May 25th, 2021

berlin

Сергей Кибальник (доклад) // «YouTube. Николай Кофырин»

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©





7:54


Сергей Кибальник:
«Мифологизация классики как основная форма существования современной русской культуры»

IX Международный конгресс
«Русская словесность в мировом культурном контексте. Классика и мы: к 200-летию со дня рождения Ф.М.Достоевского»
// подмосковный пансионат «Лесные дали», 16 мая 2021 года





Сергей Кибальчич
Анти-Быков =) (Достоевский в «Одине» Дмитрия Быкова)
// литературный журнал нового поколения «Формаслов», 1 сентября 2020 года



«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник+» (Люди, на которых держится мир), №5, 2021 год

рубрика «Человек-легенда»

Третий Михалков

Получилось, что главным русским режиссёром последних лет стал Андрей Кончаловский. «Ника» и «Золотой орёл» за «Дорогих товарищей!», венецианские призы за «Белые ночи почтальона Тряпицына» и «Рай», практически ежегодные премьеры новых и сильных картин в последние пять лет, включая яркую документальную картину «Человек неунывающий»,— всё это доказывает, что жить в России надо долго, до всего доживёшь.


Доживший

Кончаловский сейчас дожил до своего времени, нынешняя Россия представляет для него оптимальную среду, есть даже постоянный спонсор Алишер Усманов,— но любой мастер вам скажет, что дело не в спонсоре и даже не в среде. Дело, так сказать, в фоне. Кончаловский застал в России несколько эпох — шестидесятничество, семидесятничество, перестройку, ельцинский бардак, раннего Путина, позднего Путина, и именно главным выразителем эпохи зрелого Путина ему повезло стать. Для ранних шестидесятых он был слишком умён и трезв, для семидесятых — слишком деятелен и разнообразен, для девяностых, когда снимал очень мало,— слишком организован и опять-таки серьёзен, для раннего Путина — слишком трагичен внутренне. Теперешняя эпоха одновременно служит для него идеальным оттеняющим фоном: настоящих мастеров, талантливых и профессиональных, в России осталось мало, каждый на вес золота (одни умерли, другие уехали, третьи замолчали)... Так что среди современного российского кино «Дорогие товарищи!» действительно выдающийся фильм, но вместе с тем Кончаловский с удивительной энергией и силой выражает главную мысль времени: это Россия, дорогие товарищи, здесь иначе не бывает. Как сказано в одном современном романе, тоже довольно точно выражающем эпоху:

«Я согласен, что для некоторых... видов деятельности эта страна сейчас не приспособлена. И даже, очень может быть, вся её система... не очень удобна для жизни. Но... не придумано ещё хорошей системы. Всякая страна устроена чёрт-те как, но определяется она количеством приличных людей, которые в ней тут и там расставлены. И устройство это сконструировано так, что система как раз плодит довольно приличных людей».

Трифонов говорил: «У каждой птицы — своё время петь». Его время было — семидесятые, он ежегодно выпускал шедевры, которые писал стремительно. Кончаловский дожил до своей эпохи в 80, работает качественно и продуктивно, и в ближайшие несколько лет эта ситуация вряд ли изменится. В такие времена всегда кажется, что лучше (иначе) быть не может и надо пользоваться теми возможностями, какие даёт эта страна и это время. А потом окажется, что всё может быть совершенно не так, что это был лишь один из вариантов России, один из модусов выживания — и главным режиссёром станет кто-то совсем другой, а про Кончаловского будут помнить так же, как в девяностые про Трифонова — уважительно, но удалённо.

Кино, однако, хорошо тем, что никуда не девается и может спокойно дожидаться нового абсурда, во время которого опять прозвучит. Россия прекрасна именно этими повторами. Конечно, фраза самого старшего Михалкова «Волга течёт при любых политических режимах» вполне справедлива. Но при некоторых она всё-таки полноводнее.

Деревенский Шекспир

Если кто-то хочет понять Россию, сегодня ему надо читать не Достоевского, а Кончаловского. Именно читать — потому что, рискну сказать, Кончаловский-сценарист сильнее режиссёра. Режиссёр он хороший, а сценарист великий.

Об этом говорит сам перечень его работ: именно он вместе с Тарковским писал сценарий лучшего русского фильма «Андрей Рублёв» (так считаю не только я, но и почти все европейские кинематографисты). По его сценариям сняты шедевры — «Ташкент — город хлебный» Шухрата Аббасова (только смотрите в бесцензурном варианте, а то там вырезали всё лучшее), «Транссибирский экспресс» Эльдора Уразбаева, а из недавних — прошедший почти незамеченным его проект «Мороз по коже». Он написал этот сценарий для своего ученика Криса Солимайна и спродюсировал картину. И по этому сценарию про Кончаловского и Россию можно сказать всё — это кино в жанре, который он придумал и лучше всех воплотил. Это русско-американская трагикомедия с американской динамикой и русским ощущением бессмысленности всех усилий. Сказал же Кончаловский, что Россия — шекспировская страна, страна больших страстей и неизменного образа жизни. Так что, когда Балабанов снимал «Брата-2», он использовал концепты Кончаловского американского периода — когда он снимал совершенно русское кино в американских декорациях.

В сущности, и сам Кончаловский с его сочетанием тоски и драйва, умиления и брезгливости, Кончаловский «Курочки Рябы» и «Поезда-беглеца», «Ближнего круга» и «Любовников Марии» — типичный русский американец, предприимчивый, быстрый — и при этом не то что верящий, а даже не допускающий, что у всех этих усилий может быть результат. «Кино, которое осуществилось на 20 процентов режиссёрского замысла — шедевр, на 5 — норма»,— сказал он как-то, и тут не поспоришь. Это, впрочем, касается всего — прежде всего в России; о всякой жизни легко сказать то же самое.

Collapse )
berlin

Эссе Дмитрия Быкова в сборнике «Герман» // 2020 год

«Герман» // Санкт-Петербург: «Сеанс», 2020, мягкая обложка, 592 стр., ISBN 978-5-905669-54-5


«Трудно быть богом»

То же, что и всегда

1

Как и предсказывал Алексей Герман,— и для этого предсказания не обязательно быть Германом,— с годами язык его последнего фильма стал понятнее. Как предупреждал Мандельштам, «в последнее время я становлюсь понятен решительно всем. Это грозно». И для Германа, и для Мандельштама лучше было бы в самом деле оставаться недопонятыми — лучше в самом прямом, бытовом и репутационном смысле. Можно было бы спорить на разные неинтересные темы вроде того, обязано ли искусство быть доступным для масс, размышлять о киноязыке, в крайнем случае добавлять что-нибудь о слишком большом количестве грязи в кадре, о преимуществах ручной работы при изготовлении декораций и о прочих вторичных вещах. Теперь, мне кажется, можно поговорить и о существенном — то есть о том состоянии, в каком он делал фильм и в какое постепенно входит большая часть российского населения. А также о том, как соотносится фильм Германа с «Андреем Рублёвым» Тарковского, по отношению к которому «История Арканарской резни» (это название кажется мне более адекватным) отчётливо полемична.

Именно Тарковский — а не сама повесть Стругацких, которой трактовка Германа ни в чём не противоречит,— является тут главным объектом спора. «Андрей Рублёв» — по умолчанию лучший советский фильм или по крайней мере один из пятёрки лучших,— доказывает, что искусство творит свой рай из земного ада: страшное количество средневековых жестокостей в финале оборачивается торжеством гения, и художник как бы окупает жизнью и живописью весь этот кровавый ад. То есть всё не зря, если из этого получается «Троица». Конечно, не худо напомнить, из чего она сотворена,— но смысл истории именно в этом: чтобы из крови и грязи, из феодальной усобицы и княжеских предательств родилось абсолютное искусство. Задача художника — творить свои краски из всего вот этого. Фильм Тарковского, при всей своей гуманистической морали, получил от Солженицына упреки в слишком грязном изображении русской реальности, то есть, современно говоря, в русофобии; Герман не дожил до премьеры своего фильма, и потому критика его, по сути, не обсуждала — зачем говорить гадости художнику, который всё равно их не услышит? Не то его арканарская резня была бы названа истинно русофобской, даже несмотря на то, что действие происходит в Запроливье.

Герман отсылается к Тарковскому в каждом кадре — его монахи Чёрного ордена похожи на монахов из «Рублёва», пыток и казней даже больше, чем у Тарковского, и показаны они натуралистичней; есть Летающий мужик («Вот… летать учимся… всё больше книзу»), есть Духовный Человек, истинный прогрессор, среди всего этого ада, и только обета молчания он не дает; есть и мальчик при нём — но этот мальчик колоколов не льёт, а самого Румату в конце фильма только что не проклинает. Мир Арканара вышел у Германа грязней, зловонней, бесчеловечней, чем мир рублёвской Руси у Тарковского, и вообще в картине меньше воздуха — нет, скажем, ничего, напоминающего гениальный эпизод зимнего распятия,— но Герман всё это делает сознательно: его цель — доказать, что в мире Арканара не может быть искусства. Что Арканар — это мир тотального растления, и искать в нём Возрождения не только наивно, но как-то, что ли, даже подло. Это уж какой-то запредельный эстетизм — оправдывать иконами Рублёва кошмары XIV века. Искусство ничего не оправдывает, и если бы среда вокруг Рублёва была не такой кровавой — он всё равно написал бы свои иконы, а то, глядишь, их было бы и больше… Старая мифологема «художнику необходимо страдать» Герману отвратительна. Он всё время подчёркивает, что мир Арканара с его расчетливой жестокостью и узаконенной подлостью убивает искусство. Больше того: в самой антихудожественности его фильма (а то Герман не умел снимать кино, вызывающее катарсис! А то мы не помним «Двадцать дней без войны» и даже «Хрусталева!») заложен вызов: петь не хочется под звон тюремных ключей. Не бывает великого искусства в вольном Арканаре, оскорбительна в этой среде сама мысль о нём, и если фильм Германа кажется вам затянутым, или слишком натуралистичным, или недостаточно связным,— то вспомните, как Шостакович ответил Кириллу Кондрашину, когда тот в 1961 году дирижировал Четвертой симфонией, двадцать пять лет пролежавшей под спудом. Кондрашин спросил, не длинновата ли одна часть,— Шостакович в своей манере поскрёб щеку и пробормотал: «Пусть кушают… пусть кушают…». Фильм Германа, в котором камера блуждает виртуозно, и всё же партитура этих блужданий рассчитана так, чтобы избежать всякой картинности, всякого, так сказать, Босха,— и есть это оглушительное «Пусть кушают!», брошенное в лицо зрителю, который так живёт. Полный отказ от всякого эстетства, от всех конвенций, от любых теорий прогресса — и главное, от веры в высокое предназначение художника. В «Трудно быть Богом» очень много плюют в лицо, это своеобразный лейтмотив фильма — и, если угодно, авторское обозначение его жанра. И хотя смотреть «Рублёва» после Германа — некое даже отдохновение, а всё-таки начинаешь видеть в нём какие-то шестидесятнические иллюзии, которых не замечал раньше; какой-то компромисс более высокого типа, чем компромиссы с Госкино, на которые Тарковский не пошёл.

Collapse )
berlin

Эссе Дмитрия Быкова в сборнике «Поэт и леди» // 2019 год

«Поэт и леди: К истории отношений Андрея Вознесенского и Жаклин Кеннеди-Онассис: сборник воспоминаний и эссе» // Москва: «АСТ» («Редакция Елены Шубиной»), 2019, твёрдый переплёт, 208 стр., иллюстрации, ISBN 978-5-17-120284-2


Самый американский из русских поэтов

Тема Вознесенского и Америки — объект довольно многочисленных исследований здесь и там, назовём для примера сравнительно недавнюю и вполне объективную статью Владимира Соколова к 85-летию поэта «Андрей Вознесенский в Америке и об Америке». Подробно рассмотрена история его отношений с кланом Кеннеди: по личной просьбе JFK (чьим именем вскоре будет назван тот самый «Ночной аэропорт») Хрущёв прекратил набиравшую обороты травлю Вознесенского; Эдвард писал послесловие к его книге (хоть Соломон Волков и заметил, что «сенатору о поэте сказать нечего»); дружба связывала Вознесенского с Жаклин, он дарил ей свои видеомы, она хотела издать его книгу. Вознесенский был Почётным членом американской академии искусств и литературы. Дочь Вознесенского последние 15 лет живёт в Штатах, словно подтверждая давний тезис о том, что дети подспудно осуществляют наши заветные мечты — и конечно, родись Вознесенский в Штатах, жизнь его была бы безоблачнее. Вряд ли он состоялся бы там в полной мере, не учился бы у Пастернака (но, быть может, дружил бы с Оденом), но уж точно у него было бы меньше оснований сказать в старости:

Здесь живу, где подыхает живность.
Надо делать что-то — не тужить.
Жизнь моя в итоге не сложилась.
У народа не сложилась жизнь.


Надежда Мандельштам иногда, в ненастные минуты, говорила о Бродском: «Нормальный американский поэт». На самом деле, по-моему, это никак не унизительное определение — «нормальный» уровень американской поэзии ХХ века весьма высок, повыше «нормального» русского, если говорить не о вершинах, а о рядовых членах Союза писателей. И определение «американский поэт», исключительно лестное, в нравственном, да и техническом смысле больше подходило бы Вознесенскому — прежде всего к самому духу его поэзии.

Вознесенский впервые приехал в Штаты в 1961 году. Поездка сопровождалась рядом фарсовых эпизодов, и немудрено — для 28-летнего Вознесенского это была и первая заграница (как говорил он сам, Евтушенко-то приучали к загранице постепенно — сначала Болгария, потом Куба…). Постоянно опасались провокаций. Большинство советских гостей поселили в отеле на пятом этаже, молодых поэтов — на седьмом, в одном номере. Однажды ночью в номер постучали: «Женя, открой, я с тобой в школе учился!». «Я нигде не учился! Советские поэты по ночам спят!» — отрезал Евтушенко. Предполагаемый провокатор выругался и ушёл. Вместе с Вознесенским они поехали на пятый этаж будить руководителя делегации (Вознесенский вспоминал, что тот приехал в Штаты с секретаршей и устроил ей своеобразный медовый месяц). Тот одобрил их поведение. Наутро выяснилось, что к Евтушенко стучался артист из гастролировавшего там же танцевального ансамбля Моисеева, действительно его одноклассник.

Не стоит интерпретировать некоторые тогдашние стихи Вознесенского как реальные проклятия американским спецслужбам (а стихи про Мэрилин — как проклятие киноиндустрии купно с жёлтой прессой). Думается, речь скорее о спецслужбах отечественных, о клеветниках и соглядатаях сугубо московских, а американская тема была лишь удобным поводом:

В Америке, пропахшей мраком,
камелией и аммиаком,
В отелях лунных, как олени,
по алюминиевым аллеям,
Пыхтя как будто тягачи,
За мною ходят стукачи —
17 лбов из ФБР,
Брр!..

Один — мордастый, как томат,
другой — галантно-нагловат,
И их главарь — горбат и хвор.
Кровавый глаз — как семафор.
Гостиницы имеют уши.
Как микрофон головка душа,
И писсуар глядит на вас,
Как гипсовой богини глаз.

17 Вознесенских стонут,
они без голоса. Мой крик
Накручен на магнитофоны,
Как красный вырванный язык!
Я разворован, я разбросан,
меня таскают на допросы...
Давно я дома. Жив вполне.
Но как-то нет меня во мне.

Невыносимо быть распятым,
до каждой родинки сквозя,
Когда в тебя от губ до пяток,
Как пули, всажены глаза!
И пальцы в ржавых заусенцах
по сердцу шаркают почти.
«Вам больно, мистер Вознесенский?»
Пусти, чудовище! Пусти.
Пусти, красавчик Квазимодо!
Душа горит, кровоточа
От пристальных очей «Свободы»
И нежных взоров стукача.


Collapse )

изначальное название текста «Вознесенский и Америка»
berlin

Аудиозаписи 10 лекций Дмитрия Быкова // лекторий «Прямая речь», 19 февраля – 26 марта 2021 года



.mp3

«50 главных книг мировой литературы. Магический реализм»

2021.02.19 «Тема двойничества. Эдгар По и Роберт Льюис Стивенсон» (платное видео здесь)
2021.02.23 «Оскар Уайльд "Портрет Дориана Грея"» (платное видео здесь)
2021.03.02 «Латиноамериканский роман. Хуан Рульфо и Габриэль Гарсиа Маркес» (платное видео здесь)
2021.03.05 «Джон Рональд Руэл Толкин "Властелин колец"» (платное видео здесь)
2021.03.09 «Джоан Роулинг "Гарри Поттер"» (платное видео здесь)


абонемент №8 (5 видео — 2.500 руб.) + ЛитРес (5 аудио — 1.058 руб.)


«50 главных книг мировой литературы. Метароман или энциклопедический роман»

2021.03.12 «Гюстав Флобер "Бувар и Пекюше"» (платное видео здесь)
2021.03.16 «Джеймс Джойс "Улисс"» (платное видео здесь)
2021.03.19 «Роберт Музиль "Человек без свойств"» (платное видео здесь)
2021.03.23 «Томас Пинчон "Радуга тяготения"» (платное видео здесь)
2021.03.26 «Марк З. Данилевский "Дом листьев"» (платное видео здесь)


абонемент №9 (5 видео — 2.500 руб.) + ЛитРес (5 аудио — 1.058 руб.)


berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №6, июнь 2021 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Adam MickiewiczАдам Мицкевич

1

Жизнеописания Мицкевича (1798–1855) тут не будет, благо оно вполне доступно, а вдаваться в тонкости его национальной идентификации (белорус по происхождению, литовец по рождению, поляк по языку, европейский скиталец по месту жительства, рожденный в окрестностях Вильно и умерший в Константинополе) здесь нет места. Нас занимает один конкретный вопрос — его дружба и полемика с Пушкиным, его представление о месте Польши в ряду европейских народов, его поэтическая стратегия в депрессивную постромантическую эпоху, в мире, где скомпрометирован Наполеон и умер Байрон, а проект европейской революции в очередной раз кончился почти повсеместным торжеством реакции. Мицкевич оказался в ссылке по ложному обвинению (разумеется, политическому), три месяца отсидел, был выслан в Санкт-Петербург, «жил в Одессе, бывал в Крыму», в 1829 году из России уехал и более не возвращался — ни в Россию, ни в родную Литву. Похоронен в Париже, перезахоронен в Кракове.

Назвать Мицкевича поэтом-романтиком,— каковой штамп повторяется с унылым постоянством почти во всех его жизнеописаниях,— можно весьма условно: Мицкевич начал печататься с 1818 года, когда романтизм был уже позади. Уже и Байрон, признанный глава школы, с ним простился; Наполеон, главный герой европейских романтиков, угасал на далеком вулканическом острове. Романтизм возник как реакция на Просвещение — или, если угодно, как реализация мысли Канта о том, что эстетическое наслаждение бывает двух родов: положительное, т.е. гармоническое, и отрицательное, т.е. тревожное и мрачное. Есть пейзажи умиротворенные, как штиль, а есть упоение в бою и бездны мрачной на краю; соответственно и романтизм оспаривает концепцию Просвещения, согласно которой для человека естественно быть хорошим. Французская революция показала, что в условиях свободы человек больше интересуется массовыми публичными казнями, нежели творческим трудом, а жажда социальной справедливости оборачивается жаждой расправ. Оказалось даже, что поместить человека в условия вожделенного равенства недостаточно — он тут же принимается искать неравенства; супружеское счастье, Филемон и Бавкида — идеал весьма незначительной части населения. Толпа неспособна решать свою судьбу, более того — вообще ни к чему не способна; чтобы повелевать толпой, нужен сверхчеловек, Каин и Манфред, которого всё равно потом либо проклянут, либо растопчут; из романтизма, обработанного Ницше, в скором времени получился фашизм, хотя ни романтизм, ни даже Ницше в этом не виноваты. Романтизм, освоенный массами, как раз и есть главная чума ХХ века. Романтизм — тупик, хоть он и дает подчас великолепные художественные результаты. Что теперь делать — вот вопрос; ситуацию после Наполеона и Байрона с великолепной точностью и трезвостью описал в 1824 году Пушкин:

О чём жалеть? Куда бы ныне
Я путь беспечный устремил?
Один предмет в твоей пустыне
Мою бы душу поразил.
Одна скала, гробница славы...
Там погружались в хладный сон
Воспоминанья величавы:
Там угасал Наполеон.
Там он почил среди мучений.
И вслед за ним, как бури шум,
Другой от нас умчался гений,
Другой властитель наших дум.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мир опустел... Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?
Судьба земли повсюду та же:
Где капля блага, там на страже
Уж просвещенье иль тиран.


То, что Пушкин ставит Просвещение в один ряд с тиранией, не случайно: то и другое исходит из абстрактного представления о человеке, из идеала, хоть и различного, то и другое оборачивается насилием над ним. Н.О.Лернер заметил, что «мысль Пушкина очень ясна: в ней отразилась старая романтическая идея: «просвещенье», т.е. внешнюю культуру, сотканную из лжи и условностей, поэт считает не менее враждебной благу истинной, естественной свободы, чем тирания».

И вот из этого тупика, ясно сознаваемого главными поэтами (читай, главными мыслителями постромантической эпохи), надо было выбираться; после смерти Байрона Пушкин оглядывался только на двух современников — Гёте и Мицкевича. Все трое друг за другом внимательно следили (существовала даже легенда, что Гёте передал Пушкину своё перо,— доказательств, увы, нет, кроме рассказа самого Пушкина, записанного Нащокиным). Сравнению поэтических стратегий Гёте и Байрона Мицкевич посвятил весьма дельную статью. Не будет преувеличением сказать, что после краха романтической утопии (антиутопии?) Мицкевич, Гёте и Пушкин каждый по-своему решали одну и ту же задачу — создание национального эпоса. Любопытно, что все трое избрали для него драматическую форму. Гёте тридцать лет работал над «Фаустом», Пушкин высшим своим созданием считал «Годунова» и «Маленькие трагедии», Мицкевич всю жизнь (точней, до середины тридцатых, пока не отошел от поэзии) сочинял мистерию «Дзяды».

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Facebook», 25 мая 2021 года

Denis Dragunsky («Facebook», 25.05.2021):

МОИ ПЯТЬ КОПЕЕК ПРО ДРУГИЕ ТРИ КОПЕЙКИ.

Ну, что же. Игра проиграна. Прискорбное большинство, встретив явную мерзость, склонно понять, простить, оправдать, примириться, успокоиться, не брать в голову, мудро улыбнуться, отвернуться... Может быть, даже громко возмутиться, но ничего не сделать. Напр., не отфрендить «общего друга». Ах, ах! А вдруг он не знал, не понял, не читал? А вдруг ему надо для объемной картины? И вообще нет ли в отфренде агрессии, интрузии, токсичности?

Большинство мерзостей творится под такие трели. Ну и пожалуйста. Только запомните: те, к кому так терпимы вы — навряд ли будут так же терпимы к вам.

Знаменитый диалог Горького и Ленина:

— Владимир Ильич, ну разве так можно? Ведь эти профессора, которых вы расстреливаете, спасали вас. Прятали большевиков от полиции...

Ильич заразительно засмеялся и сказал:

— Они были дурачки и не осознавали своего классового интереса! А мы понимаем свой интерес, поэтому их расстреливаем!







из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Что игра проиграна — можно было с полным основанием говорить уже во времена Веспасиана, а это было только рана (с). Игра не проиграна, просто несколько раз в истории в неё уже приходилось вмешиваться судье.
berlin

Торжественное предложение съесть шоколадного Пушкина весом в 2,5 кг...






Торжественное открытие Костомаровского форума
// Государственный институт русского языка им. А.С.Пушкина, 24 мая 2021 года

результаты опроса «Иконы языкового вкуса»:


Дмитрий Быков

Жанрово-композиционные характеристики. Речь Дмитрия Быкова связная, логичная, хорошо выстроенная, за счет этого увлекательная. Наблюдается смысловая завершенность каждого отрезка речи, точность формулировок. Это позволяет легко удерживать внимание аудитории.

Коммуникативно-прагматические характеристики. Тематическое разнообразие: от интересных воспоминаний, историй из жизни, сопровождаемых элементами юмора, анекдотами, языковой игрой, до литературоведческих рассуждений (сопоставления творчества великих писателей и литературных параллелей).

Риторические характеристики: легко говорит, вставляет анекдоты, удерживает аудиторию. Модальность — некая «плутоватость» поведения как очевидное желание нравиться публике. Грамотный, с чувством юмора. Невербалика спокойная, философско-вальяжная. Втягивает слушателей в диалог, поощряя к ответам. В угоду публике выбирает эпатажные темы, меняет интонацию — от сарказма и возмущения к вкрадчивости, дидактичности и нотации.

Используя ненормативную лексику в рассказах, шутках, не применяет откровенный негатив даже по отношению к оппонентам. Ироничен по отношению к себе.

Неизменная диалогичность: «Давайте вместе проследим… Давайте вспомним… Вы сами проследите… Вы увидите… Ребята, ничего не поделаешь…».

Усиливают коммуникативный эффект анафоры (это один из любимых риторических приемов Д. Быкова) с повторяющимся глаголом: «Вспомните Толстого… вспомните Бальзака… вспомните… вспомните…» — он расширяет пространство мысли, апеллирует к фоновым знаниям и одновременно увеличивает поле знаний самого адресата — слушатели подсознательно понимают, сколько они знают.

Богатый и стремительный ряд ссылок на имена и произведения держит слушателей в напряжении: «У Агаты Кристи мы видим моральную проблему, равным образом у Честертона, равным образом у современных авторов — Чейз, например».

В речи органично переплетаются книжные слова и явные просторечия, иногда сленговые слова, что создает комический эффект: «Сколько Достоевский набрался у Диккенса… Достоевский тянет у всех: тянет у Толстого, даже у Пушкина тянет… Агата Кристи, чувствуя подкрадывающийся Альцгеймер…».

Эпатажные высказывания, которых не стесняется: «Я придумал русский народный афоризм «Мимо жопы не сядешь»»; «Мне 50 лет, а у меня не было ни одной групповухи…»; «Крымнаш — это так соблазнительно!»; «Начинает голимый философский замут…»; «Говорил Абрамович: «Поддерживать надо то, что не стоит»»; «Мой учитель говорила, что мы не оппозиция, а контра…».








berlin

Дмитрий Иванов // «Литературная Россия», №19, 20 мая 2021 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


рубрика «Так жить нельзя»

Реальность. И сверхреальность?

По-праву-каратели

Не слишком давно Дмитрий Быков выпустил книгу политически поэтических сатир «Заразные годы» (М., 2019). Годов набралось двадцать, стихов под триста. В них едко и страстно прокомментированы чуть ли не все заметные события нового тысячелетия, случавшиеся в общественной российской жизни, прежде всего, вокруг или по инициативе нашей верховной элиты.

«От автора» сообщалось: «еженедельные (иногда и чаще) поэтические экзерсисы держали меня в тонусе. Чтобы писать время от времени настоящие стихи о смысле жизни, неплохо бывает накачивать мускулы…» В этих тренировочных, не для вечности стихах много боли, желчи, остроумия, злости… Когда читаешь быковские «треники» подряд, оживает бесполезно, бездарно промчавшееся для страны, народа, власти долгое время. Становится горько и обидно.

Ещё и потому, что, как еженедельные и регулярные, так и собранные под одной обложкой, «заразные» стихи ничего не меняли и не сменили. А ныне вообще мало горазды на что-то, кроме сочувственных или неприязненных сожалений об «утраченных иллюзиях». Поэт старался «кукарекать», звал и зовёт новое утро, будоражил и напрягал, — но «не рассветало» и не рассветает, и напрасно всякий раз его стих «в тревожную даль зовёт» чуткое читательское сердце.

А что ещё характерно: не помнится каких-то автору «репрессалий» или цензурных ограничений: мели, Емеля, твоя неделя.

Публика быстро привыкла к быковским словесным карикатурам. Ей требовалось всё большего обличительства и «смехачества». Быков и здесь преуспел,— с чтецким циклом «Гражданин поэт». И тут же разъяснил и признался:

Я не люблю «Поэта с гражданином»
И их еженедельное кино.
Они с подачи Путина даны нам,
Иначе их прикрыли бы давно.


Значит, есть-есть у нас, остаётся свобода «пока свободою гореть»…

Вот и Дмитрий Глуховский решил воспользоваться нынешним, по видимости благоприятным моментом, и ему переиздали давний сборник «Рассказы о Родине» (М., 2021). Здесь словесные молнии, язвительно разящие или вызывающие искреннее веселье, тоже были нацелены прежде всего на российские тогдашние, но и остающиеся неизменными, или даже вечными, родимые высшие силы. Будь бы жив император Николай I, он, как после гоголевского «Ревизора», мог бы сказать: «Тут всем досталось, но больше всего мне».

В книге старые рассказы сохранены, только порядок сменился. Но заманные слоганы на обложке остались прежние: «“Рассказы о Родине”— смелая, чуть ли не наглая книга. Возможно, первая попытка дать новое — честное, точное — описание нашей страны за долгое время… Острая, искренняя, наболевшая книга. Бомба. Смех сквозь слёзы. Новая литература».

Как тут было не возрадоваться и не купиться.

В нулевые годы Глуховский с большим и настоящим успехом числился по фантастике, и именно потому, каюсь, «Рассказы о Родине» прошли тогда мимо меня. Сегодня, десять лет спустя, можно сказать, что книга была по-настоящему честной, наверное, дерзкой (но не «наглее» быковских инвектив того же времени), и могла бы стать «бомбой»,— но не случилось. Кого винить больше: читающую аудиторию, раз от разу становящуюся всё равнодушней к острому и даровитому слову, — саму ли нашу прозу, старательно отучающую читателей серьёзно думать о жизни…

Зато сейчас, зная Дмитрия Глуховского как автора «Текста», который считаю самой значительной посвящённой современности книгой минувшего десятилетия, я, конечно, ухватился за его «возможно, первую попытку…» И вижу, что эти полуфантастические, полуиздевательские рассказы щедринского толка не просто не устарели, а стали ещё злободневнее. Понятно, бомбой их сегодня не назовёшь, их реалии не совпадают с теперешней действительностью. Зато сама наша реальность всё больше и больше совпадает с их приземлённой фантастикой и возвышенным сарказмом.

Особо широко представлены в сборнике всякие значительные лица: незабываемый тандем, подзабытый образ национального лидера, министр с большой буквы, губернаторы, всякие их вице— и замы, магнаты, администраторы и силовики — генералы, генералы со звёздами или без… И за всеми ими — Система.

В том числе и правоохранительная.

Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©