June 23rd, 2021

berlin

Фрагмент беседы Бориса Кутенкова с Анной Русс // «Современная литература», 22 июня 2021 года

Анна Русс: Sтoрис

<...>

— Я недавно делала опрос на Facebook, кто помнит какие мои тексты, и обнаружила, что мой образ у читателей — образ дерзкой девчонки, над чем-то там протестующей, хохмящей… Меня такой узнали на слэмах московских, такой запомнили и такой воспринимают. Сколько бы лет ни прошло, этого от меня подспудно ждут.

— Я, честно говоря, удивлён, что такой образ складывается у Ваших читателей: для меня Вы — поэт-психолог, поэт-врачеватель, тонко сканирующий разные экзистенциальные состояния. Но Дмитрий Быков ценит в Ваших стихах другое: «…когда среди тусовок неформальных я оценил её за ум и за — нормальность!» — пишет он в стихотворном посвящении, предпосланном Вашей книге. А как вообще получилось, что именно он написал предисловие? Его попросило издательство?

— Его попросило издательство, да. Он куратор этой серии, и он порекомендовал меня для неё. Я была польщена — даже не тем, что он там написал, хотя там тоже есть много лестного, — а просто тем, что он реально взял и написал предисловие в стихах ради меня. Это было чертовски приятно.

— Что Вы сами понимаете под «нормальностью» и «ненормальностью» поэта?

— Что бы ты ни писал, какие бы стихи ни были, — если они хорошие, то либо они по умолчанию нормальные, либо вообще такой категории быть не должно: они могут быть великими, прекрасными, смертельными, даже безумными, но не могут быть ненормальными. При этом поэт может быть совершенно отъехавшим человеком. Что касается определения Быкова, то, видимо, в это определение он вкладывал впечатления от общения со мной: я не была слишком ранимая, не была слишком агрессивная… Мне вообще кажется, что я ничего так ещё: смотрю на своих коллег-поэтов, на то, что происходит в их жизни, и радуюсь, что не отношусь к происходящему так серьёзно. Хотя и у меня тоже бывают приступы отчаяния: где мои рецензии, почему меня не читают! Но в целом у меня столько всего интересного в жизни происходит, что я могу позволить себе быть кем-то ещё, кроме как поэтом.

Быков в том же предисловии говорит о Вашей открытости читателю как о безусловном достоинстве и о том, что Вам помогла правильная школа — «песни и слэма». При этом о слэме в одном из интервью Вы отзываетесь довольно критично, как о понижении уровня. Вы согласны с Дмитрием Львовичем? И, кстати, — быть сложным поэтом в наше время — плохо, неправильно?

— Мне кажется, что слэм — это в принципе другой жанр. Он имеет отношение к поэзии, но между поэзией и теми текстами, которые мы читаем во время слэма, поставить знак равенства не всегда можно. У слэма есть свой инструментарий, свои техники, которые происходят помимо стиха: то есть то, что ты читаешь, то, что выбираешь, как себя позиционируешь… Когда появляется перформанс — это не просто стихи. И если говорить о том, как слэм влияет на написание стихов и на составление книги, — то влияет ровно настолько же, насколько любой другой опыт, связанный с литературой: например, работа критиком. Школа слэма — это когда ты умеешь очень быстро производить впечатление. А хорошее это впечатление или плохое — уже не так важно.

Эту книгу я выстраивала как выступление. Не уверена, что Быков говорил про это, но так тоже можно. Кстати, с ним мы и познакомились на слэме. Возможно, на него повлияло, опять же, именно первое впечатление.

<...>

Neanna Neruss («Facebook», 24.12.2018):

Разыскивается в Казани очень веселая компания на Новый Год. Есть квартирка и подрыв.





из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: А не приехать ли тебе на Новый год в Москву на Эхо? Новогодняя ночь в прямом эфире.

Neanna Neruss: Всей семьей?))

Дмитрий Львович Быков: Neanna Neruss а тебе есть где остановиться в столице? Ведь наверняка?

Neanna Neruss: Дмитрий Львович Быков конечно. Но меня не отпустят домочадцы в Москву. Так что шутки шутками.

Дмитрий Львович Быков: Neanna Neruss а по телефону в эфир выйдешь?

Neanna Neruss: Дмитрий Львович Быков вполне
berlin

#сынок





андрей @AndreyBykov1 («Twitter», 23.06.2021):

Пап,привет,как дела?
Нормально,как в школе?
Пап,привет,как дела?
Нормально,как в школе?
Пап,привет,как дела?
Нормально,как в школе?
Пап,привет,как дела?
Нормально,как в школе?

андрей @AndreyBykov1 Replying to @AndreyBykov1:

Пап,привет
Нормально,как
Пап,привет
Нормально,как
Пап,привет
Нормально,как
Папапапапапапапапапапа па-папа па-папа па-ПАПА ПРИВЕЕЕЕТ!
нормально,как нормально,как нормально,как ПРИВЕТ СЫНООООК!

андрей @AndreyBykov1 («Twitter», 23.06.2021):

я сын режиссёра юрия быкова

андрей @AndreyBykov1 («Twitter», 26.06.2021):

сука закрой рот у меня дед военный писатель василь быков

андрей @AndreyBykov1 («Twitter», 28.06.2021):

ты бы подумал прежде чем говорить такое племяннику ролана быкова

андрей @AndreyBykov1 («Twitter», 05.07.2021):

как меня зовут

андрей @AndreyBykov1 («Twitter», 09.07.2021):

я андрей быков и этим все сказано

андрей @AndreyBykov1 («Twitter», 09.07.2021):

а ведь меня хотели назвать яков. яков быков
berlin

bitsulin // «Instagram», 23 июня 2021 года

О ГЕРОЯХ СОВЕТСКОЙ ЭПОХИ

«Истребитель» Быкова — завершающая часть И-трилогии, ещё одна попытка автора объяснить себе и всему обществу советскую историю, ведь не может же быть, что бы всё это было зря?

Центральной идеей романа выбран феномен героев, как основы советской не только мифологии, но и жизни. Герои здесь, как можно догадаться из названия, лётчики (хотя есть у названия и второе, тоже вроде лежащее на поверхности значение, и истребителем здесь назван не только и не столько Сталин, сколько сам Советский союз как идея).

Герои выведены под вымышленными, но абсолютно прозрачными именами (Волчак — понятно, Чкалов, Канделаки — Коккинаки, и даже Стаханов фигурирует под несколько бьющим в лоб именем Стаканов, что стало для меня поводом прочесть его биографию и убедиться, что имя такое он получил не зря).

Объединяет все истории о героях фигура рассказчика, репортёра Бровмана (в реальности — Бронтмана), который был настоящим летописцем героических событий тех лет, он поднимался с пилотами на высоту и дрейфовал с полярниками во льдах, так что и сам стал приобрёл героический флёр (и всё же, конечно, это совсем другое, чем лётчики-испытатели, которые не просто идеальные люди, а будто бы уже и не люди вовсе).

Сами истории, каждая из них — отличное чтение, за которым, как видится, стоит внимательное изучение источников. И практически каждая из них завершается гибелью, будто у героев другого варианта судьбы и быть не может. Подвиг, как достижение вершины, а дальше куда? Надолго без движения не удержишься, медленно спускаться вниз — тоже вариант не для героев, вот и остаётся только последний полет.

А тех, кто выживет, впереди ждёт война, и после неё, а ещё скорее, после Гагаринского полёта, риторика в стране будет уже другой.

Наверное, есть люди, которым книги Быкова нравятся, и тем, кому нет — я ещё со школьных времён отношусь к первым, и «Истребитель» нисколько не разочаровывает, и вот это ощущение, когда закрываешь последнюю страницу, и накатывает такая тоска, как после лучших произведений классической литературы, оно тоже никуда не делось.
berlin

Huw William Davies // «Twitter», 23 июня 2021 года

Huw William Davies @huwwdavies («Twitter», 23.06.2021):

The epilogue in Dmitry Bykov's novel "June" is set on this day 80 years ago, so here's a thread containing the last few paragraphs of my translation of it. No spoiler alerts are needed because the characters in the epilogue don't play a central role in the novel...

The forest kept on deceiving Natasha. First, she came across a leaf that was pretending to be a beetle, then suddenly a butterfly flew up towards her, when there had been no sign of it just a moment ago. Then, via a narrow strip of woodland, they came out into a field, in which

Natasha promptly got lost. Her father could see where she was, needless to say, but from her perspective it felt as though no-one would ever find her now. There were tall stalks all around her, drinking in the rain that had recently fallen, and suddenly she came upon an array of

bellflowers, a vast bellflower kingdom. The bluebells that she was used to seeing in the yard were as nothing in comparison to these. Those ones were mere guests, whereas the ones here were hosts. There was no way of knowing where so many of them had come from, or who had planted

them. There were many different varieties — dark lilac, pale, and some that were almost light blue; they were floating in from all directions, and Natasha lost her way among them. They had no scent at all, but there was a bitter smell of grass and, for some reason, of honey, and

this honey aroma was carried by a wind that came from goodness knew where. It was as if the honey had dissolved directly into the wind. After that, the bellflowers ended and something yellow and captivating began, something very bright — her mother said it was probably

field mustard, but her father said it was yellow rocket cress. Whatever it was called, though, it had a definite smell, unlike the bellflowers, and Natasha walked a little further with this smell around her, until she reached some raspberry-, red-, and lilac-coloured flowers —

Natasha already knew that they were pinks, there were some like this outside Kosarev’s dacha. She had wanted to pick them, too, but had then decided to show them mercy. They were the most beautiful flowers of all. The butterflies here were different, not like the ones in the

forest: they were bigger and brighter, and one flew up right in front of her, a really extraordinary one, silvery-green in colour. Natasha had never seen any like this in her life, nor did she ever see one like it again, and she remembered its silver and green hues for the rest

of her life, as vividly as a dream. And afterwards, each time she told someone about this butterfly, they would all say the same thing: that one like that simply had no business being in the area, that it belonged in the jungle, and that it was a complete mystery that it had

happened to fly into that particular meadow, on that particular day.

The field then came to an end, and they came to a dusty road leading to a village. Her father put her on his shoulders once again. They walked along beside a pond, a long one that went on forever, then alongside a railway line. Her father promised to buy some steaming, freshly

drawn milk when they got to the village. She pictured some sort of steam made of milk — not just any old milk, but a curd-like milk that would taste sweet.

The road was deserted, there was no-one around. A strange brown bird was flying high in the sky above the field, screeching. Her mother would have said it was a baby hawk. Even the air here was completely different from the air in Moscow:

it was pure, and sounds carried a remarkably long way through it. A train roared past and Natasha waved at it. Its passengers were on their way to intriguing destinations, places that Natasha and her parents would one day visit too.

A fresh wave of that aroma of honey was in the air, now mingling with the hot smell of the train, the summer sleepers beneath the tracks, which smelled so reliable and businesslike, unlike any of the odours she could remember from the city — and it occurred to Natasha

that she couldn’t remember having ever felt as good as she did today, either, but that from now on she would doubtless feel as good as this lots of times.

When they entered the village, Lyonya was struck by the lack of people. There was no-one around to sell them any milk. He walked on a little further and saw that all the villagers were standing around a radio loudspeaker mounted on a tall yellow pillar.

The loudspeaker was playing joyful, upbeat military music, and the people were listening attentively to it for some reason; they were all rooted to the spot. Their faces all looked ashen, as if this were a dream; Lyonya had never seen faces like that before.

Nobody was saying anything, and there were no words coming from the loudspeaker either, there was nothing to go on at all save for the music; but he guessed what had happened.

Эпилог

<...>

Лес Наташу все время обманывал. То лист притворялся жуком, то бабочка вспархивала, а только что ее не было видно. Потом через узкую полоску леса они вышли в поле, в котором Наташа сразу потерялась. Само собой, отец ее видел, но ей казалось, что ее не найдет теперь никто. Вокруг были высокие стебли, напившиеся недавнего дождя, и вдруг начались колокольчики, огромное колокольное царство. Те колокольчики, что она видела во дворе, ни в какое сравнение не шли с этими. Те были гости, а эти тут хозяева. Непонятно, откуда их столько выросло, кто их сеял. Они были разные — густо-лиловые, бледные, почти голубые; они наплывали отовсюду, и Наташа среди них заблудилась. Они совсем не пахли, но горько пахло травой и почему-то медом, этот медовый запах приносил ветер непонятно откуда. Мед был прямо в этом ветре растворен. Дальше колокольчики кончились, и началось что-то желтое, восхитительное, очень яркое, — мать сказала, что это, наверное, горчица, а отец — что сурепка. Но как бы это ни называлось, оно-то и пахло, и в этом запахе Наташа прошла еще некоторое время, пока не начались малиновые, красные, лиловые — Наташа уже знала, что это полевые гвоздики, несколько таких росло у Косарева на даче. Она хотела и их сорвать, но потом пожалела. Они были самые красивые. Бабочки здесь были другие, не как в лесу, — больше и ярче, и одна взлетела прямо перед ней, совсем необыкновенная, серебристо-зеленая. Наташа еще никогда не видела таких, и потом тоже никогда не видела, и эту серебристо-зеленую она запомнила навсегда, с яркостью сна. И кому бы она ни рассказывала потом об этой бабочке, все говорили, что такой неоткуда было взяться, это какая-то из джунглей, и как она залетела в тот день, в тот луг, — непонятно.

Дальше поле кончалось, и начиналась пыльная дорога, ведущая в деревню. Отец снова взял ее на плечи. Пошли вдоль пруда, долгого, никак не кончавшегося, потом вдоль железной дороги. Отец обещал, что они купят парного молока. Наташа никогда еще не пила парного молока. Ей представлялось что-то вроде молочного пара, и притом не обычного молочного, а сладко-творожного вкуса.

Дорога была пустынна, никого не было. Высоко-высоко над полем летала и клекотала странная коричневатая птица. Мать сказала, что это ястребок. Воздух был тоже совсем не московский, все в нем слышалось особенно далеко и чисто. Прошумел поезд, и Наташа помахала ему. Люди ехали куда-то в необыкновенные места, куда и они все втроем поедут когда-нибудь. Снова теплой волной поплыл медовый запах, теперь уже смешанный с горячим запахом поезда, с летними шпалами, от которых пахло так надежно и деловито, как никогда и ничем не пахло в городе, — и Наташа подумала, что так хорошо ей тоже никогда еще не было, но теперь, конечно, будет много раз.

Когда они вошли в деревню, Леню поразило безлюдье. Молока купить было не у кого. Он прошел чуть подальше и увидел, что все стоят вокруг репродуктора на высоком желтом столбе. Репродуктор передавал радостную, бодрую военную музыку, и люди почему-то слушали ее, никто не расходился. Лица у всех были серые, как во сне, Леня никогда не видел таких. Никто не говорил, и репродуктор тоже ничего не говорил, вообще не было ничего, кроме музыки; но он догадался.
berlin

Дмитрий Быков (видео + фотография)

Дмитрий Быков


Презентация книги художника и режиссёра Дмитрия Крымова «Своими словами»

Книгу представляют писатель и публицист, литературный критик Дмитрий Быков и главный редактор издательства «Новое литературное обозрение» Ирина Прохорова.

// Московский драматический театр имени А.С.Пушкина, 23 июня 2021 года


Дмитрий Быков: Я постараюсь быть предельно краток, поскольку театр — не моя сфера. Но как литератор скажу уверенно, что, конечно, всем писателям и как бы писателям, тем не менее, Дмитрий Крымов сделал огромное одолжение, пойдя в режиссуру. [смех в зале] Значит, я могу уверенно сказать, что, как говорил Лев Толстой о Лермонтове, «если б этот мальчик прожил ещё десять лет, нам всем нечего было бы делать». Конечно, эта книга — великолепная рефлексия художника и режиссёра по поводу классического репертуара — читается гораздо лучше, чем бОльшая часть современной литературы. Я прекрасно понимаю, что чтение крымовских сценариев — это, по выражению Алексея Дидурова, «как если бы смотреть на скелет и быть уверенным, что это скелет красавицы». Конечно, это далеко не то, что мы видим и переживаем в театре. Это опять-таки замечание для господ-актёров. Но поскольку театр, как все мы знаем, в силу пандемии доживает свои последние дни… (и в ближайшее время мы все будем читать сценарии спектаклей, а не смотреть их) то это в общем как бы эскиз театра будущего, к которому мы теперь постепенно подходим. Вместо чтения… вместо просмотра спектакля, мы будем читать, вместо секса мы будем его воображать, вместо еды мы будем её обсуждать. И это высшая форма жизни — переход всего в слово. А я имею право всё это говорить, потому что Крымов сделал меня артистом. Как все люди, хоть как-то прикоснувшиеся к его театру, я посмотрел там как у него это делают другие, и решил, что я тоже так могу. Ну как Наталья Бондарчук, снявшаяся у Тарковского, решила, что она тоже может снимать кино, и как Николай Бурляев, снявшийся у него же, так решил, и Кайдановский… Все люди, поработавшие с Тарковским, начинали снимать кино. Точно так же все люди, сыгравшие у Крымова, выходят на сцену теперь уже регулярно. Это настоящее стихийное бедствие. Поэтому скажите мне спасибо за то, что бОльшую часть своей жизни я занимаюсь литературой. Иначе вам всем — артистам — вообще нечего было бы делать.