June 20th, 2021

berlin

«Шоколадный Пушкин» — седьмой студийный альбом группы «Звуки Му», записанный и выпущенный в 2000 г..

«Братцы, неужели вы действительно думаете, что я способен съесть Пушкина?!
Он спрятан в надежном месте»
© Дмитрий Быков





Екатерина Шульман
// «YouTube. Екатерина Шульман», 19 июня 2021 года

Шоколадный Пушкин: вручение диплома Института русского языка на книжной ярмарке на Красной площади

«На Книжном фестивале «Красная площадь» ректор Государственного института русского языка им. А.С.Пушкина Маргарита Русецкая поздравила Екатерину Шульман с победой в опросе «Иконы языкового вкуса». На фестивале политолог получила от Института русского языка им. А.С.Пушкина свидетельство медиаперсоны, формирующей языковой вкус эпохи.

Академика Костомарова всегда интересовали вопросы речевой жизни общества (одна из его книг так и называется — «Языковой вкус эпохи»). Виталий Григорьевич говорил, что языковой вкус — это «в сущности, меняющийся идеал пользования языком соответственно характеру эпохи». Развивая его идеи, Институт Пушкина провел опрос в социальных сетях. Пользователи выбирали из списка публичных персон тех, чья речь им нравится больше всего, а эксперты института проанализировали результаты опроса.

Лидерами опроса стали шесть человек, чью речь пользователи оценили как образцовую и отражающую языковой вкус современности: Алена Долецкая, Николай Цискаридзе, Дмитрий Быков, Екатерина Шульман, Леонид Парфенов и Даня Милохин».



«В общем, если мы действительно его съедим,
поделимся с вами ещё, дорогие слушатели,
нашими впечатлениями»
© Екатерина Шульман
berlin

Дмитрий Быков ко Дню Рождения Натальи Синдеевой // «Facebook», 20 июня 2021 года





Natalia Sindeeva is with Дмитрий Львович Быков («Facebook», 20.06.2021):

Стих для юбилярши от писателя Дмитрия Львовича Быкова. Благодарю всех причастных!


Твой юбилей настал, Синдеева.
От круглых цифр кидает в дрожь.
Ты, верно, встретишь на «Дожде» его:
Ты там фактически живешь.

Мне скучным кажется, Наталия,
Острить о наших временах.
Наташ, пошли они подалее,
А если честно — ну их нах.

Острить про Путина, Медведева,
Про Думу, как заведено…
Уже мы ели это едево,
Уже вот здесь у нас оно.

Как музыканты те, из Бремена,
С ослом, собакой и котом,—
Уже мы хавали безвременье,
Большою ложкою притом.

Сейчас, среди проблем бесчисленных,—
Хотя сравнение старо,—
Мы так беспомощно зависли, нах,
Как дряхлый член Политбюро.

Вопросы все, больные самые,
Неразрешенными висят.
Давай подумаем, душа моя,—
А как мы встретим шестьдесят?

(Что доживём — в том нет сомнения,
Прогноз надёжен, как гранит:
Господь хранит тебя, как гения,
А стерв особенно хранит).

Мы видим плюс и в поражении,
Но кто сегодня разберёт,
В каком мы встретим положении
Две тыщи тридцать первый год.

Вождём канала федерального
Тебя застанет юбилей,
Или в правительстве Навального,
Дающей прессе звездюлей?

Ты бущешь строгою и старшею,
Шкафы-охранники с боков,—
Причём твоей пресс-секретаршею,
Боюсь, окажется… молчу!

(При этом, гордая и смелая,
Ты возвратишься на экран,
В порядке хобби шоу делая
Про первых леди разных стран).

А может, бодрые холерики,
Мы встретим эти рубежи
В демократической Америке —
Чем плох Лос-Анджелес, скажи?

Ты будешь стройной, в платье кремовом,
И выглядишь на тридцать лет.
Сыграет Кисин. Мы с Ефремовым
Покажем «Гражданин поэт».

Паперный-Кортнев на два голоса
Споют давнишние хиты.
Обед закажем из «Макдональдса» —
Напрасных трат не любишь ты.

Хотя случиться может разное —
Излом эпохи будет крут,
Быть может, мы сойдёмся, празднуя,
Во глубине сибирских руд?

Я эту версию не лайкаю,
Но понапрасну слёз не лей —
Мы увеличенною пайкою
Отметим славный юбилей.

Но как бы ни было, Синдеева,
Какое нам ни светит дно,—
Моё прозренье иудеево
Внушает твёрдо лишь одно:

Министр ты будешь или пленница,
Элита или средний класс,—
Всё обязательно изменится.
Ничто не будет, как сейчас.

Не будем мы сидеть потупленно,
Букеты нервно теребя,
Острить вполголоса про Путина
И в полный голос — про тебя.

Страна у нас непобедимая.
Волкам не схавать поросят.
За пятьдесят твои, любимая,
А главное — за шестьдесят!

И чтоб совсем уже смешно было,
Чтоб громче сделать торжество,—
Я обещаю сделать Нобеля
На день столетья твоего.
berlin

Дмитрий Быков (видео)




Презентация романа-буриме «Война и мир в отдельно взятой школе»
участники: Дмитрий Быков, Денис Драгунский, Григорий Служитель, Нина Дашевская
// VII-й Книжный фестиваль «Красная Площадь», 19 июня 2021 года









Дмитрий Быков на презентации романа «Истребитель»
// VII-й Книжный фестиваль «Красная Площадь», 19 июня 2021 года


http://mibf.info/
berlin

Opinion by the Editorial Board // «The Washington Post», June 11, 2021

The Post's View

Opinion: Russia’s FSB poisoned another Putin critic. It’s chilling.

From Russia, with poison

A writer is sickened at the hands of Mr. Putin's security service.

Dmitry Bykov is a prodigious polymath of Russian letters and journalism. He has written prize-winning biographies and was part of a team that created “Citizen Poet,” a hit series online and on television offering biting political satire. For a decade, he has been a leading voice in opposition to Russian President Vladimir Putin. On April 13, 2019, traveling with his wife, Ekaterina Kevkhishvili, he arrived at Novosibirsk in Siberia for the first stop in a three-city lecture tour. Unbeknownst to Mr. Bykov, two officers of the Federal Security Service (FSB) arrived just hours before he did.

What happened next is chilling. According to a report published Wednesday by the open-source investigative outfit Bellingcat and its partners, Mr. Bykov was away from his hotel room for several hours while serving as an honorary reader in a popular spelling contest in the city. On April 14, the FSB men left the city and flew back to Moscow. On April 15, Mr. Bykov and his wife flew to Yekaterinburg for a lecture. On April 16, they took a taxi to the airport there for a flight to Ufa, the capital of Bashkortostan, 840 miles east of Moscow. Mr. Bykov began feeling nauseous at the airport but boarded the flight. By the time the plane was in the air, he became violently ill, vomiting, dripping with sweat and breathing heavily, and he lay down on the aisle floor. At Ufa, on the way to the hospital by ambulance, his wife says his speech turned to jumbled, incoherent sounds.

This set of events is almost identical to what happened to Russia’s opposition leader, Alexei Navalny, more than a year later, in August 2020. Bellingcat, in partnership with the Insider and Der Spiegel, suggests that Mr. Bykov was sickened by a secret poison squad of FSB officers, including some who later attempted to assassinate Mr. Navalny. The Bellingcat report documents how the FSB officers trailed Mr. Bykov and suggests they may have covertly placed the poison on his clothes when he was away from his hotel room.

Mr. Bykov suffered symptoms in Ufa similar to Mr. Navalny’s. He was later transferred from Ufa to a neurological institute in Moscow and recovered. Doctors never determined the cause of the poisoning. In Mr. Navalny’s case, subsequent tests abroad showed the poison squad used a substance similar to the nerve agent Novichok, a class of Soviet-era chemical weapons. Mr. Navalny, who is now in prison and whose organization has been outlawed as “extremist,” published a new investigation Thursday charging that Russian officials had falsified medical reports in his case and demanding a criminal probe.

In the case of Mr. Bykov, Bellingcat says if the poison were the same, it would have hit him after he got dressed on the morning of April 16 and went to the airport. This appears to be yet another attempted murder by Russia’s security services, who report to Mr. Putin, and a blatant violation of the Chemical Weapons Convention, an international treaty Russia signed and ratified. It shows how Mr. Putin deals with his critics: He sends them killers bearing Novichok.

перевод: «ИноСМИ.ru», 20 июня 2021 года

ФСБ отравила еще одного критика Путина. От этого кровь стынет в жилах

Дмитрий Быков — выдающийся энтузиаст русской литературы и журналистики. Он — автор лавроносных биографий и один из участников едко сатирического проекта «Гражданин Поэт». Более десяти лет он был одним из лидеров оппозиции российскому президенту Владимиру Путину. 13 апреля 2019 года, путешествуя со своей женой Екатериной Кевхишвили, он прибыл в Новосибирск, который стал отправной точкой его лекционного тура по трем городам. Но господин Быков не знал, что всего за несколько часов до него в город прибыли двое сотрудников Федеральной службы безопасности (ФСБ).

От того, что произошло потом, кровь стынет в жилах. Согласно отчету, опубликованному в среду исследовательским агентством Bellingcat и его партнерами, господин Быков покинул свой гостиничный номер на несколько часов, выступив почетным чтецом на популярном в городе конкурсе правописания. 14 апреля сотрудники ФСБ покинули город и вылетели обратно в Москву. 15 апреля господин Быков с женой вылетели на лекцию в Екатеринбург. 16 апреля они взяли такси в аэропорт и вылетели в столицу Башкортостана Уфу, в 1 350 километрах к востоку от Москвы. В аэропорту господина Быкова начало тошнить, но он все равно поднялся на борт самолета. К тому времени, когда самолет поднялся в воздух, ему стало плохо: его рвало, с него градом струился пот, ему стало тяжело дышать, и он лег в проходе. Его жена говорит, что по дороге в уфимскую больницу в карете скорой помощи его речь стала путаной и превратилась в бессвязные звуки.

Эта последовательность событий практически идентична той, что произошла с лидером российской оппозиции Алексеем Навальным более года спустя, в августе 2020 года. Bellingcat в сотрудничестве с изданием Insider и немецким журналом «Шпигель» предполагает, что Быкова отравил секретный отряд офицеров ФСБ, включая будущих отравителей Навального. В отчете Bellingcat документируется, как сотрудники ФСБ выслеживали господина Быкова, и делается вывод, что они могли незаметно нанести яд на его одежду, пока он отсутствовал в номере.

В Уфе Быков страдал такими же симптомами, что и Навальный. Позже его перевели из Уфы в московский неврологический институт, где он выздоровел. Причину отравления врачи так и не установили. В случае с Навальным последующие анализы за границей показали, что отряд отравителей использовал вещество, близкое по составу нервно-паралитическому яду «Новичок», целому классу химического оружия советских времен. Навальный, который сейчас находится в тюрьме и чья организация объявлена вне закона как «экстремистская», в четверг опубликовал новое расследование, обвинив российские власти в фальсификации медицинских отчетов и потребовав возбудить уголовное дело.

В случае с Быковым, говорит Bellingcat, если бы яд был тот же, он бы подействовал после того, как писатель оделся утром 16 апреля и отправился в аэропорт. Похоже, это еще одно покушение со стороны верных Путину российских спецслужб и вопиющее нарушение Конвенции о запрете химического оружия — международного договора, который Россия подписала и ратифицировала. Вот как Путин расправляется со своими критиками: подсылает убийц с «Новичком».
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2021 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Umberto EcoУмберто Эко

1

Невозможно его представить молодым человеком. Имидж Эко — пожилой, благообразный и благожелательный, состоявшийся и состоятельный, профессор и романист, в свободное от лекций время просвещающий публику газетными колонками о всякой всячине; эссеист, у которого есть ответы на все вопросы, поскольку он структуралист и во всём видит структуры. Французская мода на философа в газете больше почти нигде не прижилась — поскольку нигде больше не было философов, готовых писать на злобу дня, проповедовать в кафе или газете; в Италии эту нишу с наибольшим успехом заполнил Эко. Готовый высказываться по любому поводу, заниматься хоть семиотикой кухни, хоть семиотикой курения,— умевший прилагать методы «науки о знаковых системах» к любым областям культуры и политики, то есть обладавший универсальным ключом к тайнам мира, хотя вообще-то универсальный ключ называется отмычкой,— он был любимцем прессы, сам вид его был уютен, он выглядел единственным человеком, способным навести порядок во всё более неуютном мире.

Редкий писатель не пожелал бы себе такой судьбы: счастливый обладатель научного имени, автор бестселлеров, кумир соотечественников, оракул, к каждому слову которого прислушивались, беллетрист, нашедший компромисс между массовым и элитарным, с серьёзнейшими научными методами подходивший к анализу самого что ни на есть трэша (хотя романы Флеминга о Джеймсе Бонде не такой уж трэш — но, в общем, никак не большая литература). Придумал это не он — ещё Чуковский начал писать о механизмах успеха (и отчасти о секретах композиции) «Пинкертона и пинкертоновщины». Тут и лежит проблема: Корней Чуковский, такой же любимец советской публики пятидесятых-шестидесятых, был глубоко несчастным человеком, одной из трагичнейших фигур литературного процесса. И дело было не только в том, что советская власть обнуляла все его просветительские затеи, оболванивая гораздо эффектней, чем он просвещал (наше время показало, что просветительские и гуманизаторские усилия нескольких поколений уничтожаются несколькими месяцами интенсивной пропагандистской обработки, да, собственно, подобные результаты в последние два века демонстрировались не раз). Дело в том, что самого Чуковского, по выражению любимой им Новеллы Матвеевой, успешно запихнули в колыбель, совершенно оттеснив его как критика и литературоведа, а это было главным его занятием. Детский поэт, дедушка Корней, и скажи спасибо, что уцелел. (С Маршаком, первоклассным лирическим поэтом и теоретиком литературы, поступили так же; он не зря писал о детях, их главных защитниках, но они же и главные собственники, добавим мы). С Эко получилось примерно так же: его превратили в эссеиста, отвечающего на все вопросы, и автора поп-романов о серьёзном, причём сам жанр как бы исключал вдумчивое отношение к ним. Такова судьба любого искателя компромиссов — между толпой и одиночками, народом и интеллигенцией, элитарным и массовым; в лучшем случае тебя не будут толком понимать ни те, ни эти, а в худшем — как показано в романе Петрушевской «Номер один»,— голос толпы окажется громче, и она тебя присвоит. Впрочем, «Остров Крым» Аксёнова повествует о том же.

Строго научные заслуги Эко не волновали обывателя, главного потребителя газетных статей; заслуги, кстати, были, учёный он первоклассный, но не надо принижать гуманитарные науки — в них серьёзно разбирается никак не больше народу, нежели в квантовой теории. Осведомлённость в этой области проще имитируется — о семиотике или этике рассуждает с умным видом куда больше народу, чем о теории струн, о Хайдеггере говорят охотней, чем о Гейзенберге, хотя первый ничуть не проще. Мы не будем здесь имитировать посвященность — хотя в силу некоторого знакомства с филологическими науками я могу оценить и «Поэтики Джойса» (именно так, во множественном числе), и «Трактат по общей семиотике». Мне импонирует нежелание Эко воспринимать структурализм как новую религию, то есть обнаруживать структуры в природе (хотя сам я в силу своей религиозности как раз люблю поиграть с идеей антропоморфности земного шара, со спиной в России и членом на мысе Горн). Мне нравится его смирение — то есть отказ от тотальной классификации мира, на которую так надеялись молодые гении времён «структуралистской бури и натиска», как называет Жолковский рубеж пятидесятых-шестидесятых; Эко признавал, что мир переусложнился, что один человеческий разум не может вместить новейшие достижения гуманитарного и негуманитарного знания, а потому «любую классификацию следует признать опрометчивой» (подозреваю, что Отто Вейнингер застрелился, именно поняв, что мир не желает укладываться ни в одну схему — особенно в деление на самостоятельное и подчинённое, которую он было так успешно построил).

Мы будем говорить прежде всего о романах Эко, потому что они-то в первую очередь и делают его трагической фигурой. Он своим опытом доказывает, что автор, надеющийся примирить элитарное и массовое, не попадёт ни в одну аудиторию. Для элитарной Эко слишком заигрывает с паралитературой, технологиями медиа, обывательскими мифами,— то есть разрушает наш постамент; для массовой он слишком серьёзен и глобален, обывателю вполне хватает Дэна Брауна, который хоть и на чистом сливочном масле, с серьёзной проработкой тем и грамотным строительством интриги, занимается всеми его темами, прилежно идёт за ним по следу — и не грузит читателя переизбытком фактов и концепций. Эко считали постмодернистом, хотя сам он понимал постмодернизм довольно своеобразно (числил, например, по этому разряду «Поминки по Финнегану» — книгу, которую вряд ли кто из массовой аудитории вообще открывал). Считается, что постмодернизм снимает бинарные оппозиции, своеобразно примиряя их, и экспериментирует с самыми массовыми жанрами; жизненная практика показала, что эти оппозиции в принципе неснимаемы, что они в природе человека, и кто играет на двух полях — проигрывает на обоих. Романы Эко остались в конце концов так и не понятыми — интеллектуалы не хотят, чтобы их низводили до уровня бондианы, а массы не готовы к серьёзным переживаниям, они хотят, чтобы их ласкали и щекотали. Писатель для всех оказывается автором ни для кого,— и в результате самым популярным произведением Эко остаётся «Имя розы», не потому, что его перечитывают, а потому, что оно стало первым образчиком нового жанра.

Вообще есть такой парадокс — феномен первого романа: автор пишет его вполсилы, или верней, реализует не главный и не самый амбициозный свой замысел. Для главной книги нужен опыт, разгон, имя,— короче, стартовая площадка; между тем самым известным чаще всего остаётся именно этот первый шедевр, во всех отношениях соразмерный, а не монстр, получившийся в итоге главного эксперимента. Толстой для многих оставался автором «Детства-Отрочества-Юности», а «Война и мир», казалось этим читателям, испорчена философией плюс исторически недостоверна. Мелвилла знали до двадцатых годов двадцатого века как автора «Тайпи», а «Моби Дик» считался непропорциональным, разножанровым и тяжеловесно-философичным в ущерб сюжетной остроте. Фаулза миллионы любят за «Коллекционера», а уж никак не за «Волхва». Умберто Эко прославился «Именем розы», романом хорошим, но вот именно что обыкновенным,— тогда как смысл его жизни и работы был в «Маятнике Фуко», который на волне успеха «Имени розы» неплохо продаётся, но мало кем читается и понимается.

2

Но сперва — об «Имени розы», романе, благодаря которому в восьмидесятые годы прошлого века возникла в Европе мода на средневековье. Кроме этой моды, кроме обаяния древних манускриптов, эзотерических тайн, рыцарско-монашеских орденов,— в романе нет ничего особенного, собственно эковского; но именно с него началась карьера Дэна Брауна и повальная, гари-поттеровская по масштабам мода на квазинаучный исторический роман. Думаю, впрочем, что и Роулинг не без влияния Эко так увлекалась всяческой средневековой экзотикой, алхимией и архивами. Хотя и тут, как и в области балета, мы впереди планеты всей, потому что если бы на мировые языки был своевременно переведён роман Еремея Парнова «Ларец Марии Медичи», именно с него лепили бы все эти кальки. Там есть уже и катары, и современные продолжатели древних орденов, и цитаты из древних рукописей, и исторические флешбеки, и малопонятные стихи, указывающие на местоположение Священного Грааля,— средневековье вообще очень хорошая вещь, в нём можно обнаружить массу экзотических сюжетов и роковых тайн, один манускрипт Войнича чего стоит (и думаю, Эко написал бы о нём лучшую свою книгу, если бы всерьёз заинтересовался).

«Имя розы» создало шаблон просветительского романа, который в увлекательной форме знакомит читателя с историей церкви или военного дела; отсюда успех не только Брауна, у которого дым пожиже, но и Перес-Реверте, писателя вполне серьёзного. Конечно, кое-какие конспирологические романы на библейском, например, материале, с непременными персонажами вроде кабинетных учёных, разгадывающих древние детективы,— были и до того, был, например, мало кем замеченный и понятый роман Ирвина Уоллеса «Слово»,— но Эко писал лучше всех, очень изящно подражал средневековым образцам, и некоторые страницы «Имени розы» — например, любовный бред монаха, одержимого страстью к Мадонне, или история Адсона с юницей написаны просто на высшем уровне, с блеском не только стилизаторским (кто его может оценить, кроме специалистов?), но и просто литературным. Сама история уничтожения единственного экземпляра второй части «Поэтики» Аристотеля — якобы она была посвящена смеховой культуре, и уцелел от неё один абзац,— замечательно встроена в контекст раннего Возрождения, когда возвращение античности и расцвет гуманизма безумно пугали ортодоксов; есть у меня и личная причина любить эту книгу — главным злодеем сделан герой, похожий на Борхеса, а у меня к Борхесу, наряду с уважением, некоторая личная неприязнь как к самому живому из мёртворожденных литературных явлений. Там масса сюрпризов и весёлых намёков для понимающего читателя, сама идея назвать монаха-сыщика Вильгельмом Баскервильским (и рекомендовать на эту роль в экранизации главного Бонда всех времён Шона Коннери!) — очень мила. Название, расположенное по касательной к содержанию и намекавшее на множество концепций одновременно,— отдельное удовольствие, и именно это название указывает на истинный масштаб Эко как писателя. Но настоящей его удачей и главным свершением был второй роман, появившийся 8 лет спустя.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», 20 июня 2021 года




Любовное

Исполняется на мотив любимой песни всех разведчиков «Мгновения».


Прости, я не хочу любви простой,
Банальной, словно сельское застолие.
В ней сразу же рисуется застой,
Она почти привычка — и не более.

Чтоб ты своим красивым языком
Звала меня сварливым и пузатеньким,
Чтоб ты меня дразнила стариком,
Чтоб ты меня бранила маразматиком!

Чтоб не было сопливого «сю-сю»,
Чтоб было оговорено заранее,
Что скромную квартиру нашу всю
Разметили мы зонами влияния:

Себе возьмёшь ты спальню, молодёжь,
Для вас же эти штуки обязательны…
Сортир — за мной (на что ещё я гож?!),
Зато уж по ночам туда нельзя тебе.

Ругай меня, чтоб слышал стар и мал,
Что я тиран, бессовестней Америки,
Но чтобы я при этом понимал,
Что только для меня твои истерики.

Что для того лишь этот крокодил
Лютует, врёт, скребёт когтями по полу,
Чтоб я его сначала осадил.
Тогда я снисходительно похлопаю.

Как будто на меня тебе покласть,
Но лишь ко мне ты рвёшься всею тушею:
Ведь только это — подлинная страсть.
Включай свою Захарову, я слушаю.

Пускай твои «ату» и «улю-лю»
Разносятся и дома, и loin d’ici*,
Но если я небрежно похвалю,
Чтоб первой строчкой было это в «Яндексе»!

Чтоб все мои реченья и дела
Ругала ты, как лярва откровенная,
Но исподволь и день и ночь ждала,
Когда оно придёт, твоё мгновение.

Когда ж с тобою сяду я за стол,
Я чувствовать хочу, прошу прощения,
Что все твои понты и произвол
Не стоят часа нашего общения.

А после повторяй, что всё фигня,
Что я однополярщик, фрик и гадина,—
Но лишь люби меня. Люби меня.
Как мы — пиндосов.
Как Владимир — Байдена.


* Далеко отсюда (фр.), такая песенка про любовь.
berlin

Екатерина Кевхишвили (фотография)





«Русский пионер»Instagram» + «Facebook», 20.06.2021):

Пока Дмитрий Быков читает лекцию студентам, на Красной площади его колонку читает его жена Екатерина Кевхишвили. И читает так, как может только Дмитрий Быков. На одном дыхании.


андрей колесников («Facebook», 20.06.2021):

Как НЕ может даже Дмитрий Быков)





«Пионерские чтения», Красная площадь, 20 июня 2021 года