March 2nd, 2021

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №7, 24 февраля — 2 марта 2021 года

Настоящий русский

Спроси о лучшем воплощении русского характера — назовут скорее всего Гагарина, Высоцкого или Петра Великого; а мне вот кажется, что Горбачёв актуальнее. Ещё и потому, что подтверждает своим примером великую мудрость: жить в России надо долго. Тогда успеваешь увидеть плоды своих трудов и заново оценить их, а заодно и сравнить себя с новой генерацией.


В ожидании Горбачёва

Плоды в случае Горбачёва довольно горьки, но сравнение настолько в его пользу, что настроение у него, думаю, сразу повышается. Этого ему и желаем: хорошего настроения. В его годы и в наше время это главное.

Слава Богу, мы можем себе отлично представить, в какой СССР пришёл Горбачёв: уровень грозности сейчас повыше, он приближается уже ко второй половине сороковых, а в Белоруссии или, скажем, в Узбекистане давно зашкаливает, но уровень маразма примерно совпадает, хотя неуклонно повышается.

Решительно все в нынешней России — даже те, кто Горбачёва яростно критикует — подспудно о нём мечтают, ибо тупик очевиден, поезд к нему несётся быстро, перемены назрели, а когда они осуществляются сверху — это всё-таки наилучший сценарий. И самый традиционный, и наименее травматичный, и вдобавок позволяющий всё свалить на одного человека, а народ как бы опять не виноват.

Нам бы сейчас такого Горбачёва — хоть из Кремля, хоть из Белого дома,— беда в том, что он не просматривается и взяться ему неоткуда. Почему? Да потому, что в СССР были какие-никакие институты, готовившие политическую элиту. Потому что в позднем, оттепельном СССР — хорош он был или плох — был хоть небольшой шанс сформироваться у такого человека, как Горбачёв; а сегодня любой преемник Путина, цепляясь за власть, будет куда более склонен к ужесточениям, нежели к раскрепощениям, и отбросит последнюю оглядку на внешний мир.

Вот в чём парадокс: революция сверху сегодня может быть только окончательным переходом к диктатуре, а никак не к оттепели. Связано это с тем, что Горбачёв имел дело с советским народом, а сегодняшняя власть — с постсоветским, который при первом признаке перемен снесёт монархию к чертям, как уже было в семнадцатом году. Градус озлобления и невежества для этого вполне достаточен, а интеллигенции, жаждущей перемен, не видно и не слышно — старая вымерла, средняя разъехалась, а новая не воспиталась. Так что единственная и весьма иллюзорная надежда на мирные перемены — это приход откуда-то снизу или сбоку человека вроде Горбачёва, но снизу, будем откровенны, такие не вырастают.

Его главное качество

Горбачёв по природе своей обычный советский аппаратчик с юридическим и экономическим образованием, начитанный, с опытом работы на комбайне, отличник, осторожный и умелый карьерист, но есть у него одно качество, делающее из него едва ли не главного персонажа советской истории: он не кровожаден.

Ему не свойственны хрущёвские приступы ярости, у него нет сталинской азиатской хитрости и презрения к человечеству, он не одержим великими и смертельно опасными идеями вроде национального мессианства. Та кровь, что при нём лилась, лилась скорее по его недосмотру, а не по злонамеренности, и он скорее сдерживал реваншистские или националистические настроения, а не поощрял их. Настоящий русский характер как раз отличается миролюбием и энергией, а вовсе не мстительностью или интриганством.

Россия с человеческим лицом

Горбачёв вернул миру правильный образ России — страны, которой интересней развиваться, думать, строиться, нежели натравливать одну половину народа на другую. Ложь, что при Горбачёве Россию презирали и разводили, как лоха.

При Горбачёве Россия стала страной мечты, туда стремились, её обожали — иное дело, что Ельцин довольно скоро стал навязывать совсем иной образ, вернулся к пресловутому медведю, который сейчас смирен и кажется униженным, но легко может сорваться в своё обычное состояние тоскливой озлобленности. При Горбачёве мир наблюдал Россию с человеческим лицом.

Многие шестидесятники — Ким, Вознесенский, Аксёнов — называли его человеком своего поколения и близких убеждений: вроде бы и номенклатурщик, но дитя ХХ съезда, и главное — мечтает о стране, где у людей больше объединяющего, нежели разделяющего; где работать, растить детей и строить будущее интересней, чем доносить и расправляться.

Таких людей в сегодняшней России мало, слишком активно в последние двадцать лет растили других, но поколение, взрослевшее при Горбачёве, всё-таки есть. Именно оно сделало тут всё, чем можно гордиться, и почти всё, чем можно пользоваться.

Нелёгкий выбор

У всякого властителя есть выбор — потакать лучшему или худшему в подданных. Первое, пожалуй, рискованно, ибо это требует усилий, роста, какой-никакой стратегии. Второе гораздо проще — знай способствуй деградации, которая всегда осуществляется легко и даже радостно. Ни один российский реформатор не получил благодарности от подданных: Хрущёва сняли, Горбачёва сместили, Александра II взорвали. Видимо, людям больше нравится пугать весь мир и собственных детей. Правда, пользуются они при этом всё равно той самой свободой и открытыми границами, которые дал Горбачёв.

Я, впрочем, не склонен переоценивать его добрые намерения: он собирался максимум несколько смягчить абсурд позднего СССР. Заслуга его в том, что он не стал ломать об колено ход истории: иногда не мешать — совершенно достаточно.

И конечно, он просто хороший человек. Любил — и до сих пор любит — жену. Не получает наслаждения от власти. Умеет слушать и честно отвечать. Когда-нибудь Россия будет ассоциироваться в первую очередь с лучшими человеческими качествами, иначе её народ элементарно не выжил бы: доброта, взаимопомощь, любовь и уважение к детям, любознательность, творческий потенциал — всё это наше и останется нашим. Просто сегодня это не очень востребовано. Но, как уже показал своим примером Горбачёв, жить в России надо долго.

Постараемся научиться у него хотя бы этому. Ведь чтобы жить долго и счастливо, надо прежде всего не получать удовольствия от всякой мерзости и посильно помогать Богу. Это вовсе не так трудно, как кажется.
berlin

Иммануил Голдстейн // «YouTube», 2 марта 2021 года




Дмитрий Быков «Остромов, или Ученик чародея»


Полный вариант обзора здесь:


Блог Иммануила Голдстейна // «Yandex.Zen», 27 февраля 2021 года

Мутная вода оккультизма против атеистической отравы: об «Остромове» Дмитрия Быкова

То, что «Остромова» Быков писал три года в отличие от большинства своих романов, на которые у него уходило обычно где-то по году, сказалось на художественном качестве двояко: в плане стилевом — это лучший его роман, наиболее приближенный к серьезной литературе и наименее беллетристичный, здесь сочетаются хороший язык с глубиной поднимаемый тем; в плане же концептуальном он весьма сомнителен, так как возвеличивает оккультный мистицизм (к которому вообще-то судя по интервью Быков относится скептически) в противовес советскому атеизму. Здесь, конечно, не обошлось без романного опыта Мережковского, которого Дмитрий Львович очень ценит и любит именно как прозаика и многие идеи которого (например, концепцию Третьего Завета) он откровенно заимствует.

Кроме того, если в «Орфографии» и даже в «Эвакуаторе» была мощная богоискательская тема, замешанная именно на ортодоксальном, традиционном христианстве, в «Остромове» полнота Откровения в христианстве постоянно подвергается сомнению, его якобы надо чем-то дополнить, и этим становятся именно оккультные практики, подробно описанные, что для христианского читателя выглядит просто чудовищной духовной грязью. Главная необычность «Остромова» — это попытка написать авантюрный, плутовской и мистический роман под одной обложкой. Вопрос, задаваемый Быковым: может ли стать практически продвинутым оккультист, если его учитель — шарлатан, решается также весьма интересно, ибо в способностях того и другого мы сомневаемся буквально до самого финала.

В этой третьей части «О-трилогии» сводятся воедино, если не сюжетные нити, то связи, соединяющие персонажей всех трех книг, и это выполнено, надо сказать, весьма ненавязчиво, но блистательно. Вся трилогия вообще и «Остромов» особенно призваны показать чудовищность не столько социальных, но духовных и ментальных перемен в мире после Октября 17-го, однако тема колоссального в своей тотальности упрощения основ жизни, заявленная и раскрытая в «Орфографии», в третьем романе трилогии превращается в апокалиптическую, выраженная в закрывании Советской властью духовных дверей для всех ищущих, все сгущающаяся духота атеизма, в которой невыносимо жить, репрессии как форма этой духоты.

В «Остромове» Быков ставит на самом деле очень важный вопрос, однако, так и не дает на него ответа: «Почему диссиденствующая интеллигенция в годы Советской власти так тяготела к разным формам духовного блуда, то есть к оккультизму и прочей мерзости, очень редко выбирая для противостояния атеизму традиционное христианство»? Здесь он — безусловно, продолжатель пелевинских и мамлеевских писательских интуиций (текстам этих писателей Быков порой откровенно подражает, «Остромов» вообще, как никакой другой его роман, чрезвычайно цитатен). Автор не дает ответа, ибо во всех романах трилогии почему-то опускает очевидное, о чем кстати писал как раз Пелевин в «Дне бульдозериста»: квазирелигиозность советского коммунизма с его обрядами и культами.

Именно отсутствие этого фактора сильно ослабляет художественный эффект «Остромова», не случайно самого премированного романа Быкова — наши жюри любят читать и хвалить оккультную тему в литературе. И как бы не были растянуты первые две части, в которых как раз полно описаний разных практик, невыносимо мерзких для любого христианина, мощно описанные в последующих частях репрессии и разрушенные ими жизни вкупе с фирменными быковскими культурологическими и философскими рассуждениями (которые все же не так блистательны, как в «Оправдании» и «Орфографии»), — все это достаточно высоко ставит именно этот роман Быкова не только среди его книг, но и среди многих современных российских прозаических текстов. Ну а то, что Быков не понимает покаянного духа христианства, отрицает его демократизм и понятность всем чистым сердцем, то, что он делает учение Христа чем-то элитарным и эзотерическим, с этими заблуждениями надо просто смириться, воспринимая их как драму духовной слепоты талантливого человека, который, даст Бог, все-таки рано или поздно прозреет.
berlin

Дмитрий Быков читает Вашингтона Ирвинга // АРДИС, 2 марта 2021 года




ЛИТРЕС: «Рип ван Винкль» и «Легенда о Сонной Лощине» Вашингтона Ирвинга в исполнении Дмитрия Быкова + лекция

длительность: 1:56:32


Описание книги

Аудиостудия «Ардис» предлагает вашему вниманию самые известные повести американского писателя-романтика Вашингтона Ирвинга, часто называемого «отцом американской литературы»,— «Рип ван Винкль» и «Легенда о Сонной Лощине» в исполнении Дмитрия Быкова. Завершается аудиокнига рассказом Дм.Быкова о прочитанном.





berlin

Ирина Биккулова // «Facebook», 2 марта 2021 года

* * *

Хорошо, что после этого мероприятия у меня мозги как-то умиротворились, а то бы я написала...

Теперь, как говорит Ильдар Жандарёв: «Не хочется никого обижать, но...»

Мы попали на лекторий Дмитрия Быкова за компанию. Мне очень было интересно послушать писателя, на которого я везде подписана, читаю, поглощаю и воодушевленно люблю его книги про Горького и Пастернака.

Слушали студенты его семинара, никаких записей и эфиров, поэтому Быков был спокоен, как-то грустен и не особо работал на публику. Можно было его перебивать и задавать вопросы по ходу лекции.

А лекция была про советскую производственную прозу. По плану.

Публика молодая, это да. Такие дети начитанные, просто поразительно. Все со своим мнением, что ещё больше поражает. Зацикленные на литературе и одновременно безумно далёкие от литературы и от всех советских реалий. Это хорошо, конечно, но тогда были одни стереотипы, а теперь другие.

Поэтому на вполне стандартный вопрос преподавателя Быкова: «Почему так была популярна производственная проза?», они отвечали: «В СССР люди были угнетенные и неграмотные, что их ещё могло интересовать?»

Я несколько раз по ходу лекции порывалась свалиться со стула. И раздувалась как воздушный шар, поэтому меня Катя все время одёргивала.

Правда, я была одна такая в небольшом зальчике, поэтому и повесть «Сорок первый» Лавренева читала я одна. Кто читал? Я поднимаю руку и Быков говорит: «Ну естественно, это человек моего возраста». А книжечка-то примечательная, примечательная.

В общем потоке литературы не потерялась.

Много у меня мыслей, короче говоря. Не особо для Инстаграм эти мысли.

Хорошо, что сходили.

Дмитрий Быков — невероятный литературовед, яркий, современный и непохожий ни на кого.

Но и мне нельзя только вазочки рисовать. Уж извините.


berlin

Владимир Соловьёв // «YouTube. Соловьёв LIVE», 2 марта 2021 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©





Владимир Соловьёв: ...Когда я вижу как, потерявшее абсолютно еврейское чувство, еврейское лобби — от Пархоменко до Альбац, от Быкова и Волкова до Гербер — пытается втащить Навального, который потом отправит их в печи...



«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©