May 11th, 2021

berlin

Владимир Березин // «Новый мир», №11, ноябрь 2018 года

Угадайка

«Роман с ключом» и Великая Отечественная беда


«Как я хотел вернуться в до-войны,
Предупредить, кого убить должны.
Мне вон тому сказать необходимо:
«Иди сюда, и смерть промчится мимо».

Я говорю — не слушают, не слышат,
Несут цветы, субботним ветром дышат,
Уходят, пропусков не выдают,
В домашний возвращаются уют.
И я уже не помню сам, откуда
Пришёл сюда и что случилось чудо.
Я всё забыл. В окне ещё светло,
И накрест не заклеено стекло».

Арсений Тарковский, «Суббота, 21 июня»

Совсем скоро в знаменном старом здании Российской государственной библиотеки, которая называется «Пашков дом» будет определена книга года. Там объявят победителя «Большой книги», главной литературной премии страны. В 2018 году среди возможных претендентов — роман Александра Архангельского «Бюро проверки» о последних застойных годах и роман Дмитрия Быкова о времени, которое называется «предвоенным», — пока ещё все читающие люди понимают, что это первая половина 1941 года. Система голосования на «Большой книге» такая, что она часто приносила сюрпризы, в списке ещё шесть финалистов, и всякое может случиться, но это хороший повод понять, как устроена если не вся актуальная литература, то её небольшая часть.

Эта часть — толстый, в пятьсот страниц роман «Июнь».


Ключи от библиотеки

В русской литературе было несколько «романов с ключом». Да и сама традиция roman a clef — очень старая. Несколько веков подряд люди писали романы, в которых их современники были выведены под псевдонимами. Прототипы не всегда угадывались, поэтому к сочинению прилагался ключ (но тут была некоторая дистанция безответственности — мало ли кто считает, что плут N. — это граф NN). Ключ, то есть список действующих лиц, с расшифровкой дожил до наших времён.

Русская литература ХХ века знает несколько знаменитых романов с ключом — «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» Каверина, «Алмазный мой венец» Катаева, «Таинственную страсть» Аксенова. На самом деле, таких текстов куда больше — ключи подбирают к набоковским романам и к книгам современных авторов.

Писателями движет целый ворох побуждений — и некоторое озорство, и желание, чтобы героя угадали, и понятное соображение держаться подальше от судов, адвокатов и скучных слов «оскорбление чести и достоинства».

А читателя влечёт к роману с ключом (помимо художественных достоинств, которые могут оказаться и неочевидны) стремление понять, «как там было на самом деле». Иногда это спокойный интерес, но чаще то самое, описанное Пушкиным, волнение общества после опубликования дневников Байрона.

Так получилось, что основной стиль романов с ключом русского извода задали писатели. Именно их жизнь вне письменного стола стала предметом обсуждения. Нет, в «Театральном романе» сведущий человек узнавал множество знаменитостей того времени, но театральная слава коротка, а писательская у нас живет несколько дольше. Опять же в «Зияющих высотах» Зиновьев придумывает имена своим друзьям — философам и скульпторам, но по разным причинам этот текст никогда не станет популярнее катаевского.

С этой книгой Катаева, вышедшей в 1978 году, вообще много происшествий. Реакция живых персонажей на неё была такова, что рассказы о концентрированном возмущении расходились кругами.

Известный сценарист и киновед Наталия Рязанцева написала книгу воспоминаний, в которой есть такая сцена: «Шкловский в старости часто плакал. Однажды на семинаре в писательском доме «Дубулты» под Ригой мы стали Виктора Борисовича расспрашивать про книгу Валентина Катаева «Алмазный мой венец». Тогда её все обсуждали, пытаясь уточнить прототипы, кто под каким именем зашифрован — где Есенин, где Мандельштам? Сначала Шкловский что-то отвечал, объяснял, а потом вдруг заплакал и прямо со сцены проклял Катаева, прорычал что-то вроде — «нельзя же так!» — и не смог больше говорить. Его увели под руки. Мы притихли, но не расходились». Рязанцева говорит: ««Они живые!» — кричал мальчик в пьесе Розова — про рыбок, выброшенных за окно. И вот великий старец, бывший боксер, эсер, «скандалист», как окрестил его в своей книге В. Каверин, предстал перед обомлевшей аудиторией тем самым розовским мальчиком. Для него они были — «живые!» — через пятьдесят лет, и ему было обидно и больно за тех, кого походя унизил «этот бандит Катаев». (Хотя Катаев дал своим героям другие имена или прозвища, но это ещё больше разжигало любопытство.) Через полчаса Шкловский вернулся на сцену, и больше его про «живых» не спрашивали, он окунулся в историю и со своей гуттаперчевой улыбкой инопланетянина доказал нам, как дважды два, что до Шекспира никакой любви не было вообще, любовь выдумал Шекспир, и люди в неё поверили»1.

Я сам видел ключи к этому роману — листки папиросной бумаги, вложенные в толстый литературный журнал, точно такой же, какой вы сейчас держите в руках2.

В нашем Отечестве судьба писателя давно стала сюжетом дополнительного тома к его собранию сочинений.

Вот весёлая молодость дворянина средней руки, пузырчатая, как шампанское, вот декабристы, вот женитьба на красавице, вот снег на Чёрной речке, набухающий красным.

А вот артиллерийский офицер, помещик, рисовые котлетки, жена с изменившимся лицом, поезд и станция Рязанской железной дороги.

А вот бородатый сиделец, вылечивший страшную болезнь, обрётший свободу, забодавший дуб, то смешной, то великий в своих поучениях.

Все хороши, и их сотни, их сотни, как говорил один новый русский, которому друзья позвонили на мобилу, чтобы сообщить, что на районе кто-то напился и гонит по встречной.

Иногда сюжетом становится деталь: встреченная на горной дороге арба, в которой, в простом деревянном ящике, везут мёртвое тело. Или служба писателя в музее — необязательная и нетрезвая.

Часто жизнь писателя куда интереснее, чем его книги. И, даже если они хороши, на всех писателей не найдёшь квалифицированных читателей, а литературный анекдот, коллизия из писательской жизни — вот они.

Именно этим и обусловлен интерес читателя к романам с ключом.

В них личная жизнь, и нечто подлинное, то, что от нас скрывали, «живёт с сестрой, убил отца».

Там можно сказать то, что не оспоришь в судах и что не влезет в скупые строчки энциклопедии.

В общем, романы с ключом — совершенно прекрасный и востребованный жанр.


Collapse )
berlin

«Отчуждающие» Дмитрия Быкова в исполнении Данилы Казакова и Анастасии Беловой




«YouTube. Школа-студия МХАТ», 5 мая 2021 года

Экзамен по дисциплине «Сценическая речь в драматическом театре и кино» студентов 4 курса Актёрского факультета (мастерская Евгения Писарева)

Дмитрий Быков, «Отчуждающие» — Данила Казаков, Анастасия Белова

Педагог: М.С. Брусникина



Дмитрий Быков «Отчуждающие»
// «Русский пионер», №64, май 2016 года
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №17, 12–18 мая 2021 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Казанское наказание

Выпускник 175-й казанской гимназии Ильназ Галявиев разместил в соцсетях сообщение, что считает себя богом и идет в школу убивать. Что он и сделал.


Надо почтить память погибших и выразить соболезнования их родственникам, обеспечить должный уход пострадавшим и объявить в регионе траур, всё это вещи бесспорные. Президент направил в Казань министров здравоохранения и просвещения, это тоже мера своевременная. Но первое, что необходимо сделать на следующий день после трагедии — открыть в России тот самый институт экстремальной педагогики, о необходимости которого я пишу и говорю многие годы: институт, который помогал бы на ранних этапах выявлять детей с суицидальными наклонностями, детей депрессивных или токсичных, антилидеров, сектантов, потенциальных убийц. Это значительно важней, поверьте, чем выискивать потенциальных участников протестных акций. Участники протестных акций никого не убивают. И пока полиция вышибает или выпиливает болгаркой двери у тех, кто собирается на мирные митинги, тихие опрятные студенты или старшеклассники тихо и опрятно приобретают оружие и идут мстить человечеству. За отчисление, девичье невнимание или просто непонимание окружающих.

В современной российской школе хватает адептов агрессивных культов и тоталитарных сект. О настроениях и хобби большинства школьников учителя понятия не имеют. От школьных психологов толку ноль. А между тем профессиональные педагоги и грамотные подростковые психиатры имеют опыт по выявлению именно таких, как убийцы из «Колумбайна». Им вполне можно было помочь, просто никто не просил такого педагога присмотреться, обобщить свой опыт, хотя бы провести семинар для учителей... Современный школьный учитель пасует не только перед хулиганом, срывающим урок,— он не умеет распознать в классе травлю, не замечает очевидных конфликтов, не понимает, как блокировать секту. Растерянные письма от таких педагогов я получаю десятками. Сейчас будут срывать зло на директоре гимназии (который тут, по-моему, виноват меньше всех — Галявиев выпустился два года назад), на фирме, охранявшей вход, на местных начальниках — награждать непричастных и наказывать невиновных у нас умеют отлично. Ужесточат выдачу разрешений на приобретение оружия, что вполне логично. Но пока в России не появится институт, готовящий педагогов к действиям в экстремальной ситуации, вся надежда будет лишь на старых учителей вроде главной героини фильма «Училка», которые, по-моему, остались только в кино.