February 6th, 2021

berlin

Дмитрий Быков (радио-эфир) // «Эхо Москвы в Санкт-Петербурге», 5 февраля 2021 года

Дмитрий Быков в программе КНИЖНАЯ КУХНЯ

звук (.mp3)

тема: Дмитрий Быков о новом романе «Истребитель»

ведущая: Наталья Дельгядо


Совместный проект радио «Эхо Москвы в Петербурге» и издательства «Вита Нова» — программа «Книжная кухня».

[Наталья Дельгядо:]
— Здравствуйте. С вами Наташа Дельгядо и мы на «Книжной кухне». Я счастлива приветствовать сегодня у нас в Питере московского гостя, гостя частого на московском «Эхе Москвы» и очень редкого у нас в Питере. Это поэт, писатель, журналист Дмитрий Быков. Здравствуйте, Дмитрий Львович.

[Дмитрий Быков:]
— Здравствуй, Наташа. Мы на «ты». Не будем изображать официоз. Спасибо. Я очень счастлив, что именно 31-го января, в этот значимый для Питера день, приехал сюда и погулял на Сенной.

[Наталья Дельгядо:]
— Вот как раз об этом я сначала и хотела спросить. Хотя в общем речь пойдёт о новой книге Дмитрия Быкова. Эта новая книга называется «Истребитель» и действие в ней происходит в [19]30-е годы. В последнее время всё чаще звучат сравнения нашего времени с [19]37-м годом, с 30-ми годами. Вы только что написали роман об этом времени. Вы, как автор этого романа, согласны с такими сравнениями?

[Дмитрий Быков:]
— Внешние признаки налицо и как бы русский исторический цикл, безусловно, сейчас проходит через репрессивную фазу, это очевидно. Но разница очень велика. Прежде всего потому, что советский период вообще резко выделяется на фоне русской истории. И он всё-таки при всех моих резко негативных оценках [Иосифа] Сталина и сталинизма, он не сводился к репрессиям. Вот этим он отличается от сегодняшней эпохи. Потому что сегодняшняя эпоха, сегодняшнее руководство страны, оно имеет одну цель — законсервировать ситуацию, запугать массу и всё оставить как есть. 30-е годы… Вот я понимаю какая масса упрёков обрушится на эту книгу, потому что в ней репрессий почти нет, они не упоминаются. 30-е годы — это было время массовых рекордов — натужных, надрывных, мучительных, иногда смертельных. Но это время даже не стахановского рекорда. Это время установления максимальной дальности полётов, максимальной высоты полётов, полётов с максимальным грузом. И это не только так в России. Потому что я пытаюсь показать и французских и американских лётчиков, которые тоже составляли некий удивительный интернационал. Это было время людей, которые действительно задумали выполнить вековую мечту человечества — достичь всех пределов — максимальной высоты, максимальной дальности, полюса. И они достигали. Отсюда все эти полярные дрейфы там у меня… отдельная глава о дрейфе «Седова». Но как догадывается герой — журналист такой Бровман (списанный более или менее с Бронтмана) — он говорит, что «Советский Союз выполнил вековую мечту человечества с единственной целью — доказать, что в этих пространствах жить нельзя». Думаю, что и в социальном смысле это было так же. Выполнить вековую мечту — построить справедливый строй, в котором жить нельзя. Вот об этой трагедии рассказывает роман. Вы достигнете полюса, вы войдёте в стратосферу… Я вообще считаю, что единственная цель Советского Союза была достичь стратосферы. Он её достиг. После этого он был не нужен. Это была единственная страна, которая могла это осуществить, которая была так устроена, что в ней 90% занимаются рабским трудом — мучительным, отвратительным, а 10 живут в таких шарашках. И вот жизнь десяти меня в этом романе интересовала. Сейчас этих десяти процентов нет. Они собою… я не скажу оправдывали, окупали происходящее, но они собой придавали смысл ему. Сегодня я этого смысла не вижу.

[Наталья Дельгядо:]
— Но жизнь этих 10% в шарашках вряд ли была задокументирована. Какие документы, какие источники, откуда вы брали информацию?

[Дмитрий Быков:]
— Ты не представляешь как хорошо она была задокументирована, потому что эти люди писали постоянно… Вот что удивительно. Они занимались очень активно именно фиксацией своей жизни. Они выпускали стенгазеты, карикатуры друг на друга, они вели дневники, они писали все… без исключения они писали воспоминания, потому что их жизнь в этих шарашках — она — была с одной стороны мучительна, с другой невероятно насыщена и наполнена. Ведь что такое в сущности шарашка? Вот меня давно уже занимает проблема фаустианского сюжета. Был всегда в мире трикстерский сюжет. Его пересказывали. Бродячий учитель, который странствует, который умирает и воскресает, рядом с которым глупый друг. И он был главным героем человеческой истории. И вдруг — вот в 1571-м году (чётко мы знаем дату) — у нас появился Фауст, начался фаустианский сюжет. Видимо, Богу… (если рассматривать это всё-таки в метафизических терминах) надоело человечество, потому что он понял, что с ним уже ничего не сделаешь; и он стал относиться к нему как начальник лагеря. Вот у тебя в лагере есть некоторое количество людей. Один умеет делать шахматы из жёваного хлеба, другой замечательно бьёт татуировки, третий прекрасно рисует. Ты для них создаёшь некоторые условия работы. Ну как, собственно, Леонид Соловьёв, как он написал «Очарованного принца» [1950]? Он сел по доносу. Его узнал начальник пересылки… «А это автор «Возмутителя спокойствия» [1940]! Ну, пиши вторую часть». И Соловьёв, который не собирался продолжать Насреддина, стал по его просьбе писать эту вторую часть. Специально ему там выгородили какой-то закуток. И он писал его год. Отсюда трагические ноты в этой книжке, она очень страшная. Вот, строго говоря, творчество советской эпохи — это творчество в лагере, но в относительно комфортных условиях, в шарашке. Один герой там у меня (это, кстати, из реальных мемуаров) вспоминает. Его вернули с Колымы и он услышал как в столовке туполевской шарашки один из учёных брезгливо говорит «Опять какао холодное». И вот он был эти совершенно потрясён, да? Белый хлеб там. То, что мы знаем «В круге первом» [Александр Солженицын, 1955–1958, 1964, 1968], это, я боюсь, что у Солженицына всё-таки это вещь… ну как сказать, недостаточно что ли метафизическая. Это прекрасный роман, но это советский роман. А вот попытаться это осмыслить в фаустианских терминах я пытаюсь. У меня есть такая там героиня, которая списана более-менее с Мариэтты Шагинян (я не буду говорить как её зовут)… Шагинян, которая как раз в этот момент работала над Гёте [Johann Wolfgang von Goethe] — над его биографией, она там произносит довольно интересную фразу. Она летит там. Она была тоже такая журналистка, она любила всё попробовать сама. И вот она с [Владимиром] Коккинаки, которого там зовут Канделаки, летит на достаточную высоту. И потом он её спрашивает: «Вот а зачем вам?» Она говорит: «Я хочу сделать производственному роману метафизическую прививку». Это вполне она могла бы сказать, потому что у неё в дневниках есть такое рассуждение: «Как сделать производственный роман интересным?» И вот весь этот роман — это попытка сделать производственному роману метафизическую прививку. То есть, грубо говоря, напомнить Марфе, что она всё-таки родная сестра Марии.

Я помню, когда я у Умберто Эко брал интервью в Лондоне, я его спросил о природе производственного романа: имеет ли он отношение к лирическому. Он говорит: «Конечно, имеет. Роман лирический — это «Дитя Марии», а производственный — это «Дети Марфы»». Вот Марфе надо напомнить, что она сестра Марии и Лазаря. Вот это роман типичной Марфы. Там огромное количество технических деталей, в которые мне пришлось влезать. Там как к корпусу крепится крыло, какие у самолёта там элероны, и какие типы двигателей, какое расположение цилиндров в нём. Но всё это только для того, чтобы этот роман, роман в общем о 10% населения, как-то задышал. Потому что производственный роман сам по себе читать нельзя. А этот роман фаустианский.

Я предвижу, что его будут дико ругать, потому что я уже предвижу в каких выражениях его будут ругать. Его будут считать ну как бы яко не бывшим. Люди относительно ко мне доброжелательные будут говорить: «Давайте попробуем сделать вид, что этой постыдной неудачи не было». И это естественно, потому что, вот скажем, «Июнь» — его — перехваливали безумно. Не знаю зачем. Потому что вот «Июнь» как раз мне представляется самой простой моей книгой. А «Истребителя» будут ругать дружно. Не будет человека, которому бы эта книга понравилась. Но я отвечаю по крайней мере за одно: читать её интересно. И писать её было интересно.

[Наталья Дельгядо:]
— Дима, ты уже вспомнил про Солженицына. А есть какой-то писатель, который, на твой взгляд, адекватно написал о [19]30-х годах, максимально адекватно?

[Дмитрий Быков:]
— Там тоже есть забавный такой диалог. Та же Шагинян, слетав, говорит: «Я думаю, сейчас кто-нибудь обязательно напишет роман о дьяволе». И в этом смысле, конечно, самый адекватный роман — это «Мастер и Маргарита» [Михаил Булгаков, 1928–1940], потому что в «Мастере и Маргарите» массовых репрессий нет. Там есть ощущение постоянного дьявольского присутствия, грозной опасности. Ночью всех берут, днём все празднуют. Это есть такое ощущение. Но «Мастер и Маргарита» — ведь он трактует дьявола именно как покровителя Мастера. А вот почему дьявол покровительствует Мастеру, и почему Мастер принимает это покровительство..?

Вот тогда же появилось, кстати, два романа о мастерах: один называется «Мастер и Маргарита», а второй — «Малахитовая шкатулка» [Павел Бажов, 1936–1945]. И вот для меня именно ситуация Данилы-мастера, если угодно, она здесь ключевая. Контракт на работу находится в руках государства, государство является беспримесно дьявольским. Но мастер так любит свою работу, что он принимает этот контракт, он работает на них.

Там, собственно, все герои этого романа — там вот Волчак (эту анаграмму легко составить и понять, кто он), или Канделаки, или Петров (который на самом деле Серов) — они все примерно понимают, зачем их держат. Но им так нравится летать, что работать на эту дьявольскую конструкцию они соглашаются. И Туполев на это соглашается (он там Антонов). И Румер соглашается на это. Т.е.… А Румер картавый, поэтому, когда он представляется, то всё время говорит: «Я умер». И в этом есть некое значение, потому что они действительно жили в таком как бы посмертном пространстве. Но не согласиться на это они не могли, потому что, если ты очень любишь строить самолёты, ты будешь строить их для дьявола. Вот об этом рассказывает книжка.

[Наталья Дельгядо:]
— Кто-нибудь из героев романа уходит от этой конструкции дьявольской?

[Дмитрий Быков:]
— Ну это как раз самый главный вопрос, потому что… Ведь реальное лицо Кондратюк (который в романе Кондратьев, настоящая его фамилия была Шаргей), он, собственно, всю жизнь прожил под чужим именем, потому что он служил в Белой армии и всегда страшно боялся, что его разоблачат. И первое, что сделал Туполев, получив шарашку,— он его позвал. Его позвал Королёв (который там Царёв). Они все решили, что вот если есть сейчас человек, который должен у нас работать, то это Кондратюк. И там вот Кондратюк произносит самую главную в романе фразу. Ему Туполев, приглашая его на работу, говорит: «Ну, ты пойми, мы строим Вавилонскую башню. Это вот всё, что сейчас делается,— оно неважно. А важно, что мы строим эту башню, и эта башня уже упёрлась в стратосферу, и мы должны её достроить». И он тогда говорит: «Хорошая вещь башня, но не тебе бы, город Вавилон, её строить». И он отказывается работать с ними.

И последний эпизод романа — это гибель Кондратюка, который, кстати говоря, реально погиб. Ой, блин! Я начинаю пересказывать, это ужасно. Я начинаю спойлерить, но я расскажу, потому что это мой любимый кусок. Кондратюк (Кондратьев там) — он действительно отказался работать. Но он работал на ВЭС, и там на ВЭС он… ну там, где он строил свои знаменитые элеваторы без гвоздей или ветряки — ветровые электростанции, он создал такую школу, такую сеть. И когда один из его учеников (там его прототипом был Бронников) уходит от него и говорит: «Я не могу здесь больше жить, я попробую всё-таки сбежать из страны», он ему говорит: «Знаешь, тебе может пригодиться один навык. Есть один человек, который работает над проблемой невидимости. И мне кажется, что тебе это пригодится».

И он разворачивает перед ним огромную сеть людей, которые потаённо сидят в России. А она же очень щелястая, и в каких-то деревнях, в каких-то сибирских школах, в каких-то провинциальных городах работают тайно над главной проблемой. В шарашки не идут. Но Кондратюк гибнет. Он действительно погиб 25 февраля 1942 года под Орлом в совершенно безнадёжных сражениях на волховском направлении, потому что был приказ Ставки атаковать, и они атаковали, хотя никаких предпосылок для этого не было. Рокоссовский пошёл к Жукову и говорит: «Давайте месяц выждем, люди придут в себя». — «Выполняйте приказ!» И он погиб в этой бессмысленной, дикой атаке. Хотя её, конечно, нельзя называть бессмысленной — считается, что они связывали немцев на этом направлении. Но он погиб, в общем.

И в финале романа — в [19]61-м году — один из героев, уже будущих, случайно проезжает через те места, которые он упомянул. И вдруг он видит, что какой-то человек соткался перед ним прямо из воздуха. Вот только что был куст, лес — а вдруг он увидел, что это человек. И он вроде одет не в камуфляж, и вроде… Ну просто он был невидимым и вдруг обернулся и стал видимым. И он понимает, что кто-то работает над проблемой невидимости. И этот человек потом исчезает снова, и он сколько ни вглядывается, не может его разглядеть. То есть эта подспудная работа шла.

Россия — она — действительно страна подспудных таких, таинственных вещей, не официальных. Кондратюк являет собой — да — альтернативу. Но проблема в том, что он гибнет. И когда там хирург пытается его спасать, то он чувствует, что как будто всё в нём противится этому спасению. Он не может ему вернуть жизнь, хотя других, может быть, воскресил. Там отдельная тема с реанимацией — довольно сложная, потому что именно в [19]38-м году Советский Союз начал разрабатывать серьёзно тему реанимации, и там тоже довольно дьявольская история. Но там, видите, много… много всего там сплетено. Но вот эта история с Кондратюком — она — мне дорога, потому что это единственный человек той эпохи, о котором я думаю с любовью.

[Наталья Дельгядо:]
— Ну вот после этого рассказа у меня появилась версия, но я всё-таки спрошу. В романе много героев, но называется он «Истребитель», а не «Истребители». Почему?

[Дмитрий Быков:]
— Ну это как раз довольно просто: потому что Сатана по природе своей — истребитель, и соглашаясь работать на него, ты ничего другого делать не можешь. Просто в процессе этой работы ты иногда переживаешь удивительно радостные минуты. И Фауста, в общем, тоже до известной степени Фауста даже оправдали, он даже по Гёте… он даже входит в царство небесное. Но для меня-то, конечно, истребитель есть истребитель.

Там есть сцена, когда Серов приезжает впервые в Испанию и принимает свой первый бой. А он никогда не воевал, он вообще не представлял, что его могут убивать. И там у него возникает ощущение, что какой-то огромный, непропорционально огромный чёрный истребитель летит на него, и он сквозь него пролетает. Но потом это такая галлюцинация на большой высоте. Этот истребитель тогда летал над всем миром. Это мир, лежащий в объятиях дьявола. Вот про это роман. И эпиграфом в нём, естественно, песня вашего великого земляка Бориса Борисовича Гребенщикова «Истребитель», которая задаёт лейтмотив этой книжке и которая в начале приводится целиком.

Расскажи мне, дружок, отчего вокруг засада?
Отчего столько лет нашей жизни нет как нет?
От ромашек-цветов пахнет ладаном из ада,
И апостол Андрей носит Люгер-пистолет?


Вот одна из моих любимых песен из альбома «Снежный лев». Слава богу, Борис Борисович дал мне полное право ею распоряжаться применительно к роману.

[Наталья Дельгядо:]
— Ну если продолжать аналогию с «Фаустом», то какова женская линия романа?

[Дмитрий Быков:]
— Ты понимаешь, вот я сейчас всё расскажу, и никто не будет читать. Но там вот какая история. Когда я читал дневники Бронтмана, я обратил внимание на то, что он рассказывает о своём интервью с Вышинским. И там он Вышинского спрашивает: «Андрей Януарьевич, а как же быть с делом Афанасьева?» И Вышинский говорит: «Лично я уверен, что он виноват, но доказательств у нас нет». Я начал копать эту историю. Значит, Дунаев-Афанасьев (который в романе тоже имеет другую фамилию) — это патологоанатом, врач, который, как считалось, убил свою жену. Сам врач этот утверждает, что она уехала просто, что она сбежала с любовником в Крым.

Мне показалась интересной мысль. Его же отпустили. Действительно… Мало того, в этой мясорубке репрессий, в это время Афанасьева отпустили. Ну он немножко посидел, потом там коллеги написали, что он очень значимый врач. А Сталин же был мучительно озабочен проблемой бессмертия. Вот его выпустили, и он уже во время войны оперировал, был военврачом, кончил войну майором гвардии. Умер в [19]72-м году совершенно спокойно.

И вот я решил допустить: а что, если его жена действительно не убита? Что, если она действительно убежала? И у меня там по южному берегу Крыма в таких вставных главах странствует одна такая женщина, которую тоже, как его жену, зовут Марина. Довольно странная женщина, которая довольно странно себя ведёт. Я думаю, что эта женщина — такое вот олицетворение эпохи, женщина этой эпохи. Но я не хочу, чтобы читатель понимал, его ли она жена или нет, потому что труп-то нашли вообще-то, и труп завёрнут был в такую же скатерть, которую соседи видели у него. Но, во-первых, соседи хотят его комнату, это понятно. А во-вторых, там же убийца очень грамотно срезал с неё все родинки. Поэтому не понять, нет ни одной идентификации. В реальности, кстати говоря, всё-таки след от гвоздя, от детского пореза у неё нашли. Там её сестра сказала, что с большой долей вероятности это была она. Но её не нашли.

А он очень убедительно доказывал, что ему всё время показывали чужие трупы и под пытками заставляли их опознавать. Мы же знали, что пытки были. Поэтому судьба Афанасьева непонятна. Но вот судьба его жены… Мне кажется, это женщина той эпохи. Женщина, которая ездит по южному берегу Крыма и всем говорит: «Муж-то у меня есть, только он меня убил. Но я обязательно к нему вернусь». Мне кажется, что это очень хорошо держит роман. В финале выясняется, что он с ней сделал, но я вам этого, конечно, не расскажу.

[Наталья Дельгядо:]
— Если адекватное воплощение [19]30-х годов — это «Мастер и Маргарита», это фаустианская тема, то есть ли какое-то адекватное воплощение нашего времени в художественной литературе? Все часто говорят, естественно, в последнее время про Оруэлла, вспоминают Кафку. Но вот мне кажется, что это уже что-то другое.

[Дмитрий Быков:]
— Да нет, конечно. Никакого такого адекватного воплощения нет, потому что эта тема немыслима без интернета, ставшего единственной средой. Нужна какая-то метафора для интернета, для детей, которые в этом интернете сидят. Формально говоря, воплощением нашего времени идеальным являются «Гадкие лебеди» [1967] Стругацких. Есть мокрецы, которые уводят детей, есть дети очень жестокие, и есть писатель Банев, который пытается соблюдать нейтралитет, но не может. Я уже не могу себе позволить позицию Банева: «вот не забыть бы мне вернуться». Я однозначно стою на позиции Зурзмансора, потому что я всё понимаю про этот город. И я буду рад, когда его смоет. Но это долгая… долгая ещё история, и дети ещё не выросли, и мокрецы их ещё не научили.

Кроме того, [Вячеслав] Рыбаков своей версией этой повести для [Константина] Лопушанского [фильм «Гадкие лебеди», 2006] — он — изобразил ситуацию несколько страшнее, потому что у него-то побеждают не мокрецы, у него побеждает город. Это возможно. Тут непонятно. Там, помнишь, в финале, когда девочка рисует квадрат не в небе, а не стекле сумасшедшего дома? Это может быть. Но я предпочитаю верить Стругацким, хотя Рыбакова очень ценю.

[Наталья Дельгядо:]
— Спасибо. Когда выйдет роман «Истребитель»?

[Дмитрий Быков:]
— У меня есть ощущение, что роман «Истребитель» выйдет ровно к 12-му апреля, к 40-й годовщине… не к 40-й, а к 60-й годовщине полёта [Юрия] Гагарина, потому что заканчивается он 12-го апреля [19]61-го года. Но это я пока не знаю, будет ли так. Его пока не читал ни один редактор. Его пока читали 3 человека. Все эти 3 человека мною безмерно уважаемы. Один из них — Никита Елисеев, двух других я назвать не могу.

[Наталья Дельгядо:]
— Спасибо большое. С нами был Дмитрий Быков. Мы будем ждать новый роман «Истребитель». Над программой работали журналист Татьяна Троянская, звукорежиссёр Илья Нестеровский и я, автор Наташа Дельгядо. Всего доброго. Читайте.
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №13, 8 февраля 2021 года





Плакатное


Не надо клин вбивать меж ветераном
И нынешним протестом, господа:
Доносчик может шумным быть и рьяным,
Но не спасет Отчизну никогда.

Когда приходит чёрная невзгода,
Когда нагрянет небасманный суд,
Не прокуроры, а враги народа
Ценою жизни Родину спасут.

Её спасают те из миллионов,
Кого травил провластный трибунал:
Когда писал «Нашествие» Леонов,
Он раньше многих это понимал.

Не те из разрешённых хулиганов,
Чье хулиганство покрывал закон,—
Отечество спасает там Таланов,
Недавний зэк. И гибнет тоже он.

Ещё Берггольц в провидческой печали
Писала в том же проклятом году:
Страну спасают те, кто получали
Урок сопротивления в аду.

Она сама детей в тюрьме теряла
И близко знала, что такое ад,
И стала из такого матерьяла,
Что ни в какой геенне не горят.

А те, кто ни в какой воде не тонут,—
Спешат в ряды лояльнейших иуд:
Их и свои начальнички не тронут,
И новые того гляди наймут.

…Теперь помог бы голос ветеранов,
Что дружно ненавидели ЧК,
Но Окуджава, Слуцкий и Бакланов —
Теперь бойцы небесного полка.

Великий мой однофамилец Быков —
Мне не забыть тепло его руки —
Наслушался таких шакальих криков,
Что раньше многих понял суть Луки.

Великий собеседник мой Астафьев,
Что и в сороковые был нелжив,
Ушёл, в разоре Родину оставив,
Но до позора всё же не дожив.

Я это всё пишу предельно просто,
Хоть прежде был довольно языкат,—
Буквально в лоб, в манере «Окон РОСТА»,
Как дневники, как фронтовой плакат.

Покуда яд струят телеэкраны
И отвращенье очи застит мне,
Идёт война. И наши ветераны
Не будут в ней на вражьей стороне.

Они не верят меленьким тиранам
И защитят последний наш редут.
Кому и помнить, как не ветеранам,
Что оккупанты сами не уйдут.
berlin

Григорий Игнатов // «Журналистская правда», 6 февраля 2021 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


«Абсолютно разгромленная оппозиция» пришла в ужас от самой себя

Collapse )

А наиболее выразительно и даже в поэтической форме это выразил Александр Елин:

Мы [утратили] свой город, знакомый до слез.
Он раздавлен шипами ментовских колес.
Он — платок на роток, он — расфренд и развод,
Полигон для неместных лихих воевод.

Мы [утратили] свой город — похоже, что весь.
Нам расслабила булки столичная спесь.


Последняя строчка — великолепна! Вот таких «революций» бы — да побольше!

Цитировавший это стихотворение в своей программе на «Эхо Москвы» Дмитрий Быков совершенно минорно его прокомментировал, «утешая» историческими аналогиями: ничего, мол, нет нового под солнцем — «Была у нас уже абсолютно разгромленная оппозиция».

Вы вслушайтесь в эти слова — «абсолютно разгромленная»! Ребята умнеют просто на глазах. Вот просто резкость оптики наводится не по дням, а по часам! Десятилетия они — вот эти, с поддержкой в несколько тысяч человек — рассказывали всем, что они проиграть ну вот никак не способны, ибо народ, народ за них. А тут вдруг — бац, и всё: «абсолютно разгромленная оппозиция».

И куда только делись обычные байки про «Мы здесь власть» и «Путин испугался»?! Ну где же они? Почему их не слышно?..

А вместо этих былых мантр Быков вдруг начинает говорить вот такое: «Им (власти — прим.) сейчас действительно — вот это важно понять — им сейчас действительно всё можно. Человек определяется только тем, какие силы теоретически, гипотетически способные его остановить. Их сейчас неспособен остановить никто». И шо, Запад не поможет? Нет, не поможет. И народного бунта не будет? Нет, не будет. И — ?.. Да ничего не будет! Вообще ничего!

Но Быков, что ни говори, не дурак — писатель, интеллектуал. У него как-то побольше будет честности с собой. Но мы не зря сказали в начале текста про только один открывшийся глаз. А ведь есть и второй! И вот второ-о-ой… ах, этот второй! У него ещё блаженные галлюцинации! Нырнём же в них!

Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Петр Глушковский (интервью) // «PolskieRadio.pl», 5 февраля 2021 года

аудио (.mp3)

Культурное пространство: В Польше издана книга Дмитрия Быкова «Булат Окуджава»

О встрече студентов Варшавского университета с Дмитрием Быковым и феномене любви поляков к творчеству Булата Окуджавы.

Студенческий научный кружок диалога и сотрудничества с Восточной Европой Института русистики Варшавского университета и Центр польско-российского диалога и согласия организовали онлайн-встречу с Дмитрием Быковым, который известен не только своими поэтическими и прозаическими произведениями, но и просветительской и публицистической деятельностью, и критикой нынешней российской власти. Дмитрий Быков также замечательный биограф выдающихся личностей русской литературы. Недавно в Польше, в издательстве Prószyński Media, вышла в польском переводе книга Дмитрия Быкова «Булат Окуджава» (в польском варианте «Okudżawa. Życie, piosenki i legenda»). Приглашая на эту встречу в соцсетях, организаторы выразили надежду, что это хорошая возможность для дискуссии на тему биографии и творчества Булата Окуджавы. А для нас — повод поговорить о настоящем феномене любви поляков к этому русскому поэту и автору песен с Петром Глушковским из Варшавского университета — историком, литературоведом и одним из организаторов мероприятия.



— Вы могли бы сначала вкратце познакомить нас с деятельностью Студенческого научного кружка диалога и сотрудничества с Восточной Европой?

— Кружок действует уже пять лет и организует раз в год или два научные конференции, семинары. Надеемся, что вскоре будет издана публикация о нашей конференции 2019 году, посвященная взаимоотношениям литературы и власти, польскому и российскому опыту в этом аспекте. Но Кружок не ограничивается лишь организацией международных и молодежных конференций, он также приглашает несколько раз в год ведущих ученых— россиеведов, историков, литературоведов. Согласно нашему принципу, я лишь советую, кого пригласить, а встречи ведут сами студенты, готовят вопросы, становятся модераторами, а также записывают ход встречи с целью последующей публикации. В числе наших гостей были профессор Виктория Сьливовская, профессор Анджей де Лазари, а цикл открывал в 2015 году доктор наук, известный дипломат Петр Марциняк. В период пандемии мы должны были преобразовать нашу деятельность, и личные встречи в стенах Варшавского университета заменить на встречи в интернете. Хочу отметить, что если предыдущие встречи, как говорится, «вживую» предназначались, в основном, студентам Института русистики, то деятельность Кружка в онлайн дала нам возможность выплыть на более широкие воды. Студенты предложили объединить силы с Центром польско-российского диалога и согласия. Центр с радостью пошел навстречу, и мы начали сотрудничать. Это очень важно, потому что студенты учатся не только тому, как организовать встречу с тематической и содержательной точки зрения, но и технической. А Центр польско-российского диалога и согласия является лидером профессионализма в организации такого рода встреч. Хотя и не удалось избежать опредленных помех, как хотя бы атака троллей на встрече с Дмитрием Быковым.

— Что же больше интересовало молодых людей, участников этой встречи, если говорить об Окуджаве?

— Встречу с Дмитрием Быковым вел студент второго курса Кшиштоф Загубеняк и аспирантка Эрика Кузьмина, которые очень отлично подготовились к встрече, хорошо знали творчество Окуджавы, не знаю, интересовались ли они ранее или в связи с выходом книги. Думаю, осведомленность связана с родившейся ранее заинтересованностью и любовью к поэзии и песням Окуджавы. Вопросы были очень разные, касающиеся отношения Быкова к Окуджаве, замысла книги-биографии Окуджавы. Дмитрий Быков также рассказывал о своих личных встречах с Окуджавой. Много вопросов касалось связей Окуджавы с Польшей. В книге Быкова есть целая отдельная глава, посвященная польским встречам поэта. Быков пишет, что Окуджава влюбился в Польшу, куда он впервые приехал в 1964 году, и встретился с очень теплым приемом. Такого приема Окуджава, уже будучи известным поэтом и бардом, не дождался ни во Франции, известной своей симпатией к русской культуре, ни в других странах. С Польшей Окуджаве повезло как в плане замечательных исполнителей его песен, так и переводчиков, благодаря чему творчество Окуджавы горячо полюбилось поляками. Тема «Окуджава и Польша» мне кажется очень важной, потому что молодое поколение, студенты весьма слабо знают Окуджаву. Высоцкого знают лучше, благодаря Музею и фестивалям. Но я надеюсь, что книга Дмитрия Быкова, которая вышла тиражом для широкого круга читателей, ближе познакомит польскую молодежь с творчеством Окуджавы, а людям более взрослым напомнит, какой выдающейся является его поэзия.

— Вот, если говорить не о молодежи, а именно о среднем и старшем поколении поляков, то в чем, на Ваш взгляд как ученого, кроется секрет особой любви, такого трогательного отношения поляков к Окуджаве, его творчеству?

— Приведу не только свое мнение, но также зачерпну сведения из книги Дмитрия Быкова, который подчеркнул, что Окуджава писал не только о том, что касается его лично, выражал не только свои эмоции, но также эмоции миллионов других людей, не только из Советского Союза, но и поляков, и всех европейцев, всего мира. Но поляки исключительно сильно идентифицировались с содержанием поэзии Окуджавы. Мне кажется, феномен заключается в великолепных переводах, хотя бы Агнешки Осецкой, Войцеха Млынарского, и в прекрасном исполнении. Как в оригинальном, которое на людей, хорошо знающих русский язык, производит большое впечатление, так и в исполнении выдающихся польских артистов, которые действительно потрясающе интерпретировали песни Окуджавы. То, о чем говорится в его поэзии, по сегодняшний день, касается всех людей, только молодежь в силу небольшого жизненного опыта пока еще не успела это открыть. Его тексты остаются актуальными, его голос с легкой хрипотцой — по-прежнему проникновенен, его харизма, «сила спокойствия», совершенно иная, чем у Высоцкого, но не менее притягательная остается таковой для многих людей.

Автор передачи: Ирина Завиша