September 12th, 2020

berlin

Дмитрий Муратов (фрагмент радио-эфира) // "Эхо Москвы", 11 сентября 2020 года




программа «Особое мнение»


[Дмитрий Муратов:]
― Но как-то [Леонид] Ринк соединился с этой историей. Кто-то же ему дал приказ. У нас в телевизионный эфир просто так, без пропуска, без приглашения, без обговаривания темы не приходят, да ведь?

[Ирина Воробьева:]
― Наверное, я не знаю, честно говоря.

[Дмитрий Муратов:]
― Не приходят. Зовут и говорят: «Вот хотелось бы услышать вашу точку зрения по этому вопросу». Каким-то образом срифмовали Ринка с Навальным. Каким-то образом сблизили их. И, конечно, у меня возникают соответствующие мысли по другому поводу, Ира. Я напомню, что в апреле прошлого года наш сотрудник, наш обозреватель Дима Быков и ваш ведущий программы вылетел из аэропорта Екатеринбурга в Уфу, где у него был вечер и потом встреча с однополчанами по армии. И туда он приземлился в коме. Я полетел туда с одним из выдающихся нейрохирургов-реаниматологов одной из лучших, просто потрясающей клиники, и мы нашли Быкова, собственно говоря, в состоянии полного покоя. Он был в коме.

Там еще, слава богу, оказался Юра Шевчук, у которого был первый день отпуска или второй (он к маме поехал), и вот мы сидели и думали вместе с врачами, прекрасными уфимскими врачами — нижайший им поклон, — что делать дальше. И было принято решение, что его надо вывозить в абсолютно интенсивную реанимацию с другим обеспечением, с другим оборудованием, другими аппаратами. Это было только в этом федеральном центре.

Я тогда не придал ничего значения. Я каюсь. Ну, Быков, ну, чего-то, может, съел, чем-то отравился.

[Ирина Воробьева:]
― Может быть, проблемы со здоровьем.

[Дмитрий Муратов:]
― Может, проблемы со здоровьем. Мало ли что. Ну, случилось. Потом, Быков же трудоголик абсолютный. Он же пашет круглосуточно. Вдруг это такое переутомление. Я даже жалею теперь, что я совсем не конспиролог. Видимо, уже мне поздно.

[Ирина Воробьева:]
― Что с самого начала…

[Дмитрий Муратов:]
― Что с самого начала… А дальше было вот что, Ира. А дальше мы поняли, что нам нужно вызывать самолет санитарной авиации. Газета наша — у нас есть страховой медицинский фонд — оплатила этот самолет. И «Як» уже летел в Уфу с двумя врачами-реаниматологами на борту. И потом только нам пилот сообщает, что из Министерства здравоохранения поступила команда развернуть самолет и не лететь в Уфу. Я никогда об этом не рассказывал.

[Ирина Воробьева:]
― Я этого не знала.

[Дмитрий Муратов:]
― Ну да, я и не рассказывал. Мы страшно удивились. Оплачен самолет, скоро должен приземлиться. Там час полета остался до Уфы. А потом пытаются отозвать того врача, с которым я прилетел. А потом говорят, что, видите, Минздрав считает, что не надо перевозить, пускай остается там.

[Ирина Воробьева:]
― Какая знакомая история.

[Дмитрий Муратов:]
― Так я и говорю, когда это произошло с Навальным, я просто вижу как: вот аэропорт, это происходит перед полетом, чтобы в полете уже, собственно говоря, всё произошло. Человек после полета в состоянии комы. Затем его нужно эвакуировать в более интенсивные медицинские условия — я не знаю, как это точно звучит — в другие протоколы лечения. Но в это время начинает вдруг все тормозиться каким-то непонятными приказаниями, как у нас с Быковым в воздухе пытались развернуть самолет.

[Ирина Воробьева:]
― Но не развернули.

[Дмитрий Муратов:]
― Пилот сказал: «Я через 10 минут обязан буду подчиниться приказу и развернуться, сменить курс». Нечего скрывать, я тогда — я никогда этим не то что не пользуюсь, у меня и возможности, прямо скажем, такой нет, я очень редко общаюсь, кроме как на встречах с главными редакторами, с руководителями государства и членами правительства; собственно, все мои контакты фактически этим, чаще всего ограничиваются, — я позвонил одному из тех людей, которых знал по этим встречам. Он занимал и сейчас занимает один из самых высоких постов. Я ему очень благодарен, но без его согласия… С удовольствием, если он мне скажет, что я могу назвать его фамилию, я назову.

И через 8 минут пилот сообщил, что откуда-то с небес прилетел приказ, что он может продолжать — это был кремлевский приказ, — что он может продолжать полет. А врач, который и так не хотел покидать больного, получил приказ, что он может остаться.

[Ирина Воробьева:]
― То есть когда это всё происходило с Навальным, мы удивлялись и думали, что это, может быть, какая-то история… может быть, омские врачи видят чего-то, что не видим мы.

[Дмитрий Муратов:]
― Что-то где-то сбилось, куда-то легли спать немецкие летчики, еще что-то… Вполне вероятно, всё в мире не связано. Но когда я сейчас понимаю, что с Быковым действовал точно такой же алгоритм: гостиница, аэропорт, самолет, кома, больница скорой помощи и дальше — торможение в небесах в буквальном смысле…

Я не хочу делать выводов, Ира, ты знаешь, я не политолог. Где-то я услышал на дня хорошую фразу, что «правды нам недостаточно, нам нужны факты». Я тебе рассказываю только факты. Они таковы. Вот факты про Ринка, нынешнего нашего эксперта-пропагандиста. Вот факты про эвакуацию Быкова. Факты про Политковскую, как это происходило, я рассказывал: самолет, кома, разбили анализы, больница.

[Ирина Воробьева:]
― А у Политковской тоже разбили анализы?

[Дмитрий Муратов:]
― Разбили в аэропорту. И рвотные массы и кровь — всё потерялось. Первое, что было сделано в аэропорту. И вот Ринк, который неизвестное количество порций, этих ампул куда-то передал. И вот как-то у меня в голове невольно сползаются пазлы. Я гоню их прочь, я не хочу верить во всё это. Да?

[Ирина Воробьева:]
― А про Быкова тут возникает вопрос. Когда получилось привести Дмитрия в Москву, у него же не нашли ничего или не искали? То есть версия с отравлением, она когда появилась-то?

[Дмитрий Муратов:]
― Ни Быков сам, ни я ни в какое отравление не верили. Но состояние его было таково, что никакое иное объяснение не проходило. И мы забыли про это на весь этот год вплоть до того, что произошло в городе Томске, а затем продолжилось в городе Омске. И еще раз: и там и там врачи-то действовали правильно. Начальство медиков действовало как чиновники, подчиненные силовым структурам. А врачи действовали как врачи, как их учили, по своему опыту, интенсивно.

И, кстати, так же действовали врачи… я понимаю, что происходило с Политковской: ее не хотели допустить в Беслан для того, чтобы она привезла Масхадова для переговоры с террористами, этими садистами в 1-й школе. И тогда врачи тоже… Тогда не было такого оборудования, как сейчас, но тогда врачи — я уже рассказывал и повторю — сумели ее вытащить с того света, обложив двухлитровыми бутылями от кока-колы, наливая туда почти кипяток, обкладывая ее тело, чтобы у поднялось… у нее нижнее было — 20, верхнее — 40. И вот мы сидели у ее кровати с Сережей Соколовым инфекционном отделении Ростовской больницы. Лежала Политковская, обложенная этой кока-колой и пепси-колой с кипятком — и потихоньку розовела.

Ничего не раскрыто. Дело по Политковской не раскрыто. По Быкову даже и не возбуждалось. По Навальному, как известно, решили дело не возбуждать, поскольку для этого нет оснований, кроме того, что человек на тот свет чуть не попал. Должны быть какие-то основания. Ну, мало ли его убили. Но основания какие, что убили? Мало ли что случилось.