубочайшая депрессия. Валерий Дмитриевич, что будет в России?

[Валерий Соловей:]
― Я думаю, что в России не будет депрессии, потому что у нас то, что Дмитрий Львович называл падением диктатуры — а это, действительно, можно называть падением диктатуры, авторитарной власти… Давайте употребим академическое — деконструкцией, будет разрушен этот политический режим. Он будет разрушаться не сразу, а в процессе. Он будет сопротивляться, это будет тяжелая борьба. Эта борьба займет ну, не годы, конечно, она займет месяцы. Поэтому нам будет не до депрессии, я вам серьезно говорю. Мы будем бороться в какой-то момент за собственное выживание, за собственную свободу и нам придется бороться за честь и достоинство.

Поэтому когда этот режим будет сломлен, сразу же придется строить новую власть. Она будет, естественно, носить временный, переходный характер, потому что государственность в России резко ослабнет. Вместе с властью ослабнет и государственность, так что нам будет не до депрессии. Вывод из депрессии предполагает, что вы ничего не делаете. Нам придется очень много суетиться и делать хотя бы для того, чтобы выжить, то есть бежать на месте, быстро бежать, чтобы остаться на месте.

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №29, 5–11 августа 2020 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Палач всегда прав

Мосгорсуд запретил разглашать имена участников сталинских троек, потому что это нарушает неприкосновенность личных данных.


Решение мудрое, гуманное: никто из участников тех троек до наших дней не дожил, а с потомков какой спрос? Сын за отца не отвечает, это даже Сталин признавал, хотя и истреблял семьи своих врагов до седьмого колена. Вы что же, хотите уподобиться Сталину? Охоты на ведьм хотите? Так ведь если ворошить старые счёты, тут никто чистым не уйдёт. У каждого в предках либо палач, либо жертва, это специально так устроено, чтобы моральная правота была только за государством. Оно никогда не виновато, а люди всегда.

Даже в то недолгое время, когда открылся доступ к архивам и потомки расстрелянных смогли узнать подробности их гибели, никто из палачей не понёс наказания и очень немногие их потомки покаялись: остальные говорили, что время было такое и на месте палачей вполне могли оказаться жертвы. (И ведь не поспоришь — могли, у нас незаменимых нет.)

Это наводит на одну нехитрую мысль, которая, впрочем, много раз уже меня посещала: в России есть два способа уцелеть при любых режимах. Первый — быть уникальным профессионалом, чьи умения могут пригодиться в оборонке: физиком, конструктором, математиком. Второй — служить в карательных органах, но не следователем (они как раз часто становились подследственными), а рядовым исполнителем. Грубо говоря, расстрельщиком. В первом случае твоё имя даже после смерти будет окружено почётом, а во втором его просто никто не узнает.

Есть, правда, одно но: муки совести. «Плохо спится палачам по ночам... ходят в гости палачи к палачам…» — но это, простите, шестидесятнический идеализм. Кто сказал, что им плохо спится? Это, может, сразу после Сталина ещё были такие палачи, которых тревожила совесть. А сегодняшние уже знают слова одного умного чеха: «Революция, воплотившая в жизнь теорию нового общества Руссо, последовательно обошлась и без Марата, и без Дантона, и без Робеспьера, да и без самого Руссо, однако она не смогла обойтись без палача». Все остальные ошибаются — и диктаторы, и реформаторы, и даже судьи. Никогда не ошибается только палач (а участники троек могут быть к нему приравнены) — потому что он совпадает с историей по вектору. Умрут-то все. Какая разница — когда?

Вдобавок мы уже знаем, что те, кто не верит в Бога, в ад не попадают. Для них все кончается здесь, а ответственность бывает только у тех, кто эту ответственность признает.