September 1st, 2020

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №33, 2–8 сентября 2020 года

рубрика «Приговор от Быкова»

На кого бы ещё напасть?

На улице в Москве жестоко избили молодого оппозиционера Егора Жукова. Перед этим его сначала приняли, а затем отчислили из магистратуры ВШЭ.


Избиение Егора Жукова в сочетании с его отчислением из магистратуры ВШЭ говорит о том, что у нас прибавилось серьёзным оппозиционером (ибо оппозиционер — это не тот, кто борется, а тот, с кем борются). Плохо то, что теперь всерьёз борются даже с блогером, то есть с человеком, который просто высказывается вслух на собственном канале для сравнительно узкой аудитории. Им там вовсе уже не на кого нападать, а отчитываться надо.

И то сказать — кто остался-то? Навальный на момент написания этого текста в коме, главные деятели протеста 2012 года — за границей. Остальных уже либо травили, либо били, либо перевербовали. Очень мало с кем можно проводить мероприятия, о которых отчитываются в спинномозговом центре (головного у них, похоже, давно нету). Не за кого звёзды получать, а в условиях кризиса других наград почти не осталось. Так что всей оставшейся оппозиции — включая даже ту, которую специально держат для битья в федеральных ток-шоу,— советую приготовиться: как помним мы из курса физики, чем меньше площадь, тем сильнее нагрузка. Убивать оппозицию нельзя — её практически не осталось,— а обзывать кого-то либералами и агентами госдепа надо (сам-то госдеп на Россию давно махнул рукой, своих бед хватает, того гляди Трампа перевыберут). Значит, тех немногих, кто осмеливается воздерживаться от тотального одобрямса, будут давить гораздо сильнее. И теперь для этого уже не надо никого выводить на улицы — достаточно поставить лайк под неодобрительным постом.

Для Жукова, правда, есть хорошая новость — он ещё не так опасен и далеко не так ненавистен, как Навальный. После отравления Навального уголовное дело не возбуждено, так как непонятно, чем травили. А после избиения Жукова — возбуждено, хотя и непонятно, чем избивали. Приятно, кстати,— хотя в целом приятного мало,— что нападающие скрылись на самокатах. Раньше-то в машинах уматывали. Совсем у них там плохо с финансированием. На школоту перешли.

И ещё приятно, что сотрудники ВШЭ, отчислившие Жукова, так красиво раскрылись, оказавшись в одних рядах с гопниками на самокатах. Правду сказать, я давно догадывался, что они недалеко ушли от гопников, но у некоторых были иллюзии.

А Жуков теперь лицо российской оппозиции. Молодое избитое лицо. У власти тоже есть прекрасный символ — гопники из ВШЭ на самокатах. Господь в России очень заботится о наглядности, потому что больше не о чем.
berlin

Сергей Кибальчич // литературный журнал нового поколения «Формаслов», 1 сентября 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Сергей Кибальчич // Анти-Быков =) (Достоевский в «Одине» Дмитрия Быкова*)

Последнее десятилетие отмечено особым интересом, которым пользуется русская литература и, не в последнюю очередь, классика со стороны современных русских писателей. Отчасти это напоминает ситуацию конца XIX — начала XX веков. Интерпретация русской классики тогдашними писателями и философами: Владимиром Соловьевым, Дмитрием Мережковским, Василием Розановым, Андреем Белым и другими вызывала подчас не меньший, если не больший, интерес, чем их собственные литературные произведения.

Сегодня то же самое можно сказать о литературно-критических и публицистических интерпретациях русской литературы со стороны таких современных писателей, как Дмитрий Быков и Захар Прилепин. В медийном пространстве оба они занимают видное место, хотя и оцениваются медиасредой едва ли не противоположным образом. И в этом отношении их высказывания о литературе затмевают современные философско-публицистические ее интерпретации: например, Валерия Подороги, Григория Померанца и других.

Современные писательские интерпретации русской классики — явление, безусловно, яркое и интересное. Они пользуются успехом у публики, не в последнюю очередь у молодежи (особенно это касается лекций Быкова), и, несомненно, способствуют росту интереса широкой читательской аудитории к литературному наследию русских классиков. Возможно, даже стимулируют новые литературно-художественные, театральные и кинематографические обращения к нему.

Однако в этих интерпретациях проявляется не только вполне естественная и плодотворная актуализация классического наследия, но и, как нередко бывает, серьезное его искажение. Причин для этого достаточно. В случае с Быковым одна из них — банальная невозможность разбираться досконально во всех периодах и аспектах русской литературы. У Дмитрия Львовича исключительно широкий кругозор, но он все же не может быть безграничным. И это неизбежно сказывается, когда Быков берется говорить о русских писателях XIX века.

Другая причина, очевидно, в том, что в лекциях Быкова, к сожалению, ощущается скорее знакомство с легендами и мифами о Достоевском, созданными в Серебряном веке и в русской эмиграции всех трех поколений, нежели с современными научными представлениями о нем. Возможно, это его сознательный выбор, связанный с избранным жанром. Ведь Быков прямо отталкивается прежде всего от таких своих предшественников, как, например, Андрей Синявский. Соответственно, он пытается говорить, по-видимому, не столько о тех смыслах, которые вкладывал в свои произведения сам Достоевский, сколько о том, как они непроизвольно включались в ход последующей русской истории и литературы. А это, разумеется, не может не вызывать естественного сопротивления со стороны специалистов.

Например, в печатном варианте своих лекций, прочитанных на радиостанции «Эхо Москвы», справедливо отметив, что Достоевский — «великолепный насмешник, тонкий пародист», Дмитрий Быков вдруг начинает воспроизводить отдельные штампы литературной и философской критики Достоевского: «Он — в наибольшей степени мыслитель, психолог, аналитик», «никогда и не претендовал быть прежде всего художником <…> Как художник, он поражает какой-то узостью и скудостью средств, он в этом смысле довольно однообразен. Мне кажется, что прогрессирующая болезнь приводила его ко все меньшему контролю над собственными художественными способностями»2. Последняя фраза некоторой своей рискованностью у почитателей Достоевского может вызвать весьма разнообразные — вплоть до самых едких — ответные критические ремарки в адрес самого Дмитрия Быкова.

Другие критические высказывания Быкова о Достоевском, может быть, более самостоятельны, но при этом недостаточно мотивированы и даже, кажется, не совсем последовательны и точны. «Как художник он лучшие свои вещи сделал к 1865 году, а дальше художество все больше отступает на второй план и на первый выходит памфлет», — заявляет Быков. После чего объявляет «Бесы» «высшей точкой» (на пути к памфлетности?), а «Братья Карамазовы» — «романом несбалансированным», в котором «больше разговоров, споров, речей, нежели действия, портретов и пейзажей»3. Между тем, оба этих романа — блестящие произведения, на протяжении полутора столетий пользующиеся необыкновенным читательским успехом во всем мире. Подмеченное Быковым искусство гротеска и сатирического памфлета, присущее и более ранним вещам Достоевского («Двойник», «Село Степанчиково и его обитатели», «Дядюшкин сон»), проявилось в этих романах в наивысшей степени.

В дальнейшем Быков отчасти воспроизводит, а отчасти опровергает трюизмы русской символистской критики. Если последняя под влиянием ницшеанства восторженно провозглашала Достоевского «адвокатом зла», то Быков берется его за это критиковать. Он говорит, что Достоевский, «изображая зло, явное зло, начинает выступать его адвокатом», «начав описывать своего подпольного человека, вытащил наружу все собственные комплексы и эти комплексы полюбил»4. В последней цитате имеет место провозглашенное Львом Шестовым тождество автора и героя «Записок из подполья». Однако нарративная структура этой повести отчетливо знаменует нравственную победу Лизы над подпольным парадоксалистом5.

Быков объявляет Достоевского «сломленным человеком». Это, по его мнению, произошло в результате того, что «за невиннейшие вещи — за чтение письма Гоголя6 в кружке петрашевцев — он получил сначала расстрел, потом восемь лет каторги…». На всякий случай напомню читателю, что в последний момент расстрел был отменен, и вместо него был объявлен другой приговор: восемь лет каторги; при его «утверждении» он был смягчен до четырех.

Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №4(98), сентябрь 2020 года

рубрика «Внеклассное чтение»

Людмила

глава из романа «Истребитель»

Писатель Дмитрий Быков выходит к нам в этом номере с главой из нового романа «Истребитель». Роман про лётчиков, а тема «бархатного сезона» в нём открывается и закрывается на страницах «Русского пионера». Да, многое остаётся неясным, и главное — где жизнь и где смерть, в конце концов?! Есть между ними хоть какая-нибудь граница, чёрт возьми?! Или это в какой-то момент уже и не важно? Дмитрий Быков берёт, по-моему, какую-то новую высоту. И нам предлагает.

Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»



ОТ АВТОРА. Действие романа «Истребитель» происходит в 1937–1938 годах. Одна из его линий — подлинная история судмедэксперта Владимира Афанасьева и его таинственно исчезнувшей жены, в убийстве которой его подозревали, но доказать ничего не смогли. Сам Афанасьев утверждал, что его жена ушла из дома и уехала с любовником на неизвестной машине. Он предполагал, что она скрывается на юге.





Женщина, на которую обратил внимание инженер Березин в первый день двухнедельного крымского отпуска, выглядела лет на двадцать пять. Так оценил он намётанным глазом холостяка. Она лежала на пляже санатория имени Либкнехта под Алупкой в закрытом синем купальнике. Березин привычно оглядывал песчаный пляж и не находил, на чём отдохнуть глазу. Сам он был крепкий, спортивный, большеносый, слегка близорукий, с чутьём истинного яхтсмена, равно натренированным на приключения и опасность. В ленинградском яхтклубе на Елагином острове он считался ветераном.

Путёвка в Крым в разгар бархатного сезона, в первой половине сентября, досталась ему нелегко, но Березин был активист, возил детей сотрудников в яхтенные походы, география которых серьёзно расширилась за счёт Клязьминского водохранилища. Березин с коллегами его и проектировал. Двенадцать бесполезных деревень ушли под воду, и на их месте раскинулась теперь упоительная гладь. Березин проектировал также канал Москва—Волга и при посещении вождями шестого шлюза был представлен им лично, так что на посещение Крыма в год открытия канала, согласимся, имел некоторое право. В свои тридцать восемь он обдумывал уже, не следует ли наконец заземлиться, как называл он про себя брак. Были варианты: погулять до пятидесяти (но пятидесятилетний жених не столь привлекателен), вообще никогда не заводить семью и в старости погибнуть где-нибудь на воде (об этом он мечтал в минуты лёгкой грусти), а можно было жениться сейчас, по возможности на двадцатилетней, открыв ей впоследствии мир и обеспечив себе здоровое потомство. К этому отпуску, первому за три года (стремительная постройка канала была изнурительна не только для копателей), Березин относился серьёзно. Он предвкушал не одни удовольствия. Предстояло выбрать — причём именно из тех, кто, подобно ему, заслуживал сентябрьского Крыма.

Те, кого он успел пронаблюдать, делились на три группы, а женщина эта принадлежала к четвёртой. Какие же три? Мы имели случай заметить, что Березин любил давать собственные названия предметам и явлениям и даже пописывал в стенную печать, а на досуге заполнял толстую бухгалтерскую книгу разборчивыми лиловыми строчками путевых заметок. Три группы были — для отчёта в мужской компании, златоустовствовать в которой Березин привык: с веслом, переходница и мечта кавказца. Преобладал тип с веслом, тяжеловатый, мускулистый — от них Березин устал и в Ленинграде, поскольку это был его главный резерв: гребной клуб располагался тут же, гребчихи считали эротические сеансы здоровой гимнастикой и предавались им с той же простодушной страстностью, с какой по зиме смешно гребли на суше, на пружинных снарядах. Греблись, называл это Березин. Гребчихи раздражали его обоняние, ибо пот, хотя бы и самый молодой и здоровый, есть всё-таки пот. Переходнички, девушки переходного возраста, расплодились в большом количестве, ибо у поколения тридцатых ещё не в моде было пуританство; долгие романы с ними были маловероятны, ибо они хотели попробовать. Это казалось им окончательным переходом во взрослую жизнь, как бы на третью ступень, а почувствовать вкуса к этому они ещё не могли и к повторению, как правило, не стремились (кроме одной, по имени Лидия, которая преследовала потом Березина вплоть до совершенного неприличия). В них было своё очарование, но были и минусы — прыщи, неловкость; Березин чувствовал в себе педагогическую жилку, но лишь в яхтенном деле. Мечты кавказца были знойные брюнетки, иногда с усиками, звонкие хохотушки, большие энтузиастки этого дела, но глупость их была непрошибаема; как говорил искусствовед, товарищ Березина по яхт-клубу,— есть женщины актов, и есть женщины антрактов; в антрактах с мечтой кавказца возможен был только буфет — говорить с ними было немыслимо, а аппетит в них просыпался сильный.

Та же медово-золотистая, которую приметил намётанным глазом Березин, вошла в воду, почти сразу поплыла — без плеска, без визга, ровным и сильным брассом — и растаяла в солнечной ряби; когда же вышла из воды через добрых полчаса, которых ему как раз хватило на две прекрасных папиросы «Сальве»,— Березкин не мог не заметить гладкости, грации всего её тела с прекрасной грудью, длинной шеей, смуглыми ногами, небольшими ступнями и ладонями: это был почти утраченный, переведшийся тип аристократки. Причём аристократка могла работать хоть на «Светлане» — античные пропорции появились у неё благодаря внезапной игре природы. У Березина был в жизни и такой опыт, но чаще художник в нём оставался холоден,— а здесь он пробудился мгновенно.

— У вас прекрасный стиль,— сказал он ей, подойдя. Это сказано было уважительным баском знатока: Березин знал, что голос его звучен.

Она лежала на животе, чуть спустив бретельки, подставив солнцу лопатки. Она была одна. Она огладила Березкина мило-удивлённым взором: он был атлет. Отвечать было необязательно, и она не ответила.

— Я просто любовался,— продолжил он.

— Я у моря выросла,— сказала она хрипловато, но музыкально.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Business FM», 1 сентября 2020 года

Владислав Крапивин«Горькая утрата яркого, талантливого человека, настоящего сибиряка». Умер детский писатель Владислав Крапивин

На его счету более 450 романов, повестей, рассказов, стихов. «Сегодня ушел не только великий писатель, но великий педагог советского и постсоветского времени», — сказал писатель Сергей Лукьяненко.

Детский писатель Владислав Крапивин скончался на 82-м году жизни. Ранее его повторно госпитализировали в екатеринбургскую больницу после лечения пневмонии, пишет ТАСС.

Крапивин за 50 лет своей литературной деятельности написал более 450 романов, повестей, рассказов, стихов. Его книги вошли в собрания «Золотая библиотека избранных произведений для детей и юношества» и «Библиотека приключений и научной фантастики».

Всего выпущено более 400 изданий книг Владислава Крапивина на разных языках, среди них «Мальчик со шпагой», «Журавленок и молнии», «Трое с площади Карронад». Несколько его повестей экранизированы, например фильм 2018 года «Бегство рогатых викингов». Крапивин ярко отличается от огромного количества детских писателей, говорит писатель, советский и российский кинорежиссер и сценарист Борис Грачевский.

Борис Грачевский, худрук детского киножурнала «Ералаш»:

«Что-то в нем всегда было яркое, сочное, и это очень сильно интересовало, в первую очередь, детского читателя, к которому он всегда и был обращен. Сегодня, может быть, немного время прошло, но те, которые росли на его книжках, помнят его, и попытки сохранить его в форме пьес или фильмов всегда приветствуются. Недавно вышла картина по одной из его книжек. Она триумфально прошла по разным детским фестивалям, с удовольствием смотрели. Поэтому, конечно, это горькая утрата яркого, талантливого человека, настоящего сибиряка».

Крапивин сам написал сценарий к фильму «Бегство рогатых викингов», принимал участие в работе над картиной. Было нелегко, приходилось много спорить с писателем, но терять его очень больно, делится режиссер Илья Белостоцкий.

Илья Белостоцкий, режиссер:

«Безусловно, это большая потеря не только для детской литературы, но и вообще для детства как такового. Можно сказать, что ушла целая эпоха. Его книги о детях, о детстве, о каких-то очень важных человеческих ценностях были каким-то личностно образующим фактором. Я могу про себя сказать, что его книги меня в каком-то смысле сделали именно тем, кем я являюсь. Для меня это еще и личная потеря, потому что мы очень много общались и совместно работали над фильмом по его книге «Бегство рогатых викингов», который вышел в прокат в 2018 году. Не всегда наша совместная работа была тихой и мирной, случались споры и какие-то трения, но это естественно в творческом процессе. Я очень сильно скорблю, сегодня очень грустное 1 сентября, к сожалению. Конечно, мои глубочайшие соболезнования всем близким, родственникам и всем, кому этот человек был небезразличен».

Писатель, учитель литературы и русского языка Дмитрий Быков не стал комментировать Business FM смерть Владислава Крапивина. «Что тут можно сказать? Умер очень хороший писатель, это действительно так. Я думаю, тут не надо ничего комментировать», — сказал он.

Губернатор Свердловской области Евгений Куйвашев принес соболезнования родным писателя. «Это тяжелая, скорбная, невосполнимая утрата для всех нас. Скорблю вместе с родственниками и близкими Владислава Петровича Крапивина, всеми воспитанниками отряда «Каравелла», — сказал губернатор. Он отметил, что Крапивин оставил после себя «великое наследие, которое и впредь будет служить людям».

Отряд «Каравелла» — детский клуб, который организовал Крапивин в Екатеринбурге, так что умер не только писатель, но и педагог, говорит писатель Сергей Лукьяненко.

Сергей Лукьяненко, писатель-фантаст:

«Тысячи выпускников этого клуба потом многие годы приезжали туда, возвращались. Это было сообщество друзей, единомышленников, которым были привиты какие-то замечательные человеческие качества. Сегодня ушел не только великий писатель, но великий педагог советского и постсоветского времени. То, что на его книгах выросли очень многие авторы, тоже не секрет. Я, начиная писать, не то что отдавал должное, скорее просто подражал Крапивину. Безумно жалко. Я встречался с ним несколько раз. Он был внешне довольно суровым человеком, который раскрывался полностью, когда общался с детьми, становился совершенно другим. Несмотря на возраст, Владислав Петрович очень много работал до последнего времени. Книги его последнее время были, наверное, больше автобиографическими, погруженными в эпоху его молодости. Наверное, он как-то не смог до конца принять этот новый мир, когда дети погрузились в гаджеты, все стало более прагматичным, более циничным. Книги его останутся с нами, но его уже больше нет. Наверное, есть какой-то символизм в том, что он ушел 1 сентября, в День знаний, в праздник детства своего рода. Пусть там, за гранью нашего мира, его встретят герои его книг, потому что они тоже все его дети».

Владислава Крапивина госпитализировали в конце июля с подозрением на инсульт. Впоследствии врачи заподозрили у писателя коронавирус, но первый тест не подтвердил наличие инфекции. В итоге 7 августа Крапивина выписали, хотя его состояние было хуже, чем до госпитализации. 12 августа писателя вновь доставили в ОКБ №1, прооперировали и поместили в реанимацию. Когда стало известно, что его состояние улучшилось, писателя перевели в обычную палату. Накануне сам Крапивин просил, чтобы его выписали домой, и жаловался, что устал от больницы. Невестка писателя Лариса Крапивина рассказывала региональному порталу Ura.ru, что врачи подтвердили у него коронавирус, который «спровоцировал осложнение всех старых болячек: и диабет, и сердце, и инсульты».





Беседа Дмитрия Быкова с Владиславом Крапивиным // «Собеседник», №41, 25-31 октября 2017 года
berlin

Дмитрий Быков (теле-эфир) // "Дождь", 1 сентября 2020 года

«в каждом заборе должна быть дырка» (с)

Pär Fabian Lagerkvistпроект
НОБЕЛЬ С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ

лекция №32
ПЕР ЛАГЕРКВИСТ

аудио (.mp3)

Карлик — в каждом из нас. Что читать у Пера Лагерквиста, и как понять через его прозу современную Россию.

В новом выпуске программы «Нобель» Дмитрий Быков и Александра Яковлева говорят о шведском писателе Пере Лагерквисте, нобелевском лауреате по литературе 1951 года. Лагерквист получил премию с формулировкой «За художественную силу и абсолютную независимость суждений писателя, который искал ответы на вечные вопросы, стоящие перед человечеством». Лагерквисту принадлежит известная фраза: «Я не вмешиваюсь в свое творчество». В эфире «Нобеля» рассказываем, какие произведения нужно обязательно прочитать у Лагерквиста, о чем метафоры в его прозе и как найти в ней ответы на вопросы о современной России.

The Nobel Prize in Literature 1951 was awarded to Pär Fabian Lagerkvist «for the artistic vigour and true independence of mind with which he endeavours in his poetry to find answers to the eternal questions confronting mankind.»

все лекции на одной страничке
berlin

Анонс курса Дмитрия Быкова «Эволюция сюжета и жанра» // «Свободный университет»

«Свободный университет»

Курсы университета

Заявки на курсы принимаются с 1 по 7 сентября включительно.
Отбор заявок и зачисление — до 10 сентября 2020 года.

<...>


Дмитрий Быков, писатель:

Эволюция сюжета и жанра

В предлагаемом курсе мы рассмотрим двенадцать метасюжетов мировой литературы, их жанровое выражение, историю и причины их зарождения, эволюцию и взаимный переход. Каждому сюжету соответствует не только своя структура, но и набор персонажей, и проблематика, и выразительные средства. Мы рассматриваем литературную эволюцию вне традиционной и устаревшей схемы «Классицизм — сентиментализм — романтизм — реализм — постмодернизм», но именно как эволюцию сюжетов: трикстерский (плутовской) — фаустианский — Робинзонада. Эволюция романа исследуется главным образом на зарубежном материале, поскольку развитие темы в русской литературе имело свои особенности и заслуживает отдельного разговора.

Записаться


Запись на курсы «Свободного университета»

Отправьте мотивационное письмо в формате .PDF на почту info@freemoscow.university.

В заголовке письма обязательно указывайте название курса, на который вы подаете заявку. На каждый курс нужно писать отдельное мотивационное письмо, поскольку вы обращаетесь напрямую к преподавателю.

Рекомендации по составлению мотивационного письма:

— Объем письма может составлять от 2 до 4 тысяч знаков с пробелами.
— Письмо может содержать в себе вашу краткую биографию, указание образовательных, просветительских или гражданских проектов, в которых вы участвовали в последнее время.
— Если вы студент, обязательно напишите об этом. Если у вас есть блог, дайте на него ссылку и т.п.
— Объясните, зачем вы хотите записаться на конкретный курс, что ждете от него, какие темы и сюжеты, связанные с курсом вас особенно интересуют.
— Расскажите, планируете ли вы продолжать академическую деятельность в будущем и в каких формах.


<...>







Как стать студентом «Свободного университета»?

Шаг 1. Выберите курсы, на которых вы хотите учиться.

Шаг 2. Напишите мотивационное письмо для выбранного курса и отправьте его на нашу электронную почту.

Шаг 3. Преподаватель получит вашу заявку и отберет тех студентов, с кем затем начнет работать в рамках своего курса (ориентировочно от 20 до 40 человек на большинстве курсов).

Шаг 4. В случае успешного отбора вы получите подтверждение о зачислении на курс и доступ к расписанию занятий.


Чем это отличается от просветительских лекций или Coursera?

Наши программы построены вокруг прямого общения преподавателя и небольшой группы студентов в рамках семинаров в академическом формате. Занятия будут интенсивными, требующими значительной домашней работы (чтения текстов, написания эссе), а успешное окончание обучения возможно лишь в случае полного выполнения программы.


Для кого мы это делаем? Какие ограничения для поступления существуют?

Мы хотим поддерживать качественное, свободное и доступное высшее образование на русском языке. Формальных ограничений по возрасту, месту жительства, гражданству и уровню образования для обучения в «Свободном университете» не существует. Однако при отборе заявок предпочтение отдается мотивированным студентам бакалавриатов и магистратур, как людям, наиболее ориентированным на академические ценности, которые мы защищаем.


Будет ли единая учебная программа?

Мы открываемся курсами по выбору от ведущих преподавателей в своих дисциплинах. Дальнейшее развитие «Свободного университета» может предполагать создание систематической учебной программы.


Выдаем ли мы диплом официального образца?

Нет. «Свободный университет» — это сообщество преподавателей и студентов, занятых совместным поиском знания. Мы думаем над возможностями официальной сертификации наших студентов в будущем. В 2020 году студенты, успешно завершившие курс, смогут получить личное рекомендательное письмо от своего преподавателя — на русском и английском языках, которое можно будет включить в состав портфолио, если вы планируете поступление в магистратуру или аспирантуру.


Сколько это стоит?

Обучение в «Свободном университете» бесплатное. Студентов, зачисленных на курсы, мы попросим сделать символическое пожертвование — для того, чтобы все участники семинаров более ответственно относились к своей дальнейшей работе. Если по каким-то причинам вы не сможете сделать пожертвование, это не станет препятствием для дальнейшего обучения у нас.


Будет ли все обучение в «Свободном университете» проходить онлайн?

Мы начинаем с онлайн-формата в надежде, что хотя бы к концу первого семестра или года мы сможем познакомиться с нашими студентами лично — на зимних или летних школах, в партнерских учебных заведениях России и других стран.
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №95, 2 сентября 2020 года

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 28-го августа 2020 года:

Правильно совершенно спрашивают, как я провел День кино. Я провел его правильно, я посмотрел в полной версии, окончательной, фильм Александра Миндадзе «Паркет». Рискну сказать, что это самая зрелищная его картина, самая зрительская, не более понятная, чем остальные. Он не расшифровывал ее самостоятельно, она так подергивает зрителя в нужные моменты, она довольно напряженно смотрится, но из всего, что из всего, что он снял, это, безусловно, самое красивое, самое музыкальное, самое зрелищное кино. Оно гениально придумано. И не столько мысли его (хотя там, в отличие от прежних фильмов с их обрывочными репликами, есть законченные монологи) — он вообще понятный, то есть тот, кто захочет его посмотреть, не должен как-то страшно напрягаться, искать десятый смысл.

Это картина, которая зрителю как раз очень открыта, она от него не защищается. Не столько по мысли, сколько по ощущению эпохи старческой она невероятно точна. Ну и потом, конечно, потрясающая актерская игра, потрясающая операторская работа Олега Муту, — все это вместе делает картину шедевром. Непонятно, какова будет ее судьба, но мне представляется, перефразируя Тэффи: «Я бы на такое представление ломился». Конечно, особенно этот фильм понравится всем, кто раньше упрекал Миндадзе за недостаток мелодраматизма. Вот здесь мелодраматизма много, и он очень качественный. И потом, понимаете, помимо поразительно точного ощущения времени и воздуха, это настолько изящно сделано, это такая профессиональная сценарная работа, как бы повторяющая фигуру танца главную, но полный мой отчет об этой картине можно прочесть в «Во времени танцора-2» – эта статья выйдет в «Новой газете», я надеюсь.

Катастрофа, эйфория, пустота

Дмитрий Быков одним из первых посмотрел новый фильм Александра Миндадзе.


Александр Миндадзе закончил свой четвёртый фильм — «Паркет», самый зрелищный и зрительский из всех его режиссёрских проектов.

Какова будет его фестивальная и прокатная судьба в условиях пандемии, никто не знает. Но я уже видел и делюсь — потому что, по-моему, важно не просто поздравить Миндадзе с новой удачей и засвидетельствовать его прекрасную форму, лучшую, кажется, в поколении (вообще хвалить этого автора при его статусе странно). Важно, как всегда, присмотреться к тому, что этот автор минималистских сценариев и постановщик странных картин уловил со своей сейсмической чуткостью: Миндадзе может снимать в любом жанре и на любую тему, иногда самую неожиданную,— в этот раз он снял мелодраму о стареющих танцорах танго, одном красавце и двух красавицах,— но высказывается он о времени, причём непостижимым образом попадает в нерв.

В 2012 году, когда он сочинял «Милого Ханса, дорогого Петра» о предвоенном психозе и о том, что делает с людьми воздух приближающейся катастрофы, о войне говорили единицы, а в 2015-м, когда фильм вышел, она вовсю шла на востоке Украины, да и во всём мире ею пахло. Кстати, и вся эта война с её типажами и ситуациями была предсказана в их с Абдрашитовым драме 1997 года «Время танцора». В «Паркете» опять угадано главное, носящееся в воздухе, находящееся вроде бы в стороне от главных дискуссий и главных событий,— но теперь, когда Миндадзе это назвал, боль хотя бы локализована.

Он и прежде экспериментировал с таким составом героев — вспомним «Трио» Александра Прошкина (только там двое брутальных мужиков на одну, а здесь две стервы на одного); стандартная схема сценариев Миндадзе, в центре которой была дружба-вражда двух непохожих мужчин, давно расшатана.

В сценарии то и дело повторяется фигура танца: то две героини вступают в комплот против героя, то он с одной из них составляет заговор против другой.

Сюжет, как всегда, пересказывается одной фразой: на юбилее танцевального клуба звезды девяностых встречаются после двадцатилетней разлуки, чтобы станцевать своё знаменитое танго, называемое в кругах знатоков «Я и две мои тёлки». Одна была женой героя, другая — его любовницей, случалось им втроём не только танцевать — в общем, клубок змей ещё тот; теперь стареющий Герман по кличке Какаду (виновато, видимо, пристрастие к пёстрым нарядам) перенёс два инфаркта, у его подруг давно другие семьи. Его играет знаменитый поляк Анджей Хыра, его женщин — другая знаменитая полячка Агата Кулеша и русская израильтянка Евгения Додина, едва ли не самая известная израильская актриса, все троё мелодраматически прекрасны.

Никакого социального подтекста на этот раз нет, точней, он загнан очень глубоко: люди, чей расцвет пришёлся на девяностые, сегодня категорически не способны общаться, поскольку раскидало их уж очень далеко, а вспоминать тогдашние коллизии главным образом стыдно.

Роднит этих людей только одно — с другими поколениями им совершенно не о чем говорить, потому что ни тех возможностей, ни тех рисков эти поколения не знали. Они попросту не понимают, о чём речь.

Но фильм Миндадзе не об этом. На первом плане он, конечно, о катастрофе — как и всегда у него — и о той посткатастрофной эйфории, когда выжившие одинаково готовы пуститься в пляс, в драку и в скандал, что и проделывают последовательно или одновременно.

Катастрофа на этот раз — старость, к которой невозможно приготовиться; предательство тела, за которое невозможно наказать; утрата коммуникаций — потому что не с кем и нечем коммуницировать. Но если бы это была картина о перманентной истерике трёх красивых персонажей, рискнувших тряхнуть стариной,— это не был бы Миндадзе.

Между нами говоря, это и так «не совсем Миндадзе» — то есть в очередной раз не то, чего от него ждёшь; четыре фильма на четырёх языках, в четырёх разных средах, о четырёх возрастах — поиск столь активный, какого я у других его ровесников не припомню. Это фильм в первую очередь острый — с резкими движениями, виртуозным танцем камеры Олега Муту, отца румынской новой волны, с острыми выпадами в диалогах (и это не фирменные обрывочные реплики Миндадзе, но целые монологи в духе всё того же танго: «Я не ворую! Я даю тебе возможность проявить самопожертвование… на которое у тебя никогда не хватит духу!»). Это кризис, как всегда,— но не столько возраста, сколько языка: Миндадзе ещё 25 лет назад смекнул, что время слов закончилось, они скомпрометированы, и настало время танца, который, по крайней мере, не врёт.

Любопытно, что танец — ключевая метафора и в новом романе Пелевина. Язык ума кончился — остался язык тела, и это тело предельно искренне рассказывает и о своих страстях, и о желаниях (увы, так и не угасших), и о старении. Танго — танец войны, и эта война в фильме не утихает ни на минуту, но слова ни о чём не говорят. Говорят эти порывистые, усталые, театральные жесты, прыжки и падения, старческая акробатика.

И в этом ещё одна проговорка Миндадзе, то, может быть, главное, что есть в его картине. Это именно воздух старости: красивой, да, и всё-таки жалкой. Она доигрывает старые драмы, пытается доспорить старые споры, выясняет, кто, когда и с кем,— но всё это воспоминания и только.

Можно сводить счёты — но это старые счёты; мстить за грехи — но и это старые грехи. Новому взяться неоткуда.

Это и есть главная примета постсоветской жизни — натянуть на себя старые, с трудом сходящиеся концертные костюмы, выйти на сцену в старом составе и из последних сил показать прежние концертные номера: диктатуру, репрессии, оттепель… Это последний круг, по которому бегает старый паровоз с отваливающимися вагонами. Танго с задыханиями, на пределе ресурса.

Иллюзии семидесятых и разочарования девяностых. Руины. Ни в одной прежней картине Миндадзе этого ещё не было сказано — но ведь и никогда это не чувствовалось с такой ясностью, особенно когда Россия в очередной раз танцует свой имперский балет интернациональной помощи. Конечно, Миндадзе всего этого не имел в виду. Он вообще меньше всего понимает, что делает,— иначе ничего бы не делал: «По-моему, из всех режиссёров свои импульсы понимал один Бергман». Но физически ощутимая старость, жалкие попытки повторить при полной бессмысленности этого занятия постоянное притворство, оборачивающееся в конце концов непритворной гибелью,— ни у кого из отечественных режиссёров не являлись ещё так наглядно.

И при этом — что оценит даже самый малоопытный зритель — картину Миндадзе постоянно интересно смотреть. Я знал людей, которые скучали на «Хансе», он им казался герметичным и трудным, — но «Паркет» снят так, что каждый диалог, каждый выпад в тройственном поединке ощущается зрителем как удар, как прямое оскорбление: смотри, это всё с тобой будет. Больше того — это с тобой и происходит. Ты умираешь вместе со всеми, каждую минуту, вот прямо сейчас, и в тебе уже много мёртвого, даже если тебе двадцать. И финальный кадр — когда внук кричит герою «Дед!» и снежок прилетает прямо в камеру,— это тоже удар, только самому себе. Не зря тут же возникает титр «Сценарий и постановка Александра Миндадзе».

Но он далеко ещё не дед. Такое бесстрашие и тяга к новизне присущи обычно тридцатилетним. И жаль, что нашим тридцатилетним, которым полагалось бы снимать такое кино, внутренне под семьдесят, а самое главное опять сказал ученик Ежова и Шпаликова.
berlin

// «Российская газета», 1 сентября 2020 года

Книгу о Майке Науменко представят на ММКЯ сразу в двух форматах

Поиск новой музыки, рок-н-ролльная жизнь, вечные вопросы русской интеллигенции, приключения, настоящая мужская дружба, первые годы Ленинградского рок-клуба — новая книга Александра Кушнира «Майк Науменко. Бегство из зоопарка» станет самым интересным явлением музыкальной литературы на Московской международной книжной ярмарке и форуме «Книгобайт. Будущее книги». Она и выйдет сразу в двух форматах: бумажном и в виде аудио-книги, за право записать которую развернулся немалый конкурс актеров и радиоведущих.


<...>

[Александр Алексеев:]
— Биографии пишут обычно по двум разным методикам. Или автор максимально узнает жизнь своего героя, в чем-то роднится с ним и почти растворяется в его судьбе, как самый верный и бережный друг — именно так обычно пишет Захар Прилепин. Другие, как например Дмитрий Быков, ведут себя иначе — сродни исследователю, который наблюдает жизнь персонажа со стороны, не забывая часто высказывать и личные суждения, для иных читателей и историков — не бесспорные… Какой из этих двух методов был ближе вам при написании книги о Майке Науменко?

[Александр Кушнир:]
— Любые вопросы про творческую кухню мне безумно интересны. Наверное, все происходит подсознательно. Первоначально — огромное количество встреч и бесед с друзьями, родственниками, современниками, земляками, музыкантами «Зоопарка», звукорежиссерами, организаторами фестивалей и квартирных концертов. Потом начинаются круглые столы и лекции, на которых ты приглашаешь выступать людей, имевших прямое отношение к Майку.

Затем к тебе попадают неизвестные науке переводы книг, сделанные Науменко с американских и английских рок-биографий. Читаешь большие интервью Майка в адеграундной рок-прессе — от журналов «Рокси» и «Ухо» до какого-нибудь хабаровского «Андеграунда». Слушаешь его реплики на огромном количестве концертов. И, уже глубоко погрузившись в предмет исследования, смело вживаешься в образ.


<...>
berlin

Андрей Колесников // «Русский пионер», 1 сентября 2020 года




Анонс номера от главного редактора

Каждый понимает по-своему, что такое «Бархатный сезон», то есть тема этого номера. Если бы каждый не понимал, то и журнала бы никакого не было. Вернее, какой-нибудь был бы, но не «Русский пионер» точно. А так у нас есть «бархатный сезон» в рассказе Маргариты Симоньян и в главе из нового романа Дмитрия Быкова «Истребитель», написанной к тому же специально для этого номера. И «бархатный сезон» Владислава Суркова — с исчерпывающими объяснениями на эту тему. Когда и где начинается и заканчивается «бархатный сезон»? Очень все просто: с первой страницы в нашем журнале начинается и последней страницей заканчивается. Читайте — и не ошибетесь. И чтобы не расстраиваться, что все вдруг закончилось, можно начать с конца. И тогда все только начнется!

<...>

Писатель Дмитрий Быков выходит к нам в этом номере с главой из нового романа «Истребитель». Роман про летчиков, а тема «бархатного сезона» в нем открывается и закрывается на страницах «Русского пионера». Да, многое остается неясным, и главное — где жизнь и где смерть, в конце концов?! Есть между ними хоть какая-нибудь граница, черт возьми?! Или это в какой-то момент уже и не важно? Дмитрий Быков берет, по-моему, какую-то новую высоту. И нам предлагает.

<...>
berlin

#ПелевинНаш

Виктор Пелевин НЕПОБЕДИМОЕ СОЛНЦЕ
Дмитрий Быков, писатель, журналист:

«Я только убеждён в одном, что в этой книге будет очень мало упоминаний коронавируса, потому что это было бы непростительным моветоном, дурновкусием. Множество тем есть сегодня в мире: это новая этика, политкорректность, и американские протесты, и дикий раскол всего мира по совершенно непредсказуемым линиям. В общем, в той хрестоматии человеческой глупости и самомнения, которую Пелевин пишет уже 30 лет, найдётся место всему».

// «Business FM», 31 июля 2020 года


Achtung, Spoiler! Lesen auf eigene Gefahr!


<...> Название романа он поменял на «Коронавирус во время Чумы». <...>

Только теперь я стала замечать, что за окном машины совсем мало людей — и практически все в масках. Я повернулась к Гансу-Фридриху. Он ещё не уснул.

— Когда это началось? В смысле, карантин?

— Да пока мы сидели, — ответил он. — Ты что, ничего не знала?

Ну да, вспомнила я. Я же слышала про вирус.

— Как-то не придавала значения.

— Нам повезло. Это был последний ритрит. Сейчас весь мир закрывается, и когда откроется, никто не знает. Такая, можно сказать, перезагрузка всего…

Ой.

А не я ли, часом, всё это устроила?

Спокойно, Саша. Только не грузись.

Я что-то такое думала про маски, было дело. Но, скорее всего, потому, что видела их по дороге на ритрит. В Бангкоке их уже носили, точно… Даже татуировщик был в маске. Впрочем, в Азии их всегда носят. Никогда теперь не узнаю, что и как…

— Скажите, вы же бывший учёный? — спросила я.

— Микробиолог, — ответил Ганс-Фридрих.

— Что это за вирус?

— Пока мало информации. Но похоже, отличается от плохого гриппа в основном хорошим пиаром. Под который всех обдерут как липку и спишут всё, что украли. Серьёзные люди сжигают бухгалтерию в мировом масштабе.

— Что, они специально этот грипп запустили?

— Нет. Но быстро поняли, как его запрячь.

— И что, от него нет лекарства?

— Есть, — ответил Ганс-Фридрих. — Называется red pill. Но я не думаю, что Большая Фарма позволит…

Я вспомнила кран с горячей водой на «Авроре» и улыбнулась. Red pill. Надо же, мужику столько лет, а до сих пор такой романтик.

— А откуда он взялся, этот вирус?

Ганс-Фридрих пожал плечами.

— Биологический вирус — такая же программа, как компьютерный. Люди варят суп из летучих мышей, мышам это не нравится — и появляется мышиный код от людей. А люди потом вписывают его в свои программы кто как может… Я имею в виду, серьёзные люди…

— Серьёзные люди, — сказала я веско, — слушают все эти конспирологические теории и тихонько хихикают.

— Почему?

— Потому что они знают, как обстоят дела на самом деле. А когда это знаешь, конспирология невероятно смешит.

— Ну что же, — вздохнул Ганс-Фридрих, — конспирология так конспирология.

Ну что же, подумала я, карантин так карантин.