February 8th, 2021

berlin

Дмитрий Львович Быков (ведётся лекторием «Прямая речь») // «Facebook», 8 февраля 2021 года

Дмитрий Львович Быков («Facebook», 08.02.2021):
Дмитрий Быков («Instagram. dmi_bykov», 08.02.2021):

Я довольно часто пересматриваю любимые фильмы (не реже чем перечитываю книги) и иногда задаюсь вопросом. Что ближе к жизни: литература или кинематограф? И что честнее? Есть разные мнения, хотелось бы услышать и ваше, дорогие друзья. А уж вечером я поделюсь своими мыслями на этот счет.

настоящий «Facebook»-аккаунт Дмитрия Львовича Быкова: https://www.facebook.com/dmibykov

Дмитрий Львович Быков («Facebook», 08.02.2021):
Дмитрий Быков («Instagram. dmi_bykov», 08.02.2021):

Любопытные ответы вы оставили под предыдущей публикацией. Как и обещал, делюсь своими мыслями о том, что ближе к жизни: литература или кинематограф.

Проще всего ответить, что киноискусство более поверхностно, больше стремится угодить зрителю. Поэтому в кино все сглаживается и заменяется на хеппи-энд, в отличие от трагического конца в книгах. Но это не так. Дело в том, что в жизни всё обычно кончается хорошо. Кончается тем, что жизнь продолжается. Вот это и ужасно: она неистребима и не кончается вместе с любовью, она продолжается, когда вы уже пережили своё время. Жизнь непобедима, и это многих отпугивает. В этом смысле кино, пожалуй, самое честное из искусств.

Понятно, что для большинства сегодня знакомство с прозой начинается с киноверсии. В этом нет ничего дурного. Ведь читать книжку — это 6 часов, а иногда и 10, а фильм смотреть — 2 часа. В конце концов, экранизации в кинематографе были с того момента, как он появился, потому что великие литературные образцы, как правило, становятся хорошими сценариями. Но при этом проза неизбежно что-то утрачивает, а что-то приобретает.

Какие сюжетные натяжки выявляет экранизация, какие сюжетные ходы она убирает, что она вынуждена добавить, какие лабиринты распрямляет — об этом мы будем говорить на моих новых лекциях, посвященных великим экранизациям.

Начнем с культового произведения Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки» и одноименной экранизации Милоша Формана. Лекция состоится 20 февраля, в субботу, в 19:00.

Ссылка на билеты и онлайн-трансляцию: l.pryamaya.ru/6vw

До встречи!
berlin

Agata Szwedowicz // «Polska Agencja Prasowa», 8 lutego 2021

Bułat Okudżawa — romantyczny poeta w sowieckiej rzeczywistości

Na froncie był zaledwie kilka miesięcy, prawdziwie heroiczne były jego zmagania z sowiecką rzeczywistością — pisze o Bułacie Okudżawie autor biografii poety Dmitrij Bykow. Z żalem zauważa, że w 1993 roku podczas puczu jelcynowskiego Okudżawa, który mawiał «władza to administracja a nie świętość», pierwszy i jedyny raz stanął po stronie państwa.


Bułat Okudżawa, autor ponad 800 wierszy i piosenek, z których wiele, jak «Piosenka o żołnierskich butach», «Do widzenia, chłopcy…», «Ostatni trolejbus», «Piosenka o Arbacie» czy «Modlitwa» zyskało wielką popularność, nie był skłonny do osobistych zwierzeń. Autor bardzo szczegółowej, ponad 600-stonicowej biografii poety, Dmitrij Bykow, już na wstępie przestrzega, że nie wszystko, co Okudżawa mówił o sobie, to prawda, a zwłaszcza nie należy utożsamiać przeżyć bohatera lirycznego jego wierszy i piosenek z losem autora.

«Okudżawa miał wiele cech kaukaskich, góralskich, dumnych, nie pozwalał sobie na najmniejsze poufałości, konsekwentnie utrzymywał dystans» — pisze Bykow. «Jego skrytość miała tez inne przyczyny. Każdy poeta romantyczny — a Okudżawa pozostawał poetą romantycznym do końca, mimo że ironizował na ten temat — tworzy własny mit. Dlatego trudno jest wierzyć jego autobiograficznym wynurzeniom — w różnych latach przedstawiał różne wersje, skąpo dawkował szczerość, z łatwością improwizował w kwestii swojego życiorysu».

Okudżawę ukształtowało doświadczenie wojny, ona też była jednym z głównych tematów jego twórczości. Poeta w 1942 roku, jako 18-latek zgłosił się do armii na ochotnika, ale na froncie przebywał tylko półtora miesiąca. «Doświadczył całego chaosu wojskowego pierwszych lat wojny, ćwiczył musztrę, ale niemal w ogóle nie zaznał frontowej solidarności i wolności. (…) Wojna odwróciła się do niego najbardziej smętną i absurdalną stroną. Podczas swojego krótkiego pobytu na pierwszej linii zdążył dostać równie absurdalny postrzał w nogę z samolotu zwiadowczego, który leniwie ostrzeliwał pozycje moździerzy. Poleżał w szpitalu i jeszcze przez dwa lata snuł się na tyłach, przenoszony z jednej jednostki do drugiej» — pisze Bykow. «Najpopularniejsze radzieckie piosenki o wojnie (…) napisał człowiek, który na froncie widział nie tyle wojnę, ile bajzel i chaos tyłów, odwrotów, jednostek rezerwowych, kretyńską musztrę, wieczny głód, niekompetencję i pijaństwo. Stąd nienawiść i ostentacyjna niechęć do usprawiedliwiania wojny» — zauważa Bykow. «Deheroizację» Wielkiej Wojny Ojczyźnianej miano Okudżawie za złe zarówno przez cały czas trwania ZSRS jak i po jego upadku.

Inny mit Okudżawy to związki z moskiewskim Arbatem — ulicą, którą jego poezja uczyniła symbolem Moskwy. Okudżawa mieszkał tam z babką po aresztowaniu rodziców. «Cały jego mit Arbatu to właśnie te trzy lata, później już nigdy tam nie mieszkał» — przypomina Bykow. Jego zdaniem Arbat pojawił się w twórczości Okudżawy dopiero wtedy, gdy już jako wybijający się poeta zamieszkał w Moskwie i budował — w sposób nad wyraz udany — mitologię swojego związku z tym miastem. Tworząc mit Arbatu, ulicy-symbolu, Okudżawa nie przypuszczał, że przyczynia się do końca pewnej epoki. Kiedy w 1983 roku powstał plan przebudowy, stara moskiewska ulica miała stać się pieszym traktem, poeta wielokrotnie protestował, prosił i nalegał, żeby nie zamieniać Arbatu w «promenadę dla obojętnych cudzoziemców». Nic to nie dało — stara nawierzchnia zniknęła, słynny trolejbus 39 przestał kursować, zamknięto stare kawiarnie. «Płytkami pokryjem Arbat jak WC, przeszłości za nic mając blask» — tak zaczyna się piosenka z 1994 roku, w której Okudżawa podsumował zmiany.

Obszerne fragmenty książki Bykow poświęca rodzicom Okudżawy, którzy zajmowali się nim niewiele, ale i tak ukształtowali jego los. Oboje należeli do ideowych komunistów, którzy w latach 20. wprowadzali w Gruzji nowy ustrój — w pięknej Aszchen podkochiwał się sam Beria. Zaangażowani ideologicznie, przekonani o słuszności nowych porządków, oboje pięli się po drabinie partyjnych awansów przenosząc się z rodziną tam, gdzie partia ich potrzebowała, mieszkali m.in. w Tbilisi, Niżnym Tagile. Na zajmowanie się Bułatem i jego bratem, Wiktorem, nie zostawało im zbyt wiele czasu. Ważną postacią w życiu chłopców była niania, którą matka chłopców zwolniła dowiedziawszy się, że prowadza ich do cerkwi. Oboje rodzice padli ofiarą partyjnych czystek. Szałwa, aresztowany zimą 1937 roku, został rozstrzelany kilka miesięcy później, Aszchen — aresztowana dwa lata później — została zesłana na pięć lat łagru w Karagandzie. Bykow opisuje jak Bułat, przystojny i popularny w szkole uczeń, po aresztowaniu ojca z dnia na dzień stracił przyjaciół i stał się elementem podejrzanym jako dziecko «wroga ludu».

W lutym 1947 roku Aszchen wróciła z łagru. Bułat opisał to spotkanie po latach wstrząśnięty tym, co łagier zrobił z młodej i pięknej kobiety, jaka była jego matka. Dwa lata później matka znów została aresztowana i skazana na zesłanie do wsi w Kraju Krasnojarskim.

Collapse )


https://dzieje.pl/ksiazki/okudzawa-zycie-piosenka-legenda
https://naszapolska.pl/2021/02/08/bulat-okudzawa-romantyczny-poeta-w-sowieckiej-rzeczywistosci/
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Facebook», 26 января 2021 года

Владимир Ларионов («Facebook», 26.01.2021):

«Редакцией Елены Шубиной» в серии «Быков. Всё» переиздан роман Дмитрия Быкова «Эвакуатор». Я когда-то писал об этой книге, по-прежнему на удивление актуальной…

Сначала я прочёл тот вариант романа Дмитрия Быкова «Эвакуатор», что вышел в журнале Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век». Чтение захватило меня... Роман оказался глубоким и наивным, смешным и трагическим, непредсказуемым и угадываемым в своих наворотах. Социологам-политологам, анализирующим российскую действительность далеко до Быкова, который легко, мимоходом, одним точным предложением, умным абзацем, хулиганским приколом расставляет нужные акценты и приоритеты. Например:

«Как левые и правые в российской политике всегда умудрялись промахиваться мимо огромного главного, с издевательской точностью попадая в десятистепенное, — так и люди вокруг интересовались всем, кроме людей…».

Или:

«…каждый живёт, будто делает нелюбимую работу — и главное, стопроцентно бессмысленную…».

Или вот такое:

««Что это мы делаем? Почему это мы не какаем?!» Тем самым Катька, тогда четырёхлетняя, сразу становилась ответственной за то, что воспитательница тоже не какает...».

Тарабарский язык эвакуатора Игоря с Альфы Козерога, его межзвёздный корабль, похожий на садовую лейку, печальная атмосфера романа, посткатастрофические пейзажи заставили меня вспомнить фильм «Кин-дза-дза» Георгия Данелии. Но если уж и проводить подобные аналогии, то «Кин-дза-дза» Дмитрия Быкова — намного болеее страшная, безысходная, крепко привязанная к сегодняшним событиям, аппроксимированным в ближайшее возможное будущее (ох, не надо нам такого, которое придумал Быков!). А ещё – это роман о большой любви: высокой и одновременно приземлённой, земной, о любви настоящей. Кто хоть раз любил по-настоящему и, что очень важно, любил взаимно, тот не найдёт в описании отношений Катьки и Игоря фальши, безоговорочно поверит в их чувства, провалится в роман и будет мучиться и биться о холодные стены мира вместе с его героями. И обязательно подумает про себя, что влюблённым необходим высокий покровитель: Царь, Бог, Люцифер, Воланд...

Потому что любовь — это выход из всех договоров, из всех раскладов,
Выпаденье из всяких рамок, отказ от любых конвенций,
Это взрывы, воронки, шлагбаумы, холодные ночи,
Танцы на битом стекле, пиры нищеты и роскошь ночлежек,
Нескончаемая тоска полустанков и перегонов,
Неописуемый ужас мира, понимаемый по контрасту...


Быков в романе довольно часто апеллирует к фильмам, стихам, прозе других авторов. Иногда весело кого-то обличает. В частности, досталось Михаилу Веллеру: «Катька представила Веллера в ракете: он с первой секунды начал бы учить Игоря правильно ею управлять. К чертям Веллера, ему и тут ничего не сделается. Придут оккупанты – научит оккупировать». А вот смешная фраза про Стругацких, которая вызовет довольную улыбку у поклонников творчества АБС: «...по сравнению с личной жизнью подруги Лиды, чей муж вообще таскал её в байдарочные походы и постоянно цитировал братьев Стругацких, наш был ещё приличный, даже с проблесками понимания». Благодаря подобным авторским обращениям, упоминаниям кого-то просто к слову, к месту, а также многочисленным аллюзиям и реминисценциям, разбросанным по тексту, читатель видит литературные маячки, помогающие ему чувствовать себя в романе «своим» и находиться как бы внутри своеобразного объёмного гипертекста.

Дочитывая журнальный вариант «Эвакуатора», я сильно получил по мозгам, наткнувшись на фразу, напечатанную мелким шрифтом в конце десятой главы: «О том, что случилось дальше, читатель сможет узнать из последней главы романа. Полный текст выходит в издательстве таком-то, тогда-то». Прочитанная несколько позже, уже в книжном издании, эта последняя глава несколько перевернула-изменила мои восторженные впечатления от романа. Мне кажется, без неё вполне можно было обойтись, но автору, конечно, виднее. А, может, во всём виноват месяц, прошедший с момента первого чтения «Эвакуатора»: ушло, потускнело пьянящее чувство погружения-сопереживания... Тем не менее, я хочу написать здесь и сейчас: «Прочитайте эту книгу!». «Дядя Коль явно хотел сказать ещё что-то, но не знал, как; когда такие люди хотят привести последний и безоговорочный аргумент в свою пользу, они приписывают к заявлению «Прошу в моей просьбе не отказать»».

Книгу «Эвакуатор» завершает стихотворный цикл Дмитрия Быкова «Стихи вокруг романа», который звучит как очень уместное и важное к ней дополнение…

Неясно, каков у них вождь и отец
Не ясно, чего они будут хотеть,
Не ясно, насколько все это опасно
И сколько осталось до судного дня,
И как это будет, мне тоже не ясно.
Чем кончится — ясно, и хватит с меня.


© Владимир ЛАРИОНОВ

«Эвакуатор» в Лабиринте:
https://www.labirint.ru/books/786640/?p=5767








из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Самое сердечное и горячее Спасибо
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №5, 10–16 февраля 2021 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Русский бренд

У Блока есть неоконченная поэма «Русский бред». Актуальнее было бы название «Русский бренд», потому что это сейчас главная проблема — самоидентификация.


Что у нас получается лучше всего, какие наши слова и понятия становятся международными? Сейчас это видно с особенной наглядностью. Первые ассоциации с Россией — «Спутник V», репрессии, «Северный поток» и Навальный. Переломить тренд и поменять бренд я не считаю возможным, да и не надо. Надо эксплуатировать то, что есть. У России — в силу климата, географии или Божьей воли — лучше всего получаются три вещи: наука, репрессии, герои. Ну, еще экспорт ресурсов, но в этом мы не уникальны.

С самого начала было понятно, что вакцина «Спутник V» прекрасна, я ею привился с чувством законной гордости, у меня много знакомых среди биологов, и я знаю, что отечественные медики сплошь самоотверженные бойцы, а ученые — профессионалы высочайшей пробы. Несмотря на годы недофинансирования и массовый отъезд перспективных, что породило очередной бренд «русский эмигрант», наши справились с проблемой вакцинирования стремительно и качественно. У нас это получается, мы это умеем, это у нас как космос, в котором мы тоже первые и лучшие (и если лучшими можем и не быть, то первые уже навсегда).

С репрессиями у нас тут тоже очень хорошо, в репрессию превращается буквально всё, а гарантированно защищены от них только незаменимые профессионалы, которые вот прямо сейчас спасают жизнь или престиж своих охранников,— то есть врачи или ракетчики, они же оборонщики. Остальные учёные, в том числе занятые прокормом населения, уязвимы — тому пример Н.Вавилов.

На этом фоне особенно хорошо получаются герои, то есть люди, способные отважно сопротивляться и жертвовать собой в безнадёжных ситуациях; это могут быть лётчики, космонавты, теперь вот и политические борцы. Идеальной фигурой в этом смысле был Сахаров, поскольку в нём сошлись все лучи — репрессии, оборонка и героизм. Прекрасным кандидатом на роль национального героя становится сегодня врач (и если окажется, что спасавший Навального Максимишин действительно погиб не без посторонней помощи или по крайней мере его довели, в Омске обязательно будет улица его имени).

Шансы, что Россия изменится, невелики именно потому, что во всём мире не слишком много охотников производить именно эти уникальные бренды. А может, они нигде больше и не получатся, потому что условий нет: для алмазов нужны высокие температуры и давления. Великая наука, великие посадки и герои: великая шарашка на одну шестую суши, которая может прорваться в космос, но не в нормальную жизнь. Потому что нормальной жизни в остальном мире и так завались.