May 15th, 2021

berlin

Илья Демьянов // «YouTube. Ставим голос», 14 мая 2021 года




Мужские голоса: почему их интересно слушать (18+)

В подкасте разбираю голос и речь лекторов и блогеров: Дмитрия Быкова, Ильи Колмановского, Wylsacom, Яна Топлес и других. Вы узнаете, почему их интересно слушать и как они завоевывают внимание зрителей.

1:35 — Дмитрий Быков
5:36 — Илья Колмановский
9:55 — Wylsacom
12:50 — Армен Захарян
13:33 — Ян Топлес
15:03 — Анатолий Власов
berlin

Рыба Лоцман [Галина Юзефович] // «Telegram», 14 + 15 мая 2021 года

* * *

В романе (замечательном, читайте подробности завтра на «Медузе») Дмитрия Быкова «Истребитель» один из героев, венгр, цитирует по памяти венгерское стихотворение, которое Быков пересказывает так:

«По-русски это было примерно так. Под лунным светом брожу я по лесу. Зубы стучат. Насвистываю. Позади меня идет десятисаженный добрый князь Тишины. И горе мне, если я обернусь. О, горе мне. Замолчи я или обрати я свой взор вверх, вверх на луну — вскрик, хруст. Добрый князь Тишины сделает большой шаг и растопчет меня».

Думаю, все сразу узнали текст знаменитой (и, на мой вкус, очень волнующей) песни группы «Наутилус Помпилиус» «Князь тишины». Я даже помнила, что этот текст принадлежит перу не Ильи Кормильцева (как большинство текстов «Наутилуса»), а кого-то экзотического, но кого — вспомнить не могла.

В общем, оказалось, что автор этих стихов — Эндре Ади, венгерский поэт и революционный демократ, проживший довольно традиционную (и традиционно же короткую) жизнь поэта и революционного демократа на излете эпохи великих империй — умер он в возрасте 41 года, в 1919-м, разочарованный и одинокий. Из неожиданного же Википедия о нем сообщает, что родился Ади с шестью пальцами на одной руке — факт, который он сам всегда считал признаком какой-то своей исключительности и избранности.

А перевод «Князя Тишины», который мы все уже тридцать с лишним лет напеваем, принадлежит Леониду Мартынову — замечательному, но почти забытому сегодня советскому поэту. Я у него больше всего с юности люблю (и с тех же примерно пор помню наизусть) балладу «Река Тишина».

Не знаю, какая тут мораль — и есть ли она. Но мне почему-то очень нравится эта цепочка: Быков — «Наутилус Помпилиус» — Эндре Ади — Леонид Мартынов (которого, если не ошибаюсь, Быков тоже любит и периодически поминает в своих лекциях). Таким образом, круг при желании можно замкнуть.


repost > Facebook

* * *

Ну, и вдогонку замечу, что все же есть для меня по-настоящему загадочные фигуры в современной словесности, и Дмитрий Львович Быков среди них — первая (вторая — Захар Прилепин, конечно). Вообще не могу понять, как, какой частью своей весьма многогранной и противоречивой личности он порождает тексты такой бриллиантовой чистоты и совершенства. Как все прочее — многогранное и, повторюсь, противоречивое — уживается в нем с этой божественной афористичностью, балетной выверенностью, безупречностью, от которой меня (читателя прожженного и, в общем, бестрепетного) прошибает буквально до слез. Гений, одно слово — и нет, это не попытка сказать доброе слово, это трезвая (и, пожалуй, немного сочувственная) констатация бесспорного, на мой взгляд, факта.

* * *

В одном из эпизодов «Истребителя» Дмитрия Быкова — том, где действие разворачивается во время гражданской войны в Испании, действует герой по имени Кушкин. Конечно же, невозможно в связи с ним не вспомнить Кашкина из «По ком звонит колокол» Эрнеста Хемингуэя — странного русского, пережившего нервный срыв и погибшего незадолго до прибытия Роберта Джордана к испанским партизанам.

Ну, а свою фамилию хемингуэевский Кашкин позаимствовал, как известно, у Ивана Кашкина — переводчика и литературоведа, создателя школы советского литературного перевода (того самого, «теплого лампового»), который переводил Хемингуэя и написал о нем большую вдохновенную статью в начале 1940-х годов. Сам Хемингуэй писал о Кашкине: «Есть в Советском Союзе молодой (теперь, должно быть, старый) человек по имени Кашкин. Говорят, рыжеволосый (теперь, должно быть, седой). Он лучший из всех критиков и переводчиков, какие мною когда-либо занимались».

Опять история без морали и даже без эффектной завитушки в конце, но я всегда бесконечно благодарна книгам, дарящим мне такие неожиданные сюжетные ответвления и создающим ощущение плотности, обжитости и связности мира.

repost > Facebook
berlin

Фигушки!

Дмитрий Быков в программе «Один» от 14-го мая 2021 года:

«Будет ли доступен «Истребитель» в электронной версии раньше, чем через месяц?»

Да, будет.

«Когда появится аудиоверсия «Истребителя»?»

Начитал в апреле, она есть. Собственно, её уже можно заказывать. В «Ардисе», как всегда.





«ЛитРес»: Ожидаемая дата начала продаж: 10 июня, 10:00 26 мая, 10:00

На сайте «Ардиса» «Истребителя» нет.
berlin

Галина Юзефович // «Meduza», 15 мая 2021 года

Новый роман «Истребитель» Дмитрия Быкова — о летчиках и вымирании героев. Рецензия Галины Юзефович

«Редакция Елены Шубиной» завершает «И-трилогию» Дмитрия Быкова (первые части — «Икс» 2012 года о тайне авторства «Тихого Дона» и «Июнь» 2017-го о двух годах перед Великой Отечественной) романом «Истребитель». В событиях и персонажах без труда угадываются их реальные прототипы — ясно, что Волчак и Канделаки это Чкалов и Коккинаки. Но «Истребитель», считает литературный критик Галина Юзефович — это роман не столько о ранней советской авиации, сколько переосмысление античного мифа о героях, рожденных для вечной славы, но обреченных на неизбежную гибель.


Взяв четыре года назад какую-то недосягаемую, принципиально новую для самого себя, да и для всей современной отечественной словесности высоту в романе «Июнь», Дмитрий Быков, похоже, не планирует покидать единожды занятую вершину. Его новая книга «Истребитель», завершающая так называемую «И — трилогию» (первая ее часть, роман «Икс», вышла девять лет назад), похожа на «Июнь» как композиционно, так и по зашкаливающему, едва ли не избыточному уровню литературного совершенства. Пользуясь выражением второстепенной и несколько комической героини «Истребителя» по имени Маргарита Степанян (под этим именем в романе выведена классик советской литературы Мариэтта Шагинян), Быков решается «сделать производственному роману метафизическую прививку» — и в результате получает текст одновременно эпически вневременной и почти документально точный, безукоризненно целостный и вместе с тем легко разбираемый на щегольские, броские цитаты.

Как и в «Июне», повествование в новом романе Быкова складывается из нескольких историй, объединенных, с одной стороны, общей концепцией, а с другой, фигурой центрального персонажа — не столько самостоятельного действующего лица, сколько свидетеля и летописца действия. В «Истребителе» эту роль выполняет журналист-известинец Лев Бровман, специалист по самой модной в середине 1930-х годов теме — авиации. И соответственно в фокусе его (а вместе с ним и читательского) внимания — летчики-испытатели, полярники, парашютисты и другие суперзвезды эпохи.

Однако в отличие от «Июня», делившегося всего на четыре части, «Истребитель» разветвляется на множество сюжетных рукавов. Жена знаменитого детского писателя, героя Гражданской войны, подумывает уйти от своего проблемного мужа к молодому и успешному летчику-испытателю (вся эта новелла — изящный парафраз «Голубой чашки» Аркадия Гайдара, рассказанный с другой перспективы). Знаменитая парашютистка Люба Лондон гибнет при попытке установить рекорд в затяжном прыжке на Люберецком аэродроме. Пилот Петров женат на красавице-актрисе, но трагической, рыцарски идеальной любовью любит героического штурмана Полину Степанову, и их история становится осовремененной версией Тристана и Изольды. Поляк, шляхтич и гордец Гриневицкий мечтает перелететь через полюс и показать американцам, кто в небе главный, но вместо этого исчезает вместе с самолетом и экипажем — входит в облачность, обрушивает на диспетчеров шквал таинственных радиограмм, а после навеки исчезает из эфира. Самый отважный, самый честолюбивый и самый пламенный из всех авиаторов Волчак безуспешно пытается перебраться с небосклона реального на небосклон политический. Два с лишним года дрейфует в океане затертый льдами пароход «Седов» под командованием медленно сходящего с ума двадцативосьмилетнего капитана Ладыгина… Рекорды, головокружительно дальние беспосадочные перелеты, победы, приемы в Кремле, воздушные бои в Испании, аварии, увечья, смерти — «Истребитель» читается как своеобразная энциклопедия успехов и поражений советской авиации 30-х годов.

Кто-то из героев (например, авиаконструктор Антонов) выступает в романе под собственным именем. Во многих без труда опознаются их реальные прототипы: Волчак — это, конечно, Чкалов, его друг и соперник Канделаки — знаменитый ас Коккинаки, капитан Ладыгин — полярник, а впоследствии литератор Бадигин, Люба Лондон — парашютистка Люба Берлин, Гриневицкий — пропавший без вести в Заполярье летчик-испытатель Леваневский, штурман Волчака Дубаков — герой Великой Отечественной войны генерал Байдуков. Кто-то, судя по всему, склеен Быковым сразу из нескольких исторических персонажей или просто родился в голове писателя из духа времени и огромного массива переработанных, прочитанных и усвоенных документов. Густонаселенный, подробный, глубоко укорененный в подлинном историческом материале роман Дмитрия Быкова оставляет впечатление книги, берущей начало в долгой и вдумчивой авторской любви к предмету. А главным источником информации и вдохновения для писателя служат дневники журналиста Лазаря Бронтмана — именно с него списан Лев Бровман, тот самый, глазами которого мы по большей части видим происходящее.

Стремясь в предисловии к роману очертить контур своего художественного замысла, Дмитрий Быков пишет: «Дневники и книги Бронтмана внушили мне странное чувство: именно при знакомстве с ними я впервые в жизни ощутил постыдную, может быть, зависть к героям этого времени, про которое нам вроде бы столь многое известно — уж как-нибудь достаточно для того, чтобы не плакать ночью о времени большевиков, а если и плакать, то не от зависти. Попыткой разобраться с этим нелогичным чувством стала книга, которую вы держите в руках».

Ключом, позволяющим Быкову самому понять природу этой действительно неожиданной эмоции и объяснить ее читателю, становится античная метафора золотого века: герои 1930-х для автора «Истребителя» подобны полубогам греческой мифологии. Могучие, бесстрашные, благородные, взбалмошные и легкомысленные, они рождены для подвигов и вечной славы, но вместе с тем изначально обречены на гибель. Земле тяжела их поступь, поэтому срок героев на ней отмерен, и тех, кому каким-то чудом удастся не сгинуть в битвах с чудовищами, не стать жертвой собственной гордыни или божественного произвола, впереди ожидает беспощадная и окончательная мясорубка Троянской войны.

Великолепные, внушающие обожание с примесью почтительного ужаса, стоящие на добрую дюжину ступеней выше, чем средний человек того времени, обожаемые народом и вождями полярники, летчики, парашютисты и прочие романтические первопроходцы 1930-х несут на себе, по версии Быкова, ту же печать роковой обреченности. Ни для кого из них в принципе нет благополучного исхода, всех их в скором будущем ждет не то урна в Кремлевской стене, не то мифическая Земля Санникова, не то Острова Блаженных с полями цветущих иммортелей. А на смену героям идет совершенно новое племя жутковатых людей-зомби, порожденных темным гением патологоанатома Артемьева — еще одного персонажа романа, сумрачного колдуна на службе советской власти, темного антипода светлых и прямодушных небесных капитанов. Зачарованный силой и вместе с тем беззащитностью своих героев, ужасающийся инфернальной изменчивости и мощи их преемников, Быков бесспорно идеализирует советских летчиков — примерно в том же смысле, в котором идеализируют античных героев Гомер или Гесиод. Он любит их той любовью, которой можно любить только недолговечное и безвозвратно ушедшее.

И эта идеализация, или, если угодно, мифологизация неизбежно вызывает к жизни еще один слой в романе — фантасмагорический, мерцающий где-то на стыке реальности и бреда, ту самую упомянутую в самом начале «метафизическую прививку». Жутковатые вставные эпизоды, в которых случайные свидетели встречаются с жутковатыми порождениями некроманта Артемьева, обладают свойством одновременно ночного кошмара и абсолютно плотной, материальной реальности. Встречи героического штурмана Степановой, десантировавшейся во время вынужденной посадки где-то в окрестностях Хабаровска, с диковинными обитателями тайги можно объяснить тем, что, спасаясь от боли, она приняла таблетку опиума — но и принять за правду тоже можно (выжила же она как-то в этой тайге, без еды и медикаментов). Загадочная секта подпольных ученых-эзотериков, исследующая левитацию, невидимость и путешествия во времени и помогающая одному из героев бежать из СССР, конструируется по модели городской легенды. Но ведь бежит же герой из страны, на манер Доктора Кто отведя глаза кондуктору пустой бумажкой, которую тот принимает за билет. Иными словами, в отличие от неприятно правдоподобного «Июня», «Истребитель» при всей своей аэродинамической достоверности — это, конечно, роман-идиллия, роман-миф, воспевающий то, что, пользуясь есенинской формулировкой, пришло процвесть и умереть.

Античный миф об обреченном на вымирание поколении героев — не единственная зашитая в «Истребителе» культурная аллюзия: читатель сможет развлечь себя, угадывая в числе литературных первоисточников то «По ком звонит колокол Хемингуэя», то «Путешествие Артура Гордона Пима» Эдгара Аллана По, то «В круге первом» Солженицына, то «Голову профессора Доуэля» Александра Беляева (к ней восходит вся линия патологоанатома Артемьева), то северные рассказы Джека Лондона. Но все же, пожалуй, именно Древняя Греция оказывается наиболее емкой метафорой для советских тридцатых годов с их тяжеловесным неоклассицизмом — именно она лучше всего позволяет объяснить и рационализировать то самое иррациональное чувство зависти, сострадания и восхищения по отношению к героям СССР, которое сам Быков так четко фиксирует в своем предисловии. И которое присуще, конечно же, вовсе не ему одному. «Не важно, как мы жили, важно, с какой высоты падали», — говорит один из героев романа. «Истребитель» — попытка сохранить память и об этой высоте, и об этом падении.
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №52, 17 мая 2021 года





Картина мира

(По мотивам последних выступлений президента России)

К шестидесятилетию поэмы Вознесенского «Антимиры»



Вот перечень недружественных стран,
Который возглавляет Пиндостан,
А следом — все былые сателлиты,
Варшавского сообщества сыны,
Что злобою беспримесной налиты
И русофобской подлостью полны.

Завидуют соседи и сосут:
Ресурсов и духовности сосуд —
По дедовским заветам здесь хранится.
Россия — сфинкс. Она сидит в гнезде.
Никто не знает, где её граница:
Где хочется (а хочется везде).

Российские союзники — ХАМАС,
Крылатые ракеты, нефть и газ.
Когда придёт суровая година
И средства исчерпаются до дна,
Россия принудительно едина,
Но и тогда, как водится, одна.

Она одна, как одиночка-мать,
Какую никому не уломать;
Исполненная дикого апломба,
Угрюмая, как люциферов смех,
Всегда одна — как атомная бомба,
Рассчитанная сразу и на всех.

Всевластна власть, а нечисть нечиста,
Давно Антихрист вытеснил Христа,
Ум недозрелый, правила косые,
Как замечал покойный Кантемир.
И так как мир вокруг — Антироссия,
То вся Россия в целом — антимир.

Антитеррор на улице гремит,
Разнузданно хамит антисемит,
Антипопы пиарят антибога,
От злобы раскалившись добела,
И хоть антипрививочников много —
По всей стране кишат антитела.

Под гром пальбы, под звуки антилир
Мы строим антирусский антимир,
Где правят антисущности из Данте,
Где полшага до книжного костра —
И что дурного, если анти-анти-
Желает быть соседка и сестра?

Мы — антиподы: это спел не зря
Антисоветчик, прямо говоря,
Давно святым объявленный в Отчизне.
Привычен и уютен русский бред,
И только жаль, что после антижизни
Приходит смерть:

Альтернативы нет.