February 9th, 2021

berlin

Александр Попов // «YouTube», 8 февраля 2021 года




Выпуск видеоблога №253 посвящен обзору романа Дмитрия Быкова «Оправдание».


Полный вариант обзора читайте на моей странице в Яндекс Дзене:


Книжный Червь // «Yandex.Zen», 7 февраля 2021 года

Разоблачение террородицеи: о романе Дмитрия Быкова «Оправдание»

Когда я читал в феврале прошлого года «Обитель» Захара Прилепина, то хоть и был восхищен писательским мастерством автора и художественной мощью создаваемых им образов, но глубоко не согласный с самой философией этой книги втайне мечтал, чтобы кто-нибудь написал убедительный идейный противовес этому роману. Как оказалось, он был создан еще за 13 лет до выхода «Обители» в печать, и Прилепин не мог о нем не знать, и он подтвердил это на встрече с читателями в Воронеже осенью 2019 года, на которой я был. Эта книга — первый роман Дмитрия Быкова «Оправдание», пока наиболее сильный из всего мною у него прочитанного, начисто лишенный фривольного быковского юмора, цельный, как по концепции, так и по художественному исполнению.

Задача Быкова — препарировать глубинные причины ностальгии людей по советскому проекту, любовь к нему и очарование им даже после всего, что они о нем узнали. Автор пишет столь морально амбивалентную книгу, что даже тот же Прилепин до сих пор считает, что Быков — на стороне своего героя Рогова и полностью разделяет его опасные иллюзии. Однако, если Прилепин в «Обители» играет краплеными картами, сближая коммунизм и христианство на материале страдания, говоря о том, что страдание страны в репрессиях духовно очистило ее, Быков изо всех сил борется именно с этим моральным оправданием страдания, боли, муки, которое действительно имеет свои корни в христианстве, но многими неправильно понимается (в том числе и самим Быковым).

Во многих своих интервью, книгах и статьях Дмитрий Быков постоянно подчеркивает свое неприятие понимания страдания не только в христианстве, но и в русской культуре: для него это не просто мазохизм, а как показывает «Оправдание», целая, как не странно, ницшеанская философия о том, что именно сверхлюди, избранные могут пройти фильтр страдания, те самые тиски, «тесный путь», о котором говорит Евангелие, в нем они очищаются, закаляются, навсегда отделяются от мусора остального человечества. Принцип подобного отбора, по мысли Быкова, и руководил Сталиным, который хотел пропустить через мясорубку репрессий всю страну, чтобы найти среди ее граждан тех, с кем можно строить коммунизм и побеждать в войнах.

«Оправдание» построено так, что очень долго, почти до самого финала, невозможно отделить мыслительные построения героев романа от позиции автора: Быков будто очаровывает, околдовывает читателя страшной, сверхчеловеческой философией и лишь в финале разоблачает ее. Однако, христианство — это философия Голгофы, а не фильтра тотального страдания, это история замученного людьми Богочеловека, Который мог и не страдать, будь люди добрее и не воздающими злом за добро. Христианство отличается от ницшеанства тем, что рассматривает боль, испытания, муки не как этапы духовного роста от низших форм жизни к высшим, а как результат мучительного несовпадения доброго и злого, Христа и его учеников с враждебным и ненавидящим их миром.

Христианин мог бы не страдать, если бы мир был другим, испытания мучеников и самого Христа — это приговор миру, приговор, в котором нет никакого самоупоения и мазохизма, потому так чудовищны прилепинские оправдания террора — по сути те же грезы Рогова, героя романа Быкова. Да, коммунизм в своей основе — религия сверхлюдей, марксизм и классовая теория — всего лишь ширма, коммунизм хочет воспитать титанов, невосприимчивых к боли и муке, но для этого, что логично, их и всю страну надо закалить в горниле террора. Сам Христос говорит, что пришел принести не мир, но разделение — то самое разделение на добро и зло, на палачей и жертв, на христовых и антихристовых, что никак не могут понять ни Прилепин, ни Быков. Первый из подлости, второй из гуманизма.

Удивительно, но оба они сходятся в том, что коммунизм был закономерным детищем христианства, только первый от этого — в восторге, а второй — в ужасе. В коммунизме, в этой ницшеанской идее сверхотбора присутствует такая тонкая подмена изначальных христианских смыслов, что ни Быков, ни Прилепин ее не замечают, выстраивая все вокруг философии страдания как константы существования человека в мире, характерной и для коммунизма, и для христианства. По Быкову, как показывает его разоблачающий финал, оправдания страдания быть не может, оно бессмысленно само по себе, и в терроре нет никакой логики, а поиск ее рано или поздно завершается у ищущего реальной шизофренией (что мы можем видеть на примере Проханова).

Однако, христианин всегда понимает, что страдания могло бы и не быть, если бы мир был другим, если бы люди были другими: в раю, где нет ничего мирского, страдания нет, потому это не позитивная категория, а форма существования добра в мире тотального зла. Чем духовнее становится человек, тем более он страдает в мире, живущем по плотским законам, никогда Евангелие не говорило, что это норма. Мы, христиане, как ученики Христа, вынуждены страдать, ибо мир не принимает нас, как своих, как не принял и Его. Страдание идет нам на пользу лишь в том смысле, что усугубляет наш разрыв с миром, и этот разрыв проходит в сердце, ибо каждый из нас не только жертва мира, но и палач самому себе, ибо мы постоянно грешим, то есть возвращаемся в мир, от которого Он нас отделил.

Как бы не старался Прилепин представить лагерь на Соловках все той же Обителью, где выковывается человек, а коммунистическое строительство светлого будущего как христианское созидание рая, он совершает ту же ошибку, что и герой «Оправдания» Рогов, потому все больше увязает в ледяной трясине ницшеанства, все сильнее удаляясь от христианства. Также и быковская альтернатива (по крайней мере до Болотной) такому жесткому революционному мировоззрению в виде семейного уюта, тепла, простых радостей жизни душевна, а не духовна, и также не имеет к христианству отношения. Христианин призван стать всецело духовным существом, преодолеть даже душевное, связывающее его с миром, иначе он никогда не станет частью Царства Небесного, где нет ничего человеческого.

Однако, для этой цели не надо мучить других и самого себя, надо просто жить не по-мирски, стать альтруистом во всей тотальности этого понятия, как был им Христос, проблема в том, что в нас семена альтруизма перемешаны с плевелами эгоизма, а добро со злом пребывают в состоянии густой каши. Настоящее страдание наступает тогда, когда от тебя отворачиваются все, когда весь мир ополчается на тебя, как на врага, ибо видит в тебе Иного, Другого, ученика Христа. В этом смысле репрессии действительно были фильтром, но они отделяли не сверхлюдей от людского мусора: в маховик попадали лучшие и страдали оттого, что они — лучшие, это была не проверка на сверхчеловеческие качества, а попытка дьявольского в человеке уничтожить Божественное в человеке, загасить искру, стереть образ Божий (ровно тем же была и Вторая Мировая).

Конечно, же попытка оправдать это насилие, эту агрессию мирового зла на все лучшее в человеке можно объяснить лишь чудовищной духовной слепотой, перевернутостью базовых категориях мироздания в отдельно взятой голове. Не будем забывать, что зло также имеет духовную природу, пусть извращенную, но духовную, однако, противопоставить ей можно тоже только Дух, но не человеческий, а Божий, единственно устойчивый и неизменный, а не изменчивую человеческую душу с ее простыми земными радостями. И Дмитрий Быков очень хорошо понимает, как его альтернатива духовному злу, ницшеанскому антигуманизму слаба, но он, к сожалению, не знает, как иначе понять апорию страдания, кроме как ее отвергнуть. Террор не был бессмыслен, это была агрессия дьявола против всего лучшего в человеке, он стремился, если возможно, каждую жертву сделать палачом.

Однако, его надежды не реализовались (по крайней мере полностью), и пусть оправдывающая террор «Обитель» стала бестселлером, а о развенчивающем террородицею первом романе Быкова сейчас почти забыли, все же как бы не было изобретательно зло в самооправдании и очернении части своих жертв, которых оно ненавидит тем больше, что они так и не стали палачами, несмотря на все это палачи-революционеры в пыльных шлемах и коммунисты-людоеды в кожаных куртках ни тогда, ни сейчас, ни в будущем не смогли и не смогут стереть образ Божий в человеке, ибо за ними стоят всего лишь падшие духи, а за плечами их жертв — Творец и Вседержитель этого мира Сам много потерпевший Христос. И мне думается, что, как Дмитрий Быков, так и Захар Прилепин в глубине души это понимают.
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №14, 10 февраля 2021 года

рубрика «Подстрочник»

Смерть поэта

Нельзя им верить, когда власти вербуют,— один из главных уроков судьбы Пушкина


Пушкин умер 10 февраля 1837 года по новому стилю. Я предложил бы назначить эту дату Всероссийским днём последствий лояльности. Разумеется, ничего дурного о Пушкине здесь сказано не будет. Тяжкий грех для русского поэта — плохо или хоть слегка неодобрительно говорить о нашем верховном покровителе. Но пистолет, из которого убили Пушкина, был заряжен 8(20) сентября 1826 года, в день аудиенции сразу после коронации — когда Николай вызвал его из псковской ссылки, чтобы простить, и самоназначился его цензором.

Пушкин привык опираться на общественное мнение, а общественное мнение во второй половине 30-х было против него.

Впервые он разминулся со своей аудиторией именно тогда, когда принял условия, назначенные Николаем. Следует, однако, различать модус общего настроения в 20-е и 30-е. Наиболее адекватным его выразителем был князь Вяземский, которого Пушкин не без оснований считал другом, а тот, кажется, в глубине души искренне полагал себя поэтом как минимум не слабей.

До декабристского выступления Вяземский активно фрондировал — впрочем, без последствий для себя. Именно с ним беседует Мицкевич в известном фрагменте третьей части «Дзядов» — «Памятнике Петру Великому» (Пушкин во время петербургского наводнения, как известно, отдыхал и лечился в псковском имении по гуманному распоряжению своего личного врача Александра Павловича, когда оказалось, что ему вреден не только север, но и юг; не исключаю, что в новейшем учебнике истории так и будет написано). Возможно, Мицкевичу казалось симметричней, чтобы с ним беседовал «прославленный певец Севера» Пушкин,— но беседовал с ним менее известный певец.

Вяземский после 1825 года сменил открытую фронду на карманную, но был в числе тех самых «друзей», к которым обращено стихотворение «Друзьям» с разъяснением позиции, изложенной в «Стансах». Вяземский осудил пушкинскую лояльность и в 1826, и в 1831 году, когда появилось стихотворение «Клеветникам России». Ахматова — считавшая, что всегда надо быть на стороне поэта,— об этом говорила: Пушкин высказался на всю Россию, а Вяземский прошипел в дневнике. Пушкин, вероятно, тоже предпочел бы позицию карманной фронды, по крайней мере, не отказался бы от неё, но у него другая ниша: он первый поэт России, в эпохи заморозков «оставлена вакансия поэта» (от которой 100 лет спустя в ужасе открещивался Пастернак), и возможности «прошипеть в дневнике» поэт лишён. Его дело — быть «эхом русского народа», а в эпохи оледенений русский народ думает именно так:

«…Для вас безмолвны Кремль и Прага;
Бессмысленно прельщает вас
Борьбы отчаянной отвага —
И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?..

Вы грозны на словах — попробуйте на деле!
Иль старый богатырь, покойный на постеле,
Не в силах завинтить свой измаильский штык?
Иль русского царя уже бессильно слово?
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?»

Это хорошие стихи — по замечанию Белинского, есть люди, Пушкин в том числе, которые ничего не умеют делать плохо; иное дело, что вдохновлены они ресентиментом, и в этом нет ничего чрезвычайного.

Поэт не обязан вдохновляться исключительно чувствами добрыми — иногда его вдохновляет и ревность, и ненависть, и страх; будем откровенны: для обиды у Пушкина были все основания, как и у Бродского в 1994 году, когда он писал стихи «На независимость Украины» — гораздо более брюзгливые и слабые, нежели «Клеветникам», но у него и темперамент был другой — «Для человека частного и всю жизнь эту частность предпочитающего…», как начинается его Нобелевская лекция.

Эти два стихотворения — «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» — в пушкинистике объясняют по-разному: одни припоминают, что писаны они летом 1831 года, которое Пушкин провёл в Царском Селе, тут подступили лицейские воспоминания, взыграло ретивое, вспомнилось, как провожали войска в 1812 году, «со старшими мы братьями прощались и в сень наук с досадой возвращались, завидуя тому, кто умирать шёл мимо нас». Другие полагают, что у Пушкина были все основания ревновать к славе и репутации вольнолюбивого Мицкевича, чьё стихотворение «К друзьям-москалям» больно ранило его два года спустя и спровоцировало незавершённый ответ; к счастью, дописывать этот довольно-таки лицемерный ответ Пушкин не стал:

«…Но теперь
Наш мирный гость нам стал врагом — и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!.. боже! освяти
В нём сердце правдою твоей и миром».

Скажите, пожалуйста, какое миролюбие. Правда, и у Мицкевича, будем откровенны, имелось некоторое основание обратиться к русским друзьям с несколькими словами упрёка, и «чернь буйная» тут ни при чём; к счастью, Пушкин, чьё моральное и поэтическое чутье было безупречно, предпочёл ответить Мицкевичу «Медным всадником», где объяснил политическую систему России — конфликт гранита и болота — с предельной наглядностью. Там он объяснил и заложническую роль поэта, который становится первой жертвой бунтующей стихии: при царе ещё кое-как можно выживать, но при русском бунте, бессмысленном и беспощадном, тебя никакой царь не защитит. Русский поэт — и более того, интеллигент — всегда существует между этими двумя одинаково враждебными ему и одинаково поэтическими стихиями. С одной стороны его преследует ожившая статуя (каковой инвариант в творчестве Пушкина подробно рассмотрел Якобсон), с другой:

«Осада! приступ! злые волны,
Как воры, лезут в окна. Челны
С разбега стекла бьют кормой.
Лотки под мокрой пеленой,
Обломки хижин, брёвны, кровли,
Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,
Грозой снесённые мосты…»

Естественно, со временем эта стихия должна оледенеть, что и происходило во второй половине 30-х (а в 40-х, после Лермонтова, русская общественная жизнь вовсе вымерла и вымерзла, «и декабрьским террором пахнуло на людей, переживших террор», как писал Некрасов, прямой преемник и заочный ученик Лермонтова). И тут Пушкин не мог не столкнуться с тем, что ликвидируется и его собственная ниша, что поэт больше не нужен, что «знанье друг о друге предельно крайних двух начал» уже неактуально. Времена, когда «наш двойня гремел соловьём», закончились: начинается соло.

Государственная власть не нуждается уже в трансляторах своей воли и в ответной передаче сигналов общества: общества более нет.

Общество Пушкина предало с тем наслаждением, с каким всегда низвергает кумира: эстетически оно ему предпочло Бенедиктова, а морально — Дантеса. Дантес в этой драме был в такой безупречной позиции — галантный, красивый любовник против стареющего, нелюбимого, бешено ревнивого мужа! Сердце разрывается, как подумаешь о положении Пушкина в 36-м, о злорадном шипении со всех сторон. Но на кого ему было опираться? Люди чести вымерли, переродились, многие смирились с неизбежным. Пушкин в бешенстве говорит молодому Владимиру Соллогубу — чуть ли не единственному своему тогдашнему собеседнику: «Я уйду в оппозицию!» — и 23-летний Соллогуб понимает то, чего не видит, не понимает Пушкин: оппозиции нет, уходить некуда. Нет не только людей, мыслящих свободно, но и ниши для таких людей, что и подтвердит своей судьбой Лермонтов четыре года спустя.

Самому Пушкину не было места, прав Блок — «его убило отсутствие воздуха, и культура его с ним умерла»; он не мог и предполагать этого в сентябре 1826 года, но решилось всё тогда. Кстати, Блок бессознательно цитирует Пушкина об Овидии: «Поэт сдержал своё слово, и тайна его с ним умерла»; Овидий был первым, кто перестал вписываться во времена позднего Августа. Повод неважен.

Заметим кстати, что в коллаборации с властью Пушкина чаще всего упрекали люди, которые, в отличие от него, ни в каких ссылках не бывали, в оппозиции отмечены не были и отнюдь не являли собою нравственного эталона. Это не о Вяземском — героический участник Бородинского сражения Вяземский после кампании травли, развёрнутой против него в 1827–28, вынужден был публично оправдываться, а потом и каяться и, в общем, претерпел достаточно. Двусмысленность позиции Пушкина была в том, что, дав предельно честный ответ о неизбежности своего присутствия на Сенатской, будь он в Петербурге, он к самому восстанию относился крайне сложно и успех его исключал. Для него в 1826 году, через три месяца после казни декабристов, подать руку тирану — особенно если учесть, что в кармане у него в это время лежит «Пророк» с черновой строфой «Восстань, восстань, пророк России»,— было крайне сложным выбором. Но вообразите, что у вас в столе лежит «Годунов», лучшая русская драма, где об исторических судьбах России сказаны едва ли не главные слова; что у вас закончены две трети «Онегина», что вы четыре года лишены среды, что новый царь России, умелый вербовщик, прикидывается реформатором и вашим единомышленником, что из псковского сельца Михайловское вы извлечены непосредственно после коронации и возвращены в Москву,— чья голова не закружится? «Не должно избегать сделать доброе дело» — и вы соглашаетесь даже изложить ваши мысли о народном образовании, за которые вам «вымыли голову»; кто из больших поэтов воздержится от «труда со всеми сообща и заодно с правопорядком»? В христологической биографии Пушкина это гефсиманский момент. И, согласившись на предложения Николая и фактически вписавшись в его союзники, Пушкин ни разу не отступил от этого согласия, ибо таков был его рыцарский, аристократический кодекс; узнав о перлюстрации своих писем в 1834 году, он в особенности негодовал именно потому, что со стороны правительства это было отступление от правил, которые он соблюдал свято.

Для него вообще было сюрпризом, что власть в этой сделке не считает себя обязанной соблюдать собственные гарантии. Один из главных уроков его судьбы именно в том, что нельзя им верить, когда они вербуют,— никогда, ни при каких обстоятельствах!— но, с другой стороны, 8 сентября 1826 года Пушкин купил себе десять лет жизни и работы, и какой работы! Так что упрекнуть его, как всегда, не в чем.

…Ну вот. А десять лет спустя, когда они перестали быть совместимы, они убили его, ударив в самое уязвимое и самое больное место — его семейную драму; и выбрали для убийства, как всегда, самых грязных и омерзительных людей тогдашней России, которым ничего за это не было.
berlin

The International Union of Writers...

Finalists of the London International Literary Prize in the «Megastar» category — admitted masters.

The International Writers Union presents the list of finalists for the International London Literary Prize in the «Megastar» category. Each of them is widely known, popular among readers, and some can be called classics without exaggeration.

The finalists of the International London Literary Prize in the «Megastar» category are recognized masters.

Major Prose Nomination — Charles Dickens Prize

English-speaking authors:

1. Isaac Adamson — USA
2. Kazuro Ishiguro — Great Britain
3. David Baldacci — USA
4. Dan Brown — USA
5. Eleanor Catton — Australia
6. Clasrk Suzanne — Great Britain
7. Allen Kurzweil — USA
8. Joanne Rowling — Great Britain
9. Diane Setterffiled — Great Britain
10. Замбия Wilbur Addison Smith — Zambia

Russian-speaking authors:

1. Dmitry Bykov — Russia
2. Evgeny Vodolazkin — Russia
3. Dmitry Gluknovsky — Russia
4. Andrei Dmitriyev — Russia
5. Zamshev Maksim — Russia
6. Tamara Kataeva — Russia
7. Viktor Pelevin — Russia
8. Zakhar Prilepin — Russia
9. Olga Slavnikova — Russia
10. Gleb Sokolov — Russia

<...>

«The International Union of Writers», November 16, 2020

Опубликованы фамилии лауреатов Лондонской Литературной премии

Международная Лондонская литературная премия является исключительно престижным, уважаемым и заметным событием мирового литературного процесса. Попасть в ее участники весьма почетно. Стать лауреатом этой премии в категории «Мегазвезды» — это факт биографии, прорыв в ряды живых классиков. Все мы с особым нетерпением ожидали лауреатов, чьи имена будут объявлены членами жюри именно в этой наиболее значимой для участников категории.

Номинация «Крупная проза» — премия имени Чарльза Диккенса

1. Первая степень «Командор» (Commander) — Дэн Браун (США)
2. Первая степень «Командор» (Commander) — Дмитрий Быков (Россия)
3. Вторая степень «Офицер» (Officer) — Айзек Адамсон (США)
4. Вторая степень «Офицер» (Officer) — Максим Замшев (Россия)
5. Третья степень «Кавалер» (Member) — Диана Сеттерфилд (Великобритания)
6. Третья степень «Кавалер» (Member) — Захар Прилепин (Россия)

<...>

«Евразийская Правда», 9 февраля 2021 года
berlin

Аудиозаписи 5 лекций Дмитрия Быкова // лекторий «Прямая речь», 24 ноября – 8 декабря 2020 года