May 10th, 2021

bio

Быков под запретом ФБ

ФБ признал цитату из Доказательного - "хейт спич" и оскорбительным несоответсвующим стандартам.

"Это к нам, должно быть, прорвались укры и палят предательски по своим. Это их прорыв, а пиндосы рады городить вранье и смущать умы. Говорят, что мы передали «Грады». Не в Донецк, не «Грады», не им, не мы."

Не знаю даже что теперь с этим делать - может в спортлото написать? Или где-там дают справку о том нарушает стихотворение стандарты или нет - может в ГлавФейсЛИТ?

Не знаю стоит ли ув. Дмитри Львовичу с этим что-то делать - он Доказательное иногда читает по просьбе но редко, хотя обстановка на границе недавно накалялась и угроза войны не исчезает.

Пусть здесь будет как факт истории творчества :)

Кстати где оно было издано кроме НГ?

berlin

Дмитрий Быков (радио-эфир) // «Эхо Москвы», 10 мая 2021 года




Дмитрий Быков в программе ПЕРСОНАЛЬНО ВАШ

аудио (.mp3)

ведущие: Ирина Воробьёва и Алексей Венедиктов


00:00 Начало эфира
04:00 Про речь Путина на параде Победы о роли русского народа во Второй Мировой войне
05:30 Как власть эксплуатирует тему победы во Второй Мировой войне?
08:28 Удаётся ли Путину «попадать» в настроения российского народа?
09:30 Россияне разочаровались в присоединении Крыма?
11:29 Про «синдром патриотизма» и скрепы
12:24 Про «недобитых карателей» и кризис России в отношениях с Украиной
13:47 Про Захара Прилепина и «прилепинцев»
14:54 Духовные скрепы украинского народа
16:16 Россия никогда не была тоталитарной страной?
17:40 Если Путин исчезнет, что будет с Россией?
19:22 О «вождизме» Навального и причинах, по которым власть отзеркаливает действующую власть
20:36 Про Явлинского и «Яблоко»
21:50 Про сакрализацию Навального, Иисуса Христа и Гарри Поттера
24:02 Про разделение мира на чёрное и белое и новое поколение
32:00 Что нужно народу: мифология или историческая правда?
36:02 О холодной гражданской войне между Россий и Украиной
37:31 Про путинизм и застой в России
41:00 Про стабильность и «время надежды» в брежневские времена
43:40 О профессии учителя в России и отсутствии страха у нового поколения
45:35 На что надеяться россиянам? Российская власть деградирует?
48:10 О роли Навального в политической истории России. Кто будет преемником Путина?
50:55 Кто делал революцию? Как погасить протестные настроения сегодня?
53:40 Возможна ли война сегодня между Россией и Украиной?
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «МС²», 10 мая 2021 года

Россияне назвали «Лолиту» и «Над пропастью во ржи» самими переоцененными книгами

Книжный сервис MyBook составил список известных литературных произведений, которые раздражают большинство читателей.

Книжный интернет-сервис попросил свыше 3 тысяч человек ответить, какую известную книгу они считают переоцененной.

Свыше трети из них выбирали произведения Владимира Набокова и Джерома Сэлинджера. Среди иностранных произведений рекордсменами по количеству голосов стали: «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, «Очерки по психологии сексуальности» Зигмунда Фрейда, «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбери, «Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира.

Литературовед, критик и телеведущий Дмитрий Быков так объяснил этот феномен:

«Что оспаривает пропаганда, или что оказывается на пике моды, то и вызывает определенную реакцию отторжения. Советская пропаганда нахваливала «Тихий Дон», антисоветская и постсоветская — «Архипелаг ГУЛАГ». Совершенно естественно, что сегодня, когда главным клеймом становится, например, педофилия, «Лолиту» стараются подверстать под это, хотя она вообще не об этом, мне кажется, что это роман о русской революции. «Над пропастью во ржи» считают переоцененной потому, что это была книга, утверждавшая подростковый нонконформизм, желание молодежи бороться против общества или бежать от него. Сегодня она должна, напротив, стремиться стать его частью. Что меня огорчает, так это то, что Брэдбери попал в переоцененные».

Среди русской классики в переоцененные также попали «Война и мир» и «Анна Каренина» Льва Толстого. Здесь, наверное, сказывается наше темное школьное прошлое, когда нам навязывали чтение этих произведений.

Не избежали участи «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына и «Мастер и Маргарита» Булгакова.

Также в список переоцененных попал нашумевший эротический роман «50 оттенков серого» Э.Л. Джеймс.

«Что касается «Оттенков серого», то эта книга сначала стала популярной, а теперь отвергается вовсе не из-за того, что она какая-то особенная. На тему сексуального просвещения люди высказываются и в соцсетях. Автор поймала свою популярность, получила тиражи, а сексуальные вопросы у читателей остались»,— говорит литературный критик Лиза Новикова.

Несмотря на лидирующие позиции представителей классики в списке «отверженных», большинство участников опроса высказало мнение, что чаще сталкиваются с переоцененными книгами современных авторов в своем читательском опыте.
berlin

Елена Иваницкая // «Новая газета», №51, 14 мая 2021 года

Красные лебеди

О новом романе Дмитрия Быкова «Истребитель» — про творян и мещан.

Владимир Березин начинает свою (подробную и доброжелательную) рецензию на роман Быкова «Истребитель» (М., АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2021) предупреждением о том, что эту книгу будут много ругать. И что ее будут много хвалить — но не те и не за то. А руганью Быкова удивить трудно: каждый его роман ругали громко и с увлечением. И это доказывало, что автор попал в нерв.



«Истребитель» — увлекательный и динамичный роман о роковой любви, о внезапной гибели семи сталинских любимцев в конце тридцатых, о кровавом (подлинном) маньяке, не то убившем, не то воскресившем жену, и о тревожно-радостном воздухе больших высот, о стремлении к вершинам и полюсам, о подростковой романтике, которой сегодня нет и быть не может. «Оправдания» (как назывался первый роман Быкова) в этой книге нет, хотя эпоха та же и круг идей похож. Но те, кого Быков провоцирует и раздражает, окажутся озадачены: такого угла зрения и набора персонажей они явно не ждали.

Художественная проза Дмитрия Быкова — это литература больших идей. Метафизических, как предпочитает говорить сам автор, пообещавший во вступлении к своей новой книге «сделать производственному роману метафизическую прививку».

Его трилогию «О» («Оправдание», «Орфография», «Остромов») и ныне завершенную трилогию «И» («Икс», «Июнь», «Истребитель») объединяет и круг неотступных мыслей, и взятый в разработку исторический материал.

На материале советского проекта автор обращается к «предельным» идеям, которые я рискнула бы обобщить словами Поиск Предназначения.

Коммунистическая утопия обещала разрушить «весь мир насилья» и освободить «весь мир голодных и рабов». Строго и прозаически говоря, такое обещание подразумевало сытость для голодных (улучшение условий жизни) и свободу для угнетенных (преодоление насилия, произвола, деспотизма).

Однако еще на заре «советского проекта» с полной ясностью и прямотой было выражено совсем иное понимание его задач.

Новая земля и новое небо, объяснил Велимир Хлебников в 1920 году в поэме «Ладомир», создаются не для голодных, алчущих сытости, а для творцов, алчущих великого, чудесного, небывалого. Творяне будущего сменяют дворян прошлого.

Это шествуют творяне,
Заменивши Д на Т,
Ладомира соборяне
С Трудомиром на шесте.


Творяне выше сытости, выше «слишком человеческого», выше всего, что уже было на планете. Они вырвутся за пределы земного и «перекуют созвездья заново», а из земных страданий творян родится чудо:

Учебников нам скучен щебет,
Что лебедь черный жил на юге,
Но с алыми крылами лебедь
Летит из волн свинцовой вьюги.


Дмитрий Быков подхватывает в своем романе именно эту мысль поэта, «председателя земного шара». Сталинские соколы романа — творяне, лебеди с алыми крылами. И если автор «ощутил постыдную, может быть, зависть к героям того времени, про которое нам вроде бы столь многое известно», то эту зависть очень легко объяснить. Он завидует жертвенной, самозабвенной устремленности в Главное, Великое, Бессмертное. Ибо это и есть, настаивает Быков, наше настоящее предназначение.

А что же происходило с миром голодных и рабов, пока творяне несли на шесте Трудомир, а сталинские соколы штурмовали небо?

Он так и остался миром голодных и рабов.

В советской традиции эти рабы назывались мещанами, а их рабство и голод проистекали из их презренных низменных желаний. «Я обыватель и жажду уютца, — с ненавистью чеканил Владимир Маяковский о тех, кому мерещились «Бифштексы к обеду — каждому фунт, / У каждого — пышная шуба в шкафу». Для поэта, революцией мобилизованного и призванного, эти люди — изменники и предатели общего дела переустройства мира. Ибо «Личное счастье — это рост республики нашей богатства и силы».

Во вставном детективном фрагменте «Истребителя» появляется мещанин, которому загорелось купить жене шубу. История с шубой предстает и грязной, и кошмарной, а для злосчастного обывателя она закончилась расстрелом.

Тут и встает роковой вопрос: сколько же их, этих рабов с мечтами о шубах, о канареечном уютце?

Хотя, в сущности, эти мечты можно передать и знаменитыми словами Вольтера — «возделывать свой сад».

Советская традиция настаивала, что предателей-обывателей совсем мало, а населению первого в мире государства рабочих и крестьян присущ массовый героизм.

Герои «Истребителя» отвечают на этот вопрос по-разному, но чаще пессимистически и мизантропически.

Авиаконструктор Антонов, творянин, заключенный в шарашку со своим Трудомиром на шесте, размышляет горестно, но спокойно: «…эта власть была в общем за него; и больше — это была его власть, ибо у них был общий враг. Огромное большинство людей ничего сроду не умело и ненавидело умеющих. <…> Власть в самом деле была в положении главного конструктора, и, если бы чернь взбунтовалась, одинаково досталось бы именно им — Архимеду, который знай чертит свои чертежи, ничего другого не желая, и власти, которая так же одинока перед лицом бунтующего плебса. Они оба заложники и обязаны поддерживать друг друга. Им обоим нужно было что-то, кроме жрачки. Только их интересовало бессмертие — все остальные довольствовались корытом»

И снова: «Все они — конструкторы, художники и хозяин возводимой ими пирамиды — стремились к одному: к достижению своих пределов и превышению их. Девяносто процентов окружающего их населения в этом не нуждались и потому должны были обслуживать великий проект по покорению всех возможных полюсов».

Сталинский сокол и депутат Волчак искренне сознает себя «предельным выражением всего народа». Но он же волей автора строго наказал (или — воспитал?) несчастного мужичка из отстающего колхоза, который пожаловался в письме герою, что голодно, мол, помогите. Ссылая колхозника на Дальний Восток, герой гневно предложил: «…могу и в Арктику поспособствовать — нет? не хочешь? Там быстро бы понял, как оно бывает голодно и скучно. Тебе раем покажется твое Жадруново!»

Мужичок не мог, конечно, ответить герою. Небось, рад был, что голову сохранил на плечах. А читатель ответить может: голодное Жадруново гораздо страшнее голодной Арктики, где герои чувствуют себя героями на торжественной сцене великих свершений под оком всего человечества.

Если творянин, аристократ духа, чувствует себя выразителем народа, то и каждому представителю народа надлежит испытывать высшее счастье от подвига героя, от служения творянам. А если вместо энтузиазма и счастья он испытывает голод и тоску, тогда творяне в своем праве покарать его, ведь советская власть — это их власть.

Как же сам автор относится к этой логике? Бесчеловечная она или сверхчеловеческая? Какой ответ увидит читатель?

В заключительной сцене романа действие переносится в триумфальные дни после полета Гагарина. Беседуют и внутренне непримиримо спорят молодой «оттепельный» журналист и старый «сталинский» газетчик. Они согласны в том, что сверхчеловеческие стремления и великие победы героев ничего не изменили в материально скудной, предельно неуютной жизни миллионов. Старик говорит даже резче молодого: «Это просто такое общество, которое смогло построить ракету, понимаете? <…> У нас же ничего не было, мы все вложили в это. У нас вся страна жила, как в четырнадцатом веке, вся страна на двор бегала по нужде, масла не видала годами. И полетели. <…> А хотели-то они долететь туда, где никто не был».

Но молодой не понимает, и его непонимание принципиальное и суровое: он — сын расстрелянного «врага народа». Казни, ужас ночных арестов, голод, нищета, теснота — «навыка нормальной жизни нет ни у кого. Как хотите, я этого не понимаю. Как вы… я не пойму… как вы оправдываете свою жизнь?»

Задавая вопрос, молодой журналист не знает, что услышит в ответ. А читатели знают: во вступлении «От автора» Быков предупредил, какими будут заключительные слова романа, — и тем самым подтвердил, поддержал «оправдание» своего героя.

«Все-таки, — прошептал Бровман, — я был очень высоко».

Высота и жертвенность стремлений и страстей — это, как я понимаю, еще и наглядный урок нам сегодняшним, нашим приземленным дням, когда мы только и можем, что вырабатывать в себе навыки той самой «нормальной жизни», которой ничего не нужно кроме «жрачки» и «корыта».

Роман «Истребитель» — это моральная критика современности.

Если говорить о романе в терминах экономико-политических, то он повествует о деспотической модернизации-милитаризации на основе тоталитарных государственных институтов и об идеологическом обеспечении мобилизации подневольного общества. Великие герои, совершающие сверхчеловеческие подвиги, и суровый вождь-отец, направляющий их свершения, — необходимые для мобилизации пропагандистские феномены.

А есть ли что-то еще выше той высоты, которой достигли и сталинские соколы, и авиаконструкторы в шарашках, и зимовщики во льдах, и журналист Бровман?

Да, есть. Это свободное творчество, неподконтрольное деспотическому государству и вдохновленное безграничным фаустианским стремлением к познанию.

Но эти Фаусты не хотят и не станут работать на Мефистофеля.

Научный гений Кондратьев — один из таких Фаустов. Он — Мастер, носитель сокровенных знаний, он входит в великое тайное братство, которое создает «подлинную науку», неподвластную «духу тьмы».

«Истребитель» включает в себя элементы фантастического романа, и все они связаны с сюжетной линией тайного братства мастеров.

Ученик Кондратьева Миша Донников решил уйти из сталинского государства: «пребывание в этой системе лишало смысла все, что здесь делалось, и отравляло каждую клетку его крови». Учитель-Мастер помогает ему в этом, вооружая силой сокровенной науки: «Мимикрировав под дерево, Миша перешел границу, пешком по реке добрался до железной дороги, по клочку газеты вместо билета, отведя глаза проводнику, доехал до столицы, на ракете восемнадцатого века из старообрядческого манускрипта пересек Ла-Манш…» После этого следы Донникова теряются: законы искривленного пространства на него больше не действовали.

Все это, конечно, выглядит пародийно, особенно ракета восемнадцатого века из старообрядческого манускрипта. Но мотив тайного братства и сокровенных знаний проведен совершенно серьезно.

«Реабилитировали же генетику, — размышляет то ли автор, то ли Донников, — стало быть, есть надежда, что и другие сферы подлинной науки легализуются где-нибудь в мире».

Тем показательнее, что Кондратьев находит оправдания той жестокой системе, вырваться из которой он помог ученику.

Помог, но объяснил: «Система… не очень удобна для жизни. Но… не придумано еще хорошей системы. Всякая страна устроена черт-те как, но определяется она количеством приличных людей, которые в ней… тут и там расставлены. Вот я думаю, что эта система… ну как сказать, я же инженер, я смотрю на устройство. И устройство это сконструировано так, что система как раз плодит довольно приличных людей. Которые входят с ней в противоречие. Это тонко устроено, знаешь. Иначе это не было бы так живуче».

«Другие совершали штуки попроще, — думает творянин с лебединым (соколиным) крылом, — совершенствовали все, чем обставляют скучную, тщетную и потную жизнь. Дома там, подушки. А они выпрыгнули за грань, и их страна, никогда не умевшая просто жить, теперь нагоняла собственное предназначение».

Может быть, в следующем романе Дмитрий Быков расскажет, как возделывать свой сад, а не только лететь из волн свинцовой вьюги алым лебедем-истребителем?

Елена Иваницкая («Facebook», 11.05.2021):

Начинаем рабочую неделю, друзья, и продолжаем битву при романе Дмитрия Быкова «Истребитель». В «Новой газете» вышла моя рецензия.

<...>






из комментариев:

Валерий Кизилов: Все то же бесконечное оправдание эпохи отрицательного отбора... Вот интересно, а в романе показано, что эти жертвенные герои, которым автор завидует, постоянно были вынуждены под угрозой насилия лгать, изображать восторг перед властями и ненависть к врагам, публично осуждать растоптанных, отрекаться от друзей? Ведь в жертву приносился не только и не столько материальный комфорт.

Елена Иваницкая: Валерий Кизилов Эти вопросы рассмотрены прежде всего на образе Волчака. Ему не нужно изображать восторг перед Сталиным, он его действительно испытывает, но в душе у него опасная и странная мечта, которую он не может прогнать: он хочет сменить вождя собой. Себя он считает истинным выражением настоящего народа, поэтому к реальному народу относится абсолютно бесчеловечно.

Валерий Кизилов: Елена Иваницкая То есть, реально восторгается Сталиным, искренне ненавидит всех его врагов и не испытывает ни капли сочувствия к жертвам. А восторгается ли он лысенковщиной, лингвистикой Марра и их аналогами в своей области? Например, если говорить о самолетах-истребителях, в предвоенные годы они не снабжались радиосвязью, ибо вождь решил, что ни к чему. Ну а Волчак — он-то считает, что на самолете радио нужно?

Елена Иваницкая: Валерий Кизилов Что вождь решил, то и правильно. Это вождь натруженной грудью тянет нашу тяжеленную барку, как бурлак. И наше дело — помочь, ему, тоже тянуть. А то сидит в барке и критикует. Или еще хуже — стоит на берегу и злопыхательствует. (Вот какая позиция в Волчака)

Валерий Кизилов: Елена Иваницкая Значит, он никакой не «творянин», кующий «пламенные крылья», а холуй-лысенковец. Скажет вождь, что косинус равен четырем, поверит и в это, да еще и будет считать себя рыцарем математики.

Елена Иваницкая: Валерий Кизилов Но он-то не спрашивает, творянин он или нет. Он уверен, что творянин (ибо «достиг полюса», «открыл путь в Америку», «тянет барку вместе с вождем»). Самопожертвование творянина включает в себя и жертвование своим узким личным пониманием происходящего. Барку надо тянуть!

Валерий Кизилов: Елена Иваницкая Быков смотрит на шакалов-падальщиков, и ему кажется, что это соколы и лебеди.

Валерий Кизилов: Елена Иваницкая Слепящая тьма!

Елена Иваницкая: Валерий Кизилов Конечно. В романе это есть. И связано прежде всего с Волчаком, но не только.

Дмитрий Львович Быков: Валерий Кизилов не прошу вас прочитать книгу и даже не обещаю приплатить за это, но клеветать на автора все же не нужно. Более того: Туполев, Коккинаки, Леваневский — не шакалы и не падальщики.



Дмитрий Львович Быков: Самое странное, что в романе вообще нет идеи жертвенного служения. Есть идея честной профессиональной работы, есть идея, что в бессовестную эпоху совесть можно заменить профессией. Но жертвенность — это какой-то чужой концепт.

Елена Иваницкая: Дмитрий Львович Быков Когда автор выпустил роман в свет, он над ним больше не властен. Концепт жертвенности в романе прочитывается.

Дмитрий Львович Быков: Елена Иваницкая да там волчак все время говорит — умрем, умрем... Но это не самый приятный персонаж.

Елена Иваницкая: Дмитрий Львович Быков Не только, не только. А когда самолет прилетает на тот свет, в Валгаллу?

Дмитрий Львович Быков: Елена Иваницкая это личное стремление к совершенству.

Елена Иваницкая: Дмитрий Львович Быков Неотделимое от жертвенности.
berlin

Владимир Березин // «Новый мир», №5, май 2021 года

Ероплан

Дмитрий Быков. Истребитель. М. «АСТ; Редакция Елены Шубиной», 2021, 576 стр.


Испытательный стенд

«Наш острый взгляд пронзает каждый атом,
Наш каждый нерв решимостью одет;
И, верьте нам, на каждый ультиматум
Воздушный флот сумеет дать ответ».

Павел Герман, «Авиамарш»

Перед нами книга, которую будут много ругать. Я и сам многим не удовлетворён, но не присоединюсь к этому хору, и вот почему. Из романа «Истребитель» можно извлечь много полезного тем, кто не находится в плену ожиданий и не падает в бездну патриотической гордости. Тем, кто понимает разницу между литературами биографической и художественной, и равно тем, кто вовсе не настроен на получение прямого удовольствия. Иначе говоря, это книга — хороший материал для исследователя.

Я часто слышу, что рецензия должна носить рекомендательный характер (или нерекомендательный, что тоже самое). Это ужасные глупости, и поэтому я попытаюсь объяснить, как можно читать книгу автора, к которому, быть может, вы не расположены лично, и извлечь из этого максимум пользы.

Это напоминает то, как в докомпьютерную историю авиационный двигатель ставили на стенд и он работал сам по себе, не являясь частью самолёта. Его нужно было изучить на земле. Да и многие самолёты удивительных свойств не пошли в серию, но принесли авиации пользы, может быть, больше, чем серийные модели. Книга «с идеей» — повод оценить не только её развлекательные или стилистические качества, но и собственно станок для обдумывания, материал, время и, наконец, самих себя. Здесь перед нами сразу несколько тем. А) как мы выдумываем себе прошлое; б) о компромиссе нормального человека между ура-патриотизмом и смердяковским желанием заселить Россию какой-нибудь приличной нацией; в) об авиации вообще; г) о том, как устроены романы с ключом и нет ли в них опасности для писателя (и какая в них опасность для читателя); д) бывают ли устаревшие темы; е) нормален ли термин «сталинская архитектура».

Итак, представьте себе такую раму в ангаре, где укреплён авиационный мотор, к которому подведены разные трубочки и провода, а на стенде висит план испытаний со всеми этими а), б) и в).

Нужно оговориться, что в моем размышлении много личного: вся моя семья была связана с авиацией. Дед мой, святой человек, получил Сталинскую премию как один из конструкторов истребителя «МиГ-15», матушка принимала участие в создании «МиГ-29», да и то — на микояновской фирме ещё работал первый Герой Советского Союза Ляпидевский, и как-то я нарисовал эпическую картину «Гибель «Челюскина»». Сейчас я надеюсь, что дед, сказавший, что старому полярному лётчику это малолетнее безумие понравилось, просто выкинул картину по дороге. Этот биографический реверанс-тур тут ради того, чтобы объяснить, что тема авиации для мальчишек поколения, к которому принадлежат и автор книги, и автор этих строк, — особенная. Кто не сопереживал полярным лётчикам из каверинского романа, у того нет сердца, как бы он ни поумнел с тех пор. Более того, советские самолёты были действительно хороши, что бы ни кричал вождю, зарабатывая себе на расстрельную статью, дважды Герой Советского Союза лётчик Рычагов.

Чтобы пояснить характер этой эмоции, скажу, что в прежние времена было много интересных слов, куда там какой-нибудь пришедший с переменами пипидастр. Пипидастр будто бы делает неприличное за гаражами, а настоящие слова были как гром боевого барабана. Вот «коллиматорный прицел» — великие слова, в них была такая аллитерация, что никакой поэзии не снилась. Я читал книги о лётчиках, и там всегда был коллиматорный прицел. Раненый пилот сажал машину, и подбежавшие техники видели, что он уронил голову на коллиматорный прицел. Не на какую-нибудь хню, а на коллиматорный прицел.

Или герой приходил с войны и видел, что в доме завёлся писаришка штабной. «Как же так, — думал сбитый лётчик. — Раньше я смотрел на врага через коллиматорный прицел, но теперь передо мной какой-то писарь, а коллиматорного прицела между нами нету». И этот лётчик не понимал, что дальше делать. Куда голову приклонить? Потому что без коллиматорного прицела — никуда.

Вот какие слова были у меня в детстве.

Итак, на взлёт. От винта, так сказать.


Collapse )